Лют Сбыныч со своими родичами посидели за столами ещё немного. Не ради хмельного веселья, как поняла Березеня — а показывая, что не собираются сбегать, едва отдав чужакам невесту.
Наконец Лют встал и буркнул прощальные слова, которые громко перевел Щукарь. И зашагал к ручью, огибая столы.
А уже на той стороне ручья, пока его люди перетаскивали возы из-под приданого, Лют Сбыныч поманил к себе Березеню. Сказал негромко:
— Нынче у меня переночуешь. А завтра мы опять сюда придем. К обеду, не раньше… Велемиру проведаем. И ты при мне будешь. Только заданье тебе дам. За ночь измысли такой обычай, по которому дочь замужнюю нужно навещать каждый день. Да обычай пусть будет пострашней. Чтобы этот Хрёрик не смел закрывать передо мной ворота! Поняла, сваха?
— Поняла, — выдавила Березеня.
И похолодела при мысли о том, что может встретиться с мужиком, велевшим ей явиться сюда завтра.
Лют Сбыныч, обрывая мысли Березени, бросил:
— Вот тебе. Заслужила.
Кошель, который Лют отцепил от пояса, до того был прикрыт плащом. Березеня приняла его, сложив ладони ковшом. При Люте развязывать и пересчитывать не решилась — но пальцами придавила.
Много дал, мелькнуло у неё. Гривен семь, не иначе.
— Спасибо, Лют Сбыныч. За щедрость твою благодарствую, — пробормотала Березеня.
Вслед за этим её кольнул стыд. Невеселой вышла свадьба, неведомо, что ждет Велемиру Лютишну — а заплатили так, словно она за князя её выдала!
— Щукарь, присмотри, чтобы сваха не потерялась, — сухо приказал Лют Сбыныч.
Затем он глянул поверх Березениной головы, давая знать, что разговор окончен.
Вот и вышло, что остаток ночи, вернувшись в город, Березеня продремала в богатом доме Люта. Опять не повидав своих.
А поутру, когда Березеня доедала на поварне кусок вчерашнего пирога, в ворота Лютового терема застучали. Да так отчаянно, словно весть плохую принесли.
Березеня расслышала этот стук с поварни. И сразу выскочила на высокое крыльцо, ежась от недобрых предчувствий. Углядела гридней из родни Сбыныча, скинувших ночной запор с калитки. А промеж них — какую-то худую девку, одетую в рванину.
— Меня чужане прислали, что в крепости за городом живут! — выпалила девка. — Они велят Льёту, сыну Сбьёна, идти к ним! Пусть, говорят, забирает дочь свою! Не по нраву она пришлась ярлу Хрёрику!
Березеня, успевшая скатиться с лестницы, похолодела. Судорожно оглянулась на крыльцо.
И точно — Лют Сбыныч уж вышел. Высился наверху, одетый в одни портки и белую рубаху. Простую, не запоясанную, точно с постели подхватился да прибежал…
— Не по нраву?! — рявкнул он сверху. — Добро. Уж я придумаю, как гостям нашим заморским угодить! Какую потеху им спроворить!
В этот миг в распахнутую калитку заскочил тощий парнишка. Ужом проскользнул меж гриднями — а те его не остановили. Словно знали в лицо.
Парень мигом взлетел по лестнице, ведущей наверх. Что-то зашептал на ухо Люту Сбынычу.
И глядя на то, как построжало лицо Люта, Березеня поняла — опять какая-то беда приключилась. Но уже не с Велемирой.
Лишь бы не пожар, кольнуло в уме. Да на моей стороне!
Она кинулась за ворота. Крутнулась на улице, тревожно оглядывая небо.
Позади, за её спиной, с высокого крыльца крикнул Лют:
— Коней седлайте! Щукарь, для Велемиры пусть заложат новый возок! Да сунь туда сваху. Возьмем с собой, вдруг пригодится. Только сперва глянем на княжий терем. Быстро съездим к нему и поскачем к свеям!
У Березени чуток отлегло от сердца. Стало быть, не пожар?
Она уже шагнула к калитке, когда со двора выскочил тощий парнишка, принесший Люту вести. Зыркнул на Березеню — и убежал к проулку, уходившему в сторону Княжьего конца.
Возок, везший Березеню, громко протарахтел колесами по расколотым напополам бревнам, устилавшим дорогу к княжьему двору. Затем остановился.
И Березеня из окошка возка увидела терем.
Громада его, увенчанная тесовой остроконечной крышей, возносила в небо целых четыре поверха.
А сейчас повсюду — по стенам в дырах окон, по забору из заостренных бревен, по воротам, даже по скату крыши — катались кости.
Катались и не падали. Будто липли к бревнам, перекатываясь по ним.
Кости вертелись по стенам как щепки, которых ветер гонит по пустырю.
И ещё бросилось в глаза Березене — все они катались попарно. Взад-вперед, влево-вправо. Безостановочно, размеренно.
Каждая пара костей огуливала свой кусок стены, словно очерченный для неё невидимыми резами. Так было до самого верха — кости крутились по стенам шевелящимся живым пологом.
Те, что перекатывались по крыше, снизу казались светлой неспокойной рябью.
Над княжьим двором от них стоял неумолчный костяной стук. Частый и дробный. Стук выпевал песню, сплетенную из мерного щелканья. Волосы Березени от неё зашевелились под платком…
А напротив терема уже выстроился люд новеградский. Мужики, детишки и бабы глазели на княжий двор, стоя цепью по ту сторону улицы.
Что-то маловато народу для такого дива, потрясенно решила Березеня, покосившись во второе окошко возка. Или не все зеваки успели об этом прознать?
— Кости-то человечьи! — громко крикнул один из гридней, гарцевавших на конях перед возком. — С ноги, где подлинней! По паре с каждого мертвяка взяли? Неужто с нашего погосту прикатили?
Он словно не боится этих костей, подумала Березеня.
Но возглас гридня придал ей смелости. Она, высунувшись в окошко, глянула вперед. Осознала — и кони под гриднями не просто так гарцуют. Злятся они. Чуют колдовское лихо?
Потом Березеня подивилась тому, что на княжьем дворе не слышно криков. За высоким забором никто не голосил. Хотя сидеть в тереме под костяным пологом — страшное дело. Особенно для баб.
Она сама наохалась бы. Или княгиня всем своим прислужницам рты заткнула? Услада хозяйка строгая, про то весь Новеград знает!
Над краем бревенчатого забора вдруг показался конец лестницы. Затем с той стороны высунулся мужик. С коротенькой бородкой, в дорогой запашной рубахе из красного сукна. Тут же изогнулся, подтянул со двора ещё одну лестницу, перекинул её на улицу…
— Здорово, Мечислав! — крикнул Лют Сбыныч. — А ты чего через засеку лезешь? Что, ворота открыть не можешь?
— Вот тебе и ужто! — рявкнул мужик, звавшийся Мечиславом. — Створки на ночь длинным засовом заложили. И калитку на запор заперли. А когда началось это непотребство, так засовы и не сдвинешь! Гридням, что пытались, руки костями чуть не размозжило! Трещотки эти костяные жерновами крутятся! Ни с топором к засовам не подобраться, ни с оглоблей!
— А вы их огоньком! — посоветовал Лют Сбыныч.
Мечислав, не ответив, скатился по лестнице на улицу. Буркнул, выхватывая топор, заткнутый за пояс:
— Может, хоть отсюда засов разрублю!
Он стремительно замахнулся. Взыграли литые мышцы, обтянутые рубахой густо-красного цвета — и длинный, сделанный клевцом топор врубился меж створок.
Даже сквозь костяной перестук Березеня расслышала, как утробно хрустнуло дерево.
Но тяжелые плахи, из которых были набраны створки, остались неподвижны. Так что кости продолжали безмятежно кататься по воротам.
— И с чего напасть такая приключилась? — вдруг резко спросил Лют Сбыныч.
Мечислав ещё раз рубанул топором. Затем крикнул, не оборачиваясь:
— А езжай-ка ты отсюда, Сбыныч! Ступай подобру-поздорову! Иначе не посмотрю, что ты матушке-княгине частые подаренья носишь. Что горностаями дорогу себе выстилаешь на торжища вятичей… езжай!
Лют Сбыныч, помедлив, махнул рукой — и Щукарь свистнул с облучка по-разбойничьи.
Кони, до этого тревожно прядавшие ушами, с места рванули вперед. Березеня снова затряслась в возке, тарахтевшем колесами по половинкам бревен.
На сердце у неё было тошно. Что за беда в Новеград пришла? Докуда она дотянется? Чем обернется для простого люда напасть из мертвяцких костей, облепивших княжий терем?
Защити нас, матушка-Мокошь, думала Березеня, упираясь ногами в пол — и вжимаясь спиной в стенку возка. Убереги от колдовских напастей с костями!
К крепости свеев они подкатили тем же путем, каким вчера привезли приданое. И так же, как вчера, гридни спустили с крыши возка доски — а затем перебросили их через ручей.
Перед воротами уже разбирали свадебные столы. Снятые столешницы тут же рубили на дрова.
Березеня выскочила из возка, который оставили у ручья. Метнулась вслед за гриднями, что правили вверх, объезжая работавших свеев.
Дядька Щукарь уже шагал впереди, держась за стремя одного из гридней.
А у самых ворот их поджидала Велемира Лютишна. И при виде её сердце у Березени захолонуло.
Зря она так вырядилась, безрадостно подумала Березеня, задыхаясь от подъема. Да ещё в первый день после свадьбы. Не всякий муж такое стерпит! Хотя…
Она ведь предупреждала этого Хрёрика-Рёрика, что Велемира — поляница? Предупреждала. Подлый свей знал, на ком женился! Или дело в другом? На Велемире больше нет белил и румян, и Хрёрик мог узнать в ней ту, над кем надругался. А потом он ухватился за первый повод для расставанья.
Сам Хрёрик, вчерашний муж, замер сбоку от Велемиры, держа ладонь на рукояти меча. Рядом высился его подручный — тот, что приходил на смотрины.
— Что ж ты, зять? — громыхнул впереди Лют Сбыныч. — Решил на одну ночь жену взять?
Складно сказано, мелькнуло у Березени. Наверно, купец не хуже свахи краснобаить умеет.
Велемира нахмурилась. Щукарь торопливо зачастил, переводя. А следом заговорил Хрёрик — неспешно, размеренно.
— Я женился, чтобы уложить на ложе жену, а не мужика, — перевел Щукарь его слова. — Женился, чтобы иметь бабу, которая займется бабьими делами в моем доме. Да приглядит за моим добром, одеждой и едой. А твоя дочь поутру натянула штаны и кинулась драться с моими людьми! Хотя до этого её никто и пальцем не тронул! Даже словом её не обидели, пока она сама не начала драку!
— Так тебя предупреждали! — пискнула Березеня, высунувшись из-за плеча Щукаря. — Я говорила, что ты на ратной девице женишься… не на скромнице из терема!
— Переведи ему это, — буркнул Лют, даже не взглянув на Березеню.
Щукарь снова затараторил.
Хрёрик не изменился в лице. Вокруг него начали собираться свеи — бросившие работу, чтобы поразвлечься, судя по ухмылкам.
— Ваша дева-воительница сама пожелала стать моей женой, — ответил Хрёрик. — Женой, а не воином в моей дружине. Она сама выпила свадебную чашу, я её не принуждал. Значит, и поступать должна как жена! Натяни она штаны, чтобы сразить врага в мое отсутствие — я бы первый её похвалил! Но все было не так. Твоя дочь меня опозорила. Если я её прощу, меня засмеют. Люди начнут спрашивать, когда я надену платья жены, раз она отобрала у меня штаны. И поэтому я с твоей дочерью расстаюсь, Льёт. От своего ложа до двери я её три раза уже довел. Каждый раз подводил к порогу при свидетелях. Отныне я не муж твоей дочери! Забирай свою Велмейру!
— Да и хрен с тобой, — неожиданно проворчал Лют Сбыныч. — Я и прежде не хотел её от себя отпускать. А тебе я ещё натяну шульни к носу! Этого не переводи, Щукарь. Лучше спроси его насчет приданого. Велемирка, ступай к возку!
Хрёрик, выслушав слова о приданом, заговорил опять неспешно, величаво. А Щукарь начал переводить.
— По нашему обычаю, если в расставании повинна жена, то она оставляет приданое мужу. Но я буду честен с тобой, Льёт сын Сибьёна. И верну все до последней белки…
Свеи, стоявшие вокруг, вдруг уставились в сторону. Словно разом потеряли интерес к Хрёрику и его тестю, теперь уже бывшему.
Березеня тоже обернулась.
Из перелесков внизу выкатился возок, за которым скакала тройка верховых. Через ручей возок переехал по доскам, что уложили гридни Люта.
Потом возок остановился. Из него выскочила дородная баба в богатой одежде, с ярким румянцем на щеках. И парень, одетый в рванину.
— Это что за ряженные? — проворчал Лют Сбыныч. — Щукарь, скажи зятьку, что наша сваха сейчас заберет драгоценные уборы Велемиры. Да пересчитает в них каждую жемчужину. Дочь, иди сюда! Этот мужик тебе теперь чужой!
Щукарь заговорил — а Березеня вдруг наткнулась взглядом на свея, который велел ей прийти сегодня к крепости.
Под его холодным взглядом она порадовалась, что не поленилась — и опять намазала лицо яйцом с золой. Загодя выпросив у Лютовой поварихи яйцо, якобы для снадобья от ломоты.
— Хорошо, пусть ваша баба идет и считает, — согласился Хрёрик.
Он повел головой. Столпившиеся сзади свеи раздались, вычистив проход к воротам.
И Березеня уже хотела шагнуть вперед, когда дородная баба, поднимавшаяся от подъехавшего возка, крикнула снизу:
— У нас товар, у вас купец! Здрав будь, сизый сокол Хрёрик! А и земля не видывала разумней воеводы, чем ты! И доблестней мужа! По делам тебе и награда будет! А от Мокоши-матушки — великое благоволение!
— Это же Ясеня, — удивленно пробормотал Щукарь. — Сваха, что о прошлом годе пыталась Велемиру…
Конь под Лютом Сбынычем всхрапнул, и Щукарь осекся. А Ясеня одышливо провозгласила:
— Добрую весть я тебе несу, соколик мой Хрёрик! Матушка-княгиня поразмыслила обо всем, и решила отдать Радомилу тебе в жены! Радуйся, ясен сокол! Нынче же женишься на княжне! Переводи, Курощуп!
Она на ходу пихнула локтем парня в рванине, шагавшего рядом с ней. Тот быстро заговорил на свейском наречии.
Лицо Хрёрика, до этого бесстрастное, вдруг перекосилось. Потом на нем проступил исступленный восторг.
Но тут из толпы выступил свей, приказавший Березене явиться к воротам. Крикнул:
— Это не есть правильно! Хрёрик уже взял одна ваша жена, и потом теперь выгнал её! Вот она! — Свей ткнул рукой в сторону Велемиры. — Хрёрик с ней игрался одну ночь и гнать! Скажи свой матушка-княгиня, пусть отдаст дочь мне! Я тоже ярл, и знатней Хрёрик! Моя мать — дочь конунг Аслунд Белый Рука! Мой отец — ярл Сварн Медвебойца! Дайте Радомила мне! Я отважный в бою, я каждый год приношу добыча! И в доме мой отец мне рады всегда! А Хрёрик не вернуться на родина, он бесчестить дочь один конунг! Скажи это матушка-княгиня, пусть знает!
Свей наконец смолк. Ясеня, карабкавшаяся по склону, замерла.
— А удружу-ка я зятьку, — проворчал Лют Сбыныч. — Щукарь! Толмачь с нашего на свейский! Все толмачь, что этот молодец сказал!
Щукарь заговорил.
…В той безумной радости, в которой пребывал Хрёрик, голоса людей, о чем-то болтавших, казались ему трелями соловья.
Хрёрик плавал в своем шальном счастье, с достоинством поджидая на вершине холма Йасене. Эту здешнюю бабу, которая должна ему сказать — где и когда он сможет забрать свою прекрасную невесту.
Свою Редмейлу. Редмейлу златокосую, ясноглазую, губы — немятая малина…
Потом до Хрёрика дошло, о чем сейчас говорит словенский толмач. Чьи речи он пересказывает.
В придачу ко всему, изгнанная им Велмейра отошла к отцу — и оттуда одарила его презрительным взглядом. Настолько презрительным, что у Хрёрика кровь прилила к лицу.
А воины, стоявшие вокруг, слушали слова Аскольда в переводе словена.
Наконец толмач замолчал.
И наступила тишина.
Хрупкая, ломкая.
Радость Хрёрика внезапно обернулась черной яростью. Йасене, застывшая на полдороге, что-то зашептала на ухо свейскому парнишке-рабу. Затем толкнула его к возку, и он побежал по склону.
— Топор мне, — негромко сказал Хрёрик.
Сбоку, из толпы воинов, ему протянули боевой топорик. Прихватив за обух, рукоятью вперед.
— Когда два мужика желают одну девку, — тягуче проговорил Хрёрик, глядя на Аскольда, — выбор у них один.
Наконец Лют встал и буркнул прощальные слова, которые громко перевел Щукарь. И зашагал к ручью, огибая столы.
А уже на той стороне ручья, пока его люди перетаскивали возы из-под приданого, Лют Сбыныч поманил к себе Березеню. Сказал негромко:
— Нынче у меня переночуешь. А завтра мы опять сюда придем. К обеду, не раньше… Велемиру проведаем. И ты при мне будешь. Только заданье тебе дам. За ночь измысли такой обычай, по которому дочь замужнюю нужно навещать каждый день. Да обычай пусть будет пострашней. Чтобы этот Хрёрик не смел закрывать передо мной ворота! Поняла, сваха?
— Поняла, — выдавила Березеня.
И похолодела при мысли о том, что может встретиться с мужиком, велевшим ей явиться сюда завтра.
Лют Сбыныч, обрывая мысли Березени, бросил:
— Вот тебе. Заслужила.
Кошель, который Лют отцепил от пояса, до того был прикрыт плащом. Березеня приняла его, сложив ладони ковшом. При Люте развязывать и пересчитывать не решилась — но пальцами придавила.
Много дал, мелькнуло у неё. Гривен семь, не иначе.
— Спасибо, Лют Сбыныч. За щедрость твою благодарствую, — пробормотала Березеня.
Вслед за этим её кольнул стыд. Невеселой вышла свадьба, неведомо, что ждет Велемиру Лютишну — а заплатили так, словно она за князя её выдала!
— Щукарь, присмотри, чтобы сваха не потерялась, — сухо приказал Лют Сбыныч.
Затем он глянул поверх Березениной головы, давая знать, что разговор окончен.
Вот и вышло, что остаток ночи, вернувшись в город, Березеня продремала в богатом доме Люта. Опять не повидав своих.
А поутру, когда Березеня доедала на поварне кусок вчерашнего пирога, в ворота Лютового терема застучали. Да так отчаянно, словно весть плохую принесли.
Березеня расслышала этот стук с поварни. И сразу выскочила на высокое крыльцо, ежась от недобрых предчувствий. Углядела гридней из родни Сбыныча, скинувших ночной запор с калитки. А промеж них — какую-то худую девку, одетую в рванину.
— Меня чужане прислали, что в крепости за городом живут! — выпалила девка. — Они велят Льёту, сыну Сбьёна, идти к ним! Пусть, говорят, забирает дочь свою! Не по нраву она пришлась ярлу Хрёрику!
Березеня, успевшая скатиться с лестницы, похолодела. Судорожно оглянулась на крыльцо.
И точно — Лют Сбыныч уж вышел. Высился наверху, одетый в одни портки и белую рубаху. Простую, не запоясанную, точно с постели подхватился да прибежал…
— Не по нраву?! — рявкнул он сверху. — Добро. Уж я придумаю, как гостям нашим заморским угодить! Какую потеху им спроворить!
В этот миг в распахнутую калитку заскочил тощий парнишка. Ужом проскользнул меж гриднями — а те его не остановили. Словно знали в лицо.
Парень мигом взлетел по лестнице, ведущей наверх. Что-то зашептал на ухо Люту Сбынычу.
И глядя на то, как построжало лицо Люта, Березеня поняла — опять какая-то беда приключилась. Но уже не с Велемирой.
Лишь бы не пожар, кольнуло в уме. Да на моей стороне!
Она кинулась за ворота. Крутнулась на улице, тревожно оглядывая небо.
Позади, за её спиной, с высокого крыльца крикнул Лют:
— Коней седлайте! Щукарь, для Велемиры пусть заложат новый возок! Да сунь туда сваху. Возьмем с собой, вдруг пригодится. Только сперва глянем на княжий терем. Быстро съездим к нему и поскачем к свеям!
У Березени чуток отлегло от сердца. Стало быть, не пожар?
Она уже шагнула к калитке, когда со двора выскочил тощий парнишка, принесший Люту вести. Зыркнул на Березеню — и убежал к проулку, уходившему в сторону Княжьего конца.
***
Возок, везший Березеню, громко протарахтел колесами по расколотым напополам бревнам, устилавшим дорогу к княжьему двору. Затем остановился.
И Березеня из окошка возка увидела терем.
Громада его, увенчанная тесовой остроконечной крышей, возносила в небо целых четыре поверха.
А сейчас повсюду — по стенам в дырах окон, по забору из заостренных бревен, по воротам, даже по скату крыши — катались кости.
Катались и не падали. Будто липли к бревнам, перекатываясь по ним.
Кости вертелись по стенам как щепки, которых ветер гонит по пустырю.
И ещё бросилось в глаза Березене — все они катались попарно. Взад-вперед, влево-вправо. Безостановочно, размеренно.
Каждая пара костей огуливала свой кусок стены, словно очерченный для неё невидимыми резами. Так было до самого верха — кости крутились по стенам шевелящимся живым пологом.
Те, что перекатывались по крыше, снизу казались светлой неспокойной рябью.
Над княжьим двором от них стоял неумолчный костяной стук. Частый и дробный. Стук выпевал песню, сплетенную из мерного щелканья. Волосы Березени от неё зашевелились под платком…
А напротив терема уже выстроился люд новеградский. Мужики, детишки и бабы глазели на княжий двор, стоя цепью по ту сторону улицы.
Что-то маловато народу для такого дива, потрясенно решила Березеня, покосившись во второе окошко возка. Или не все зеваки успели об этом прознать?
— Кости-то человечьи! — громко крикнул один из гридней, гарцевавших на конях перед возком. — С ноги, где подлинней! По паре с каждого мертвяка взяли? Неужто с нашего погосту прикатили?
Он словно не боится этих костей, подумала Березеня.
Но возглас гридня придал ей смелости. Она, высунувшись в окошко, глянула вперед. Осознала — и кони под гриднями не просто так гарцуют. Злятся они. Чуют колдовское лихо?
Потом Березеня подивилась тому, что на княжьем дворе не слышно криков. За высоким забором никто не голосил. Хотя сидеть в тереме под костяным пологом — страшное дело. Особенно для баб.
Она сама наохалась бы. Или княгиня всем своим прислужницам рты заткнула? Услада хозяйка строгая, про то весь Новеград знает!
Над краем бревенчатого забора вдруг показался конец лестницы. Затем с той стороны высунулся мужик. С коротенькой бородкой, в дорогой запашной рубахе из красного сукна. Тут же изогнулся, подтянул со двора ещё одну лестницу, перекинул её на улицу…
— Здорово, Мечислав! — крикнул Лют Сбыныч. — А ты чего через засеку лезешь? Что, ворота открыть не можешь?
— Вот тебе и ужто! — рявкнул мужик, звавшийся Мечиславом. — Створки на ночь длинным засовом заложили. И калитку на запор заперли. А когда началось это непотребство, так засовы и не сдвинешь! Гридням, что пытались, руки костями чуть не размозжило! Трещотки эти костяные жерновами крутятся! Ни с топором к засовам не подобраться, ни с оглоблей!
— А вы их огоньком! — посоветовал Лют Сбыныч.
Мечислав, не ответив, скатился по лестнице на улицу. Буркнул, выхватывая топор, заткнутый за пояс:
— Может, хоть отсюда засов разрублю!
Он стремительно замахнулся. Взыграли литые мышцы, обтянутые рубахой густо-красного цвета — и длинный, сделанный клевцом топор врубился меж створок.
Даже сквозь костяной перестук Березеня расслышала, как утробно хрустнуло дерево.
Но тяжелые плахи, из которых были набраны створки, остались неподвижны. Так что кости продолжали безмятежно кататься по воротам.
— И с чего напасть такая приключилась? — вдруг резко спросил Лют Сбыныч.
Мечислав ещё раз рубанул топором. Затем крикнул, не оборачиваясь:
— А езжай-ка ты отсюда, Сбыныч! Ступай подобру-поздорову! Иначе не посмотрю, что ты матушке-княгине частые подаренья носишь. Что горностаями дорогу себе выстилаешь на торжища вятичей… езжай!
Лют Сбыныч, помедлив, махнул рукой — и Щукарь свистнул с облучка по-разбойничьи.
Кони, до этого тревожно прядавшие ушами, с места рванули вперед. Березеня снова затряслась в возке, тарахтевшем колесами по половинкам бревен.
На сердце у неё было тошно. Что за беда в Новеград пришла? Докуда она дотянется? Чем обернется для простого люда напасть из мертвяцких костей, облепивших княжий терем?
Защити нас, матушка-Мокошь, думала Березеня, упираясь ногами в пол — и вжимаясь спиной в стенку возка. Убереги от колдовских напастей с костями!
***
К крепости свеев они подкатили тем же путем, каким вчера привезли приданое. И так же, как вчера, гридни спустили с крыши возка доски — а затем перебросили их через ручей.
Перед воротами уже разбирали свадебные столы. Снятые столешницы тут же рубили на дрова.
Березеня выскочила из возка, который оставили у ручья. Метнулась вслед за гриднями, что правили вверх, объезжая работавших свеев.
Дядька Щукарь уже шагал впереди, держась за стремя одного из гридней.
А у самых ворот их поджидала Велемира Лютишна. И при виде её сердце у Березени захолонуло.
Зря она так вырядилась, безрадостно подумала Березеня, задыхаясь от подъема. Да ещё в первый день после свадьбы. Не всякий муж такое стерпит! Хотя…
Она ведь предупреждала этого Хрёрика-Рёрика, что Велемира — поляница? Предупреждала. Подлый свей знал, на ком женился! Или дело в другом? На Велемире больше нет белил и румян, и Хрёрик мог узнать в ней ту, над кем надругался. А потом он ухватился за первый повод для расставанья.
Сам Хрёрик, вчерашний муж, замер сбоку от Велемиры, держа ладонь на рукояти меча. Рядом высился его подручный — тот, что приходил на смотрины.
— Что ж ты, зять? — громыхнул впереди Лют Сбыныч. — Решил на одну ночь жену взять?
Складно сказано, мелькнуло у Березени. Наверно, купец не хуже свахи краснобаить умеет.
Велемира нахмурилась. Щукарь торопливо зачастил, переводя. А следом заговорил Хрёрик — неспешно, размеренно.
— Я женился, чтобы уложить на ложе жену, а не мужика, — перевел Щукарь его слова. — Женился, чтобы иметь бабу, которая займется бабьими делами в моем доме. Да приглядит за моим добром, одеждой и едой. А твоя дочь поутру натянула штаны и кинулась драться с моими людьми! Хотя до этого её никто и пальцем не тронул! Даже словом её не обидели, пока она сама не начала драку!
— Так тебя предупреждали! — пискнула Березеня, высунувшись из-за плеча Щукаря. — Я говорила, что ты на ратной девице женишься… не на скромнице из терема!
— Переведи ему это, — буркнул Лют, даже не взглянув на Березеню.
Щукарь снова затараторил.
Хрёрик не изменился в лице. Вокруг него начали собираться свеи — бросившие работу, чтобы поразвлечься, судя по ухмылкам.
— Ваша дева-воительница сама пожелала стать моей женой, — ответил Хрёрик. — Женой, а не воином в моей дружине. Она сама выпила свадебную чашу, я её не принуждал. Значит, и поступать должна как жена! Натяни она штаны, чтобы сразить врага в мое отсутствие — я бы первый её похвалил! Но все было не так. Твоя дочь меня опозорила. Если я её прощу, меня засмеют. Люди начнут спрашивать, когда я надену платья жены, раз она отобрала у меня штаны. И поэтому я с твоей дочерью расстаюсь, Льёт. От своего ложа до двери я её три раза уже довел. Каждый раз подводил к порогу при свидетелях. Отныне я не муж твоей дочери! Забирай свою Велмейру!
— Да и хрен с тобой, — неожиданно проворчал Лют Сбыныч. — Я и прежде не хотел её от себя отпускать. А тебе я ещё натяну шульни к носу! Этого не переводи, Щукарь. Лучше спроси его насчет приданого. Велемирка, ступай к возку!
Хрёрик, выслушав слова о приданом, заговорил опять неспешно, величаво. А Щукарь начал переводить.
— По нашему обычаю, если в расставании повинна жена, то она оставляет приданое мужу. Но я буду честен с тобой, Льёт сын Сибьёна. И верну все до последней белки…
Свеи, стоявшие вокруг, вдруг уставились в сторону. Словно разом потеряли интерес к Хрёрику и его тестю, теперь уже бывшему.
Березеня тоже обернулась.
Из перелесков внизу выкатился возок, за которым скакала тройка верховых. Через ручей возок переехал по доскам, что уложили гридни Люта.
Потом возок остановился. Из него выскочила дородная баба в богатой одежде, с ярким румянцем на щеках. И парень, одетый в рванину.
— Это что за ряженные? — проворчал Лют Сбыныч. — Щукарь, скажи зятьку, что наша сваха сейчас заберет драгоценные уборы Велемиры. Да пересчитает в них каждую жемчужину. Дочь, иди сюда! Этот мужик тебе теперь чужой!
Щукарь заговорил — а Березеня вдруг наткнулась взглядом на свея, который велел ей прийти сегодня к крепости.
Под его холодным взглядом она порадовалась, что не поленилась — и опять намазала лицо яйцом с золой. Загодя выпросив у Лютовой поварихи яйцо, якобы для снадобья от ломоты.
— Хорошо, пусть ваша баба идет и считает, — согласился Хрёрик.
Он повел головой. Столпившиеся сзади свеи раздались, вычистив проход к воротам.
И Березеня уже хотела шагнуть вперед, когда дородная баба, поднимавшаяся от подъехавшего возка, крикнула снизу:
— У нас товар, у вас купец! Здрав будь, сизый сокол Хрёрик! А и земля не видывала разумней воеводы, чем ты! И доблестней мужа! По делам тебе и награда будет! А от Мокоши-матушки — великое благоволение!
— Это же Ясеня, — удивленно пробормотал Щукарь. — Сваха, что о прошлом годе пыталась Велемиру…
Конь под Лютом Сбынычем всхрапнул, и Щукарь осекся. А Ясеня одышливо провозгласила:
— Добрую весть я тебе несу, соколик мой Хрёрик! Матушка-княгиня поразмыслила обо всем, и решила отдать Радомилу тебе в жены! Радуйся, ясен сокол! Нынче же женишься на княжне! Переводи, Курощуп!
Она на ходу пихнула локтем парня в рванине, шагавшего рядом с ней. Тот быстро заговорил на свейском наречии.
Лицо Хрёрика, до этого бесстрастное, вдруг перекосилось. Потом на нем проступил исступленный восторг.
Но тут из толпы выступил свей, приказавший Березене явиться к воротам. Крикнул:
— Это не есть правильно! Хрёрик уже взял одна ваша жена, и потом теперь выгнал её! Вот она! — Свей ткнул рукой в сторону Велемиры. — Хрёрик с ней игрался одну ночь и гнать! Скажи свой матушка-княгиня, пусть отдаст дочь мне! Я тоже ярл, и знатней Хрёрик! Моя мать — дочь конунг Аслунд Белый Рука! Мой отец — ярл Сварн Медвебойца! Дайте Радомила мне! Я отважный в бою, я каждый год приношу добыча! И в доме мой отец мне рады всегда! А Хрёрик не вернуться на родина, он бесчестить дочь один конунг! Скажи это матушка-княгиня, пусть знает!
Свей наконец смолк. Ясеня, карабкавшаяся по склону, замерла.
— А удружу-ка я зятьку, — проворчал Лют Сбыныч. — Щукарь! Толмачь с нашего на свейский! Все толмачь, что этот молодец сказал!
Щукарь заговорил.
…В той безумной радости, в которой пребывал Хрёрик, голоса людей, о чем-то болтавших, казались ему трелями соловья.
Хрёрик плавал в своем шальном счастье, с достоинством поджидая на вершине холма Йасене. Эту здешнюю бабу, которая должна ему сказать — где и когда он сможет забрать свою прекрасную невесту.
Свою Редмейлу. Редмейлу златокосую, ясноглазую, губы — немятая малина…
Потом до Хрёрика дошло, о чем сейчас говорит словенский толмач. Чьи речи он пересказывает.
В придачу ко всему, изгнанная им Велмейра отошла к отцу — и оттуда одарила его презрительным взглядом. Настолько презрительным, что у Хрёрика кровь прилила к лицу.
А воины, стоявшие вокруг, слушали слова Аскольда в переводе словена.
Наконец толмач замолчал.
И наступила тишина.
Хрупкая, ломкая.
Радость Хрёрика внезапно обернулась черной яростью. Йасене, застывшая на полдороге, что-то зашептала на ухо свейскому парнишке-рабу. Затем толкнула его к возку, и он побежал по склону.
— Топор мне, — негромко сказал Хрёрик.
Сбоку, из толпы воинов, ему протянули боевой топорик. Прихватив за обух, рукоятью вперед.
— Когда два мужика желают одну девку, — тягуче проговорил Хрёрик, глядя на Аскольда, — выбор у них один.
