Само время только пощербатило резные оградки на их крышах да и отступило, разочарованное. А уже среди них - явно позже - робко втиснулись по трое-четверо разноцветные, как корзинка с урожаем, разномастные деревянные домики.
- У каменных-то раньше сады были вокруг, - Явор указал на огромные полукруглые окна одного из них, теперь выходившие в узенький проулочек, где задирались два потрёпанных петуха. В проулке царил вечный сумрак из-за подвесного мостика, перекинутого с крыши на крышу. Да уж, наверняка не на такой вид из окна рассчитывал древний зодчий!
Они разглядывали эти сбившиеся в кучку дома, верёвки и мостики, из-за которых сверху Изум был похож на огромный ткацкий станок. Изумлённо глядели на тощих белых коров, слонявшихся по улицам: их рога на вытянувшихся, будто бы вечно усталых мордах были подобны изящному золотому полумесяцу, точь-в-точь как у божественного бычка из Абадру. И на кучу-малу городских ребятишек, и на цветастые вывески над лавками, и на жриц в красных одеждах – когда ветер раздувал их одежды, они становились похожи на летящие фонарики. А потом от пестроты здешних земель стали слипаться глаза и тяжелеть веки, сливались в мягкую колыбельную детские считалочки, скрип верёвок и звон колокольцев на проезжающих телегах. И когда хозяйка гостиницы отворила дверь и вошла, чтобы поставить тяжёлый железный поднос с чаем, девочки уже видели десятый сон, свернувшись крепко, как котята, среди подушек.
Оставив свою ношу, она на цыпочках повернулась, чтоб выйти из комнаты. Но перед этим Явор, к которому никак не шла благословенная дрёма, услышал шуршание и тихое звяканье.
- Даже деньги не спрятали, божьи олухи, - женщина заметила небрежно брошенный кошелёк и остановилась, чтобы закрутить завязки пышным двойным бантом, - спасибо небесам, что я такая честная!
Бесшумно закрыла за собою дверь и уже в коридоре довольно добавила:
- А спят они, хоть и чужеземцы, по-нашему. Хорошо, правильно спят, как оно и надобно в Изуме!
Когда она зашла в следующий раз, разгоняя надвигающийся сумрак длинноносой медной лампой, они всё ещё спали, и хозяйка с неодобрением посмотрела на по-прежнему полные чашки остывшего чая, подёрнутого белой плёнкой молока. Ведь и корицы положила, и самого дорогого лесного мёду влила от души – эх, а можно было обойтись и бурой патокой.
- Ну, простите, гости мои милые, а придётся вас разбудить! Уж час вечерний, время закрывать окна!
Под бархатной накидкой в углу пряталось что-то, что друзья приняли за скособочившуюся полку – и вешать стыдно, и выбросить жалко. Но сейчас маленькие белые ладошки хозяйки скинули ткань, и постояльцы увидели деревянный ставень, такой широкий и надёжный, что мог бы послужить плотом для морского народца. Ребята едва успели выглянуть на улицу, разом опустевшую – только соседка в полосатом платке затягивала в дверь норовистую козу – как окно тут же было закрыто. Под невинными на вид занавесками скрывались тяжёлые кованые скобы, и не подумали ещё ребята предложить госпоже свою помощь, как она уже приладила ставень и задвинула маленькие засовы по четырём углам. На последнем, верхнем, она задержалась: щёлкнул, заглатывая дужку, замочек, и женщина привычным жестом нанизала ключ на широкое медное кольцо, где уже позвякивали с две дюжины таких же. Задёрнула занавески и погладила ткань, смахивая невидимую пыль.
И как это понимать – они заперты! Безо всяких объяснений! Явор с нежностью вспомнил вечер, проведённый в гостинице у Германа – несмотря на недостаток подушечек, там было гораздо уютней. И дело не в чужестранных обычаях: вот, скажем, там его спутницы даже запускали пальцы в тарелку, норовя ухватить кусочки полакомей. Он был готов спорить, здесь они так привередничать не решатся: тётушка знала, что и как следовало делать правильно. В другое, жестокое, допотопное время она могла бы стать царедворцем, и не поясе у неё болталась бы связка не ключей – отрубленных пальцев чересчур небрежных писцов!
Но сейчас она была всего лишь хозяйкой гостиницы и только тем и грешила, что тратила деньги утомлённых путников на чучела птиц и костяные напёрстки. Так что Явор справился с робостью и спросил:
- Отчего закрываете, тётушка? Воздух такой свежий! И нам самое время прогуляться, город посмотреть.
Хозяйка засмеялась низким, обволакивающим смехом, словно услышала давно знакомую шутку. Но ничего не сказала. Потом, обвела взглядом гостей, и глаза её округлились.
- Да ты, значит, серьёзно, мальчик? Не знаю, откуда вы такие взялись, но у нас в Изуме после заката на улицу не выходят. Говорят, ночь у нас чёрная, как злодейская душа – или ещё горше, как слёзы предателя, ежели дождь пойдёт. - Она содрогнулась от удовольствия, смакуя зловещие сравнения, - И светильник гаснет, если…сами знаете: если повернёшь не туда…и скольких так речная корова языком слизнула – не перечесть. Так что спускайтесь – отужинаете, а прочее придётся отложить до завтра.
- Ну-ну, - добавила она, видя опечаленные лица постояльцев, - не будете же вы жаловаться, что проведёте долгий вечер в тепле и хорошей компании?
Она обвела их доброй, но строгой улыбкой, и выплыла из комнаты. Едва хозяйка ушла, Анабель открыла было рот, но Явор жестом приказал ей замолчать, показав себе на ухо, потом на дверь. И нарочито громко и бодро сказал:
- Ну, зато попробуете знаменитые здешние соленья. А, Лиза? Уж я-то знаю, охочи вы до необычной стряпни!
Лиза поняла, что хозяйка не торопится уходить от двери, и, чтобы произвести приятное впечатление – да и, по правде говоря, потому что и впрямь считала, что стоит проявить побольше благодарности, попав из лесу в хорошо обустроенный дом, - стала громко прихлёбывать холодный сладкий чай. Услышав скрип лестницы, друзья с облегчением вздохнули.
- Противная толстуха! Заперла нас, как будто так и надо! – тут же высказалась Анабель, - А если б Игг вздумалось поразмяться на ночь, мушек половить?
- Скорее уж поклевать ягодки с чужих огородов, правда, моя хорошая? – Явор почесал Игг там, где под перьями пряталась крошечная дырочка уха, - Тётушка, конечно, себе на уме, но должен признать, встретила она нас щедро.
- А что, тебе эти её слова не кажутся странными? – ядовито поинтересовалась девочка, - Сиди дома по ночам, не сверни «не туда»? А то, может, придёт серенький волчок? Или чем тебя в детстве пугали, бобрами?
- Ну, тут везде лес, - пожал плечами Сын Ячменя, нисколько не обижаясь, - злых духов полно, если уж они приноровились на них с бубенцами охотиться! Часто ты в лес ночами гулять ходишь?
- Эй, ты разговариваешь с ведьминой внучкой! Конечно, уж её-то луна чаще в лесу заставала, чем солнышко! – засмеялась Лиза, остужая разгорячившихся было спорщиков, - Но у нас в Кармине лесных духов нет. То есть, конечно, есть лесной народ, как моя мама, и всякая прозрачная мелочь-однодневка, но никто особых стрел на них не куёт. А если бы ковали – значит, были бы причины.
Лиза освоилась в гостинице гораздо быстрей своих спутников: у Анабель ещё недавно куры ночевали на голове, а уж про домик Явора, напоминавший забытую в уголке хлебницы горбушку, и говорить нечего. Путешествие в тесной каютке и последующие мытарства ничуть не исправили положение. Но Лиза – Лиза привыкла к высоким перинам, пахнущим мятой и лавандой, мягким тапочкам, резным подсвечникам и сотне других милых сердцу вещей, и только теперь, попав в обжитой дом и глотнув остывшего, но сладкого и пряного чаю, она поняла, как соскучилась по ним всем. Так что она каким-то чудом нашла стеклянный прибор для умывания, такой прозрачный, что в вечернем свете казался забытой тенью на стене, и теперь приводила себя в порядок, стараясь расчесать волосы так, чтоб не слишком бросалась в глаза отрезанная прядь.
- Уффф! – Лиза набрала воды в горсть и опустила в неё лицо. Холод ущипнул за щёки, но когда она отняла руки, мир стал свежим и ярким, а Явор невольно улыбнулся, увидев, что её глаза опять сияют, как пастилки из жжёного сахара, - Как хорошо будет снова надеть платье! А ведь хозяйка, кажется, говорила что-то про полагающуюся нам травяную ванну и хороший кусок пемзы! Нельзя оставаться здесь слишком долго, а то потом ведь не заставите меня продолжить путь!
- Этих бубенцов, сказал Ашдам, уж больше не делают, - Лизино веселье понемногу передавалось Анабель, и как всегда запоздало проснулся стыд: ни за что ни про что же набросилась на Явора! И вялый спор она продолжила разве что из упрямства.
- В городе ты и настреляешь немного: может, это дух прошёл, а может, соседу твоему не спится! Вот и сочли за лучшее не выходить!
- А ставни-то зачем?
- Для дураков-путешественников?..
Умывшись, переодевшись и попытавшись придать себе какой-никакой приличный вид, они гуськом спустились по лестнице…и попали в настоящий хоровод! Здесь сидели купцы: втайне они были рады-радёшеньки изумскому обычаю запирать ставни, ведь так хоть на день они могли оставить заботы о сохранности своего товара и всласть отдохнуть. Сидели немногочисленные то ли путники, то ли паломники, застигнутые сумерками на здешних разноцветных улицах: комнаты им не полагалось, и они полулежали тут же, опершись на свои коробки и мешки, и курили, выпуская белые колечки дыма. У входной двери переступала с ноги на ногу белая козочка, а рядом сидела её маленькая хозяйка, нашёптывая ей в ухо утешительные слова, - забрела из соседней деревни да не успела вернуться. Девочке, ожидавшей было взбучки, скоро нашёлся стакан тёплого молока и печенье, а козе – пучок вчерашней подвявшей ботвы, и когда она опустила морду к лакомству, друзья увидели три блестящих рога, толстых и гладких, как ростки гиацинта, прорезывающиеся у неё изо лба. Они пристально уставились на девочку: может, и та окажется волшебной, на худой конец хвостатой или слепой? Но она только сосредоточенно жевала печенье, поводя молочными «усами», - обычный ребёнок!
- Что скажут про гостиницу с голодными постояльцами? – объяснила хозяйка, но Явор-то знал, что для неё просто нет большего удовольствия, чем быть добродетельной.
И всё же львиную долю посетителей составляла хитрая изумская молодёжь, недурно использовавшая запрет на ночные прогулки: темнота нечаянно «застигала» их у дверей гостиницы, где они и были вынуждены проводить время до утра с друзьями под звуки свирелей и маленьких обшитых ракушками барабанчиков. Смуглые руки то и дело тянулись к мискам калёного гороха и сливочной помадки, одни смеялись, другие украдкой бросали жаркие влюблённые взгляды, а кое-кто, не утерпев, вскакивал и проходился по залу в танце, огибая лежащих в полудрёме паломников и заставляя почтенных купчих стучать каблучками в такт. Анабель огляделась и присвистнула, впервые признавая силу госпожи хозяйки: у кого другого дело кончилось бы диким разгулом, после которого пришлось бы ещё долго разнимать дерущихся, утешать обиженных и склеивать разбитые чашки, но под бдительным надзором тётушки ночь превратилась в волнующий, но невинный праздник, с которого и самый последний бедняк не уйдёт расстроенным.
Вот в очередной раз раздалась нежная птичья песенка свирели, и шуточный соперник – юноши в землях Хунти оказались не дураки позадирать друг друга – не утерпел и крикнул:
- Эх, Мохан, робкий ты соловей! Завтра на площади, говорят, будут выступать заезжие музыканты! Так сходил бы поучился новым песням!
Мохан пытался было возражать, но самого его так заинтересовала эта новость, что скоро он махнул рукой. И вот уж вся гостиница бурлила обсуждениями: что за гости? Откуда? Какими судьбами в Изуме? В здешние глухие места нечасто заезжали мастера своего дела, но в этот раз, клялся Моханов недруг, у них и цветные шатры, и повозки с норовистыми, мохноногими северными лошадьми – не какие-то оборванцы!
- Не оборванцы, говорите? Да они у Семиградских купцов в долговой кабале, - как бы ненароком обронила остроносая купчиха, - те из них все соки и выжимают!
- Ну да, что ещё могло заставить их сюда приехать, - разочарованно загалдела молодёжь.
- Проигрались, самое смешное, в «Путешествие Икела»! - продолжила купчиха, - Я и говорю: что за сумасшедший сядет с семиградцем играть в семиградскую же игру. Они и в деле крючкотворы, и на отдыхе! Семиградец – он и во сне плутует, хитрый змей!
Все снова зашумели, соглашаясь, что житель Хунти честней семиградца в три раза – а потом и что градоуправление здесь справедливей, и богов чтут лучше, и дети смышлёней, а молодёжь отважней, и хлеб вкуснее, и розы цветут пышней…здесь друзьям стало скучно вслушиваться в разговор. Лиза умоляюще посмотрела на Анабель.
- Что?! – не выдержала та, пытаясь рассердиться на подругу, но никак не получалось.
- Ну хоть здесь, за тридевять земель, давай сходим на музыкантов посмотрим! – поканючила Лиза, - Подумай, какие бедняги, трудятся на противных семиградцев! И мы могли бы, если б не улизнули! А мы им монеток подкинем – и поможем немного!
- Ну нет!
- Вы чего спорите? – втянулся в беседу Явор, - хотите на музыкантов посмотреть? Да и я не прочь! Здесь такой народ музыкальный: что ни имя, то мелодия, у лестницы каждая ступенька поскрипывает: заметили, мы когда втроём в нашу комнатку поднимались, всё равно что песенку сыграли? Не говоря уж о свирелях: у каждого она за пазухой! Так что если музыканты вздумали их удивить, им придётся постараться!
- Тебе-то на что музыка? – угрюмо спросила Анабель, - ты и танцевать-то не умеешь.
- Не умею, так научусь! - пылко возразил Явор.
- А вот коли станцуешь кружок с этими молодцами, так и быть, пойду с вами завтра на площадь!
- По рукам! – глядя на просветлевшее лицо Лизы, пообещал Сын Ячменя.
Дожидаясь отмашки, Явор нервно выбивал пальцами дробь по столу: звук такой громкий и сочный, с каким стучат чётки у вдохновенного жреца. Но как только призывно, медленно, собираясь с силами, заиграла свирель, он встал вместе со здешними юношами: тётушка только открыла густо накрашенный рот, а оставшиеся за столами захлопали, одобряя смелость чужеземца.
- Эй! Эй! Тут сноровка нужна, выдержишь? – осторожно попытал счастье какой-то остряк, а увидев, что Явор нисколько не обижается, и другие принялись его добродушно подзуживать. Поддразнивали, что он слишком бледный: среди чайно-золотых товарищей по пляске он и впрямь казался худым и белым – чудом сбежавшим узником. Смеялись, что он, наверное, учёный книжник, а мотыгу и не поднимал никогда. Ну, тут уж Явор заливисто смеялся в ответ:
- Да я в поле, можно сказать, родился! – и эта нехитрая шутка была для него втрое смешней, ведь только он и знал, насколько близко к правде подобрался.
Кричали, что северяне толком и танцевать не умеют: сидят дома всю зиму, оттого у них ноги косолапые! Распалившемуся Сыну Ячменя и здесь было, что ответить:
- С таким пылом танцевать, как у нас после долгой зимы, без ума от радости, босыми ногами в грязи, вы, балованные южане, ни в жизнь не сможете! – и он даже почувствовал себя причастным к шумным деревенским сборищам, хоть и обходил их всегда за три версты. Нет, в этот миг он верил, что парнишка из увитого плющом дома был завсегдатаем весенних плясок, что это он подкидывал девушек в небо и ходил колесом!
- У каменных-то раньше сады были вокруг, - Явор указал на огромные полукруглые окна одного из них, теперь выходившие в узенький проулочек, где задирались два потрёпанных петуха. В проулке царил вечный сумрак из-за подвесного мостика, перекинутого с крыши на крышу. Да уж, наверняка не на такой вид из окна рассчитывал древний зодчий!
Они разглядывали эти сбившиеся в кучку дома, верёвки и мостики, из-за которых сверху Изум был похож на огромный ткацкий станок. Изумлённо глядели на тощих белых коров, слонявшихся по улицам: их рога на вытянувшихся, будто бы вечно усталых мордах были подобны изящному золотому полумесяцу, точь-в-точь как у божественного бычка из Абадру. И на кучу-малу городских ребятишек, и на цветастые вывески над лавками, и на жриц в красных одеждах – когда ветер раздувал их одежды, они становились похожи на летящие фонарики. А потом от пестроты здешних земель стали слипаться глаза и тяжелеть веки, сливались в мягкую колыбельную детские считалочки, скрип верёвок и звон колокольцев на проезжающих телегах. И когда хозяйка гостиницы отворила дверь и вошла, чтобы поставить тяжёлый железный поднос с чаем, девочки уже видели десятый сон, свернувшись крепко, как котята, среди подушек.
Оставив свою ношу, она на цыпочках повернулась, чтоб выйти из комнаты. Но перед этим Явор, к которому никак не шла благословенная дрёма, услышал шуршание и тихое звяканье.
- Даже деньги не спрятали, божьи олухи, - женщина заметила небрежно брошенный кошелёк и остановилась, чтобы закрутить завязки пышным двойным бантом, - спасибо небесам, что я такая честная!
Бесшумно закрыла за собою дверь и уже в коридоре довольно добавила:
- А спят они, хоть и чужеземцы, по-нашему. Хорошо, правильно спят, как оно и надобно в Изуме!
Когда она зашла в следующий раз, разгоняя надвигающийся сумрак длинноносой медной лампой, они всё ещё спали, и хозяйка с неодобрением посмотрела на по-прежнему полные чашки остывшего чая, подёрнутого белой плёнкой молока. Ведь и корицы положила, и самого дорогого лесного мёду влила от души – эх, а можно было обойтись и бурой патокой.
- Ну, простите, гости мои милые, а придётся вас разбудить! Уж час вечерний, время закрывать окна!
Под бархатной накидкой в углу пряталось что-то, что друзья приняли за скособочившуюся полку – и вешать стыдно, и выбросить жалко. Но сейчас маленькие белые ладошки хозяйки скинули ткань, и постояльцы увидели деревянный ставень, такой широкий и надёжный, что мог бы послужить плотом для морского народца. Ребята едва успели выглянуть на улицу, разом опустевшую – только соседка в полосатом платке затягивала в дверь норовистую козу – как окно тут же было закрыто. Под невинными на вид занавесками скрывались тяжёлые кованые скобы, и не подумали ещё ребята предложить госпоже свою помощь, как она уже приладила ставень и задвинула маленькие засовы по четырём углам. На последнем, верхнем, она задержалась: щёлкнул, заглатывая дужку, замочек, и женщина привычным жестом нанизала ключ на широкое медное кольцо, где уже позвякивали с две дюжины таких же. Задёрнула занавески и погладила ткань, смахивая невидимую пыль.
И как это понимать – они заперты! Безо всяких объяснений! Явор с нежностью вспомнил вечер, проведённый в гостинице у Германа – несмотря на недостаток подушечек, там было гораздо уютней. И дело не в чужестранных обычаях: вот, скажем, там его спутницы даже запускали пальцы в тарелку, норовя ухватить кусочки полакомей. Он был готов спорить, здесь они так привередничать не решатся: тётушка знала, что и как следовало делать правильно. В другое, жестокое, допотопное время она могла бы стать царедворцем, и не поясе у неё болталась бы связка не ключей – отрубленных пальцев чересчур небрежных писцов!
Но сейчас она была всего лишь хозяйкой гостиницы и только тем и грешила, что тратила деньги утомлённых путников на чучела птиц и костяные напёрстки. Так что Явор справился с робостью и спросил:
- Отчего закрываете, тётушка? Воздух такой свежий! И нам самое время прогуляться, город посмотреть.
Хозяйка засмеялась низким, обволакивающим смехом, словно услышала давно знакомую шутку. Но ничего не сказала. Потом, обвела взглядом гостей, и глаза её округлились.
- Да ты, значит, серьёзно, мальчик? Не знаю, откуда вы такие взялись, но у нас в Изуме после заката на улицу не выходят. Говорят, ночь у нас чёрная, как злодейская душа – или ещё горше, как слёзы предателя, ежели дождь пойдёт. - Она содрогнулась от удовольствия, смакуя зловещие сравнения, - И светильник гаснет, если…сами знаете: если повернёшь не туда…и скольких так речная корова языком слизнула – не перечесть. Так что спускайтесь – отужинаете, а прочее придётся отложить до завтра.
- Ну-ну, - добавила она, видя опечаленные лица постояльцев, - не будете же вы жаловаться, что проведёте долгий вечер в тепле и хорошей компании?
Она обвела их доброй, но строгой улыбкой, и выплыла из комнаты. Едва хозяйка ушла, Анабель открыла было рот, но Явор жестом приказал ей замолчать, показав себе на ухо, потом на дверь. И нарочито громко и бодро сказал:
- Ну, зато попробуете знаменитые здешние соленья. А, Лиза? Уж я-то знаю, охочи вы до необычной стряпни!
Лиза поняла, что хозяйка не торопится уходить от двери, и, чтобы произвести приятное впечатление – да и, по правде говоря, потому что и впрямь считала, что стоит проявить побольше благодарности, попав из лесу в хорошо обустроенный дом, - стала громко прихлёбывать холодный сладкий чай. Услышав скрип лестницы, друзья с облегчением вздохнули.
- Противная толстуха! Заперла нас, как будто так и надо! – тут же высказалась Анабель, - А если б Игг вздумалось поразмяться на ночь, мушек половить?
- Скорее уж поклевать ягодки с чужих огородов, правда, моя хорошая? – Явор почесал Игг там, где под перьями пряталась крошечная дырочка уха, - Тётушка, конечно, себе на уме, но должен признать, встретила она нас щедро.
- А что, тебе эти её слова не кажутся странными? – ядовито поинтересовалась девочка, - Сиди дома по ночам, не сверни «не туда»? А то, может, придёт серенький волчок? Или чем тебя в детстве пугали, бобрами?
- Ну, тут везде лес, - пожал плечами Сын Ячменя, нисколько не обижаясь, - злых духов полно, если уж они приноровились на них с бубенцами охотиться! Часто ты в лес ночами гулять ходишь?
- Эй, ты разговариваешь с ведьминой внучкой! Конечно, уж её-то луна чаще в лесу заставала, чем солнышко! – засмеялась Лиза, остужая разгорячившихся было спорщиков, - Но у нас в Кармине лесных духов нет. То есть, конечно, есть лесной народ, как моя мама, и всякая прозрачная мелочь-однодневка, но никто особых стрел на них не куёт. А если бы ковали – значит, были бы причины.
Лиза освоилась в гостинице гораздо быстрей своих спутников: у Анабель ещё недавно куры ночевали на голове, а уж про домик Явора, напоминавший забытую в уголке хлебницы горбушку, и говорить нечего. Путешествие в тесной каютке и последующие мытарства ничуть не исправили положение. Но Лиза – Лиза привыкла к высоким перинам, пахнущим мятой и лавандой, мягким тапочкам, резным подсвечникам и сотне других милых сердцу вещей, и только теперь, попав в обжитой дом и глотнув остывшего, но сладкого и пряного чаю, она поняла, как соскучилась по ним всем. Так что она каким-то чудом нашла стеклянный прибор для умывания, такой прозрачный, что в вечернем свете казался забытой тенью на стене, и теперь приводила себя в порядок, стараясь расчесать волосы так, чтоб не слишком бросалась в глаза отрезанная прядь.
- Уффф! – Лиза набрала воды в горсть и опустила в неё лицо. Холод ущипнул за щёки, но когда она отняла руки, мир стал свежим и ярким, а Явор невольно улыбнулся, увидев, что её глаза опять сияют, как пастилки из жжёного сахара, - Как хорошо будет снова надеть платье! А ведь хозяйка, кажется, говорила что-то про полагающуюся нам травяную ванну и хороший кусок пемзы! Нельзя оставаться здесь слишком долго, а то потом ведь не заставите меня продолжить путь!
- Этих бубенцов, сказал Ашдам, уж больше не делают, - Лизино веселье понемногу передавалось Анабель, и как всегда запоздало проснулся стыд: ни за что ни про что же набросилась на Явора! И вялый спор она продолжила разве что из упрямства.
- В городе ты и настреляешь немного: может, это дух прошёл, а может, соседу твоему не спится! Вот и сочли за лучшее не выходить!
- А ставни-то зачем?
- Для дураков-путешественников?..
Умывшись, переодевшись и попытавшись придать себе какой-никакой приличный вид, они гуськом спустились по лестнице…и попали в настоящий хоровод! Здесь сидели купцы: втайне они были рады-радёшеньки изумскому обычаю запирать ставни, ведь так хоть на день они могли оставить заботы о сохранности своего товара и всласть отдохнуть. Сидели немногочисленные то ли путники, то ли паломники, застигнутые сумерками на здешних разноцветных улицах: комнаты им не полагалось, и они полулежали тут же, опершись на свои коробки и мешки, и курили, выпуская белые колечки дыма. У входной двери переступала с ноги на ногу белая козочка, а рядом сидела её маленькая хозяйка, нашёптывая ей в ухо утешительные слова, - забрела из соседней деревни да не успела вернуться. Девочке, ожидавшей было взбучки, скоро нашёлся стакан тёплого молока и печенье, а козе – пучок вчерашней подвявшей ботвы, и когда она опустила морду к лакомству, друзья увидели три блестящих рога, толстых и гладких, как ростки гиацинта, прорезывающиеся у неё изо лба. Они пристально уставились на девочку: может, и та окажется волшебной, на худой конец хвостатой или слепой? Но она только сосредоточенно жевала печенье, поводя молочными «усами», - обычный ребёнок!
- Что скажут про гостиницу с голодными постояльцами? – объяснила хозяйка, но Явор-то знал, что для неё просто нет большего удовольствия, чем быть добродетельной.
И всё же львиную долю посетителей составляла хитрая изумская молодёжь, недурно использовавшая запрет на ночные прогулки: темнота нечаянно «застигала» их у дверей гостиницы, где они и были вынуждены проводить время до утра с друзьями под звуки свирелей и маленьких обшитых ракушками барабанчиков. Смуглые руки то и дело тянулись к мискам калёного гороха и сливочной помадки, одни смеялись, другие украдкой бросали жаркие влюблённые взгляды, а кое-кто, не утерпев, вскакивал и проходился по залу в танце, огибая лежащих в полудрёме паломников и заставляя почтенных купчих стучать каблучками в такт. Анабель огляделась и присвистнула, впервые признавая силу госпожи хозяйки: у кого другого дело кончилось бы диким разгулом, после которого пришлось бы ещё долго разнимать дерущихся, утешать обиженных и склеивать разбитые чашки, но под бдительным надзором тётушки ночь превратилась в волнующий, но невинный праздник, с которого и самый последний бедняк не уйдёт расстроенным.
Вот в очередной раз раздалась нежная птичья песенка свирели, и шуточный соперник – юноши в землях Хунти оказались не дураки позадирать друг друга – не утерпел и крикнул:
- Эх, Мохан, робкий ты соловей! Завтра на площади, говорят, будут выступать заезжие музыканты! Так сходил бы поучился новым песням!
Мохан пытался было возражать, но самого его так заинтересовала эта новость, что скоро он махнул рукой. И вот уж вся гостиница бурлила обсуждениями: что за гости? Откуда? Какими судьбами в Изуме? В здешние глухие места нечасто заезжали мастера своего дела, но в этот раз, клялся Моханов недруг, у них и цветные шатры, и повозки с норовистыми, мохноногими северными лошадьми – не какие-то оборванцы!
- Не оборванцы, говорите? Да они у Семиградских купцов в долговой кабале, - как бы ненароком обронила остроносая купчиха, - те из них все соки и выжимают!
- Ну да, что ещё могло заставить их сюда приехать, - разочарованно загалдела молодёжь.
- Проигрались, самое смешное, в «Путешествие Икела»! - продолжила купчиха, - Я и говорю: что за сумасшедший сядет с семиградцем играть в семиградскую же игру. Они и в деле крючкотворы, и на отдыхе! Семиградец – он и во сне плутует, хитрый змей!
Все снова зашумели, соглашаясь, что житель Хунти честней семиградца в три раза – а потом и что градоуправление здесь справедливей, и богов чтут лучше, и дети смышлёней, а молодёжь отважней, и хлеб вкуснее, и розы цветут пышней…здесь друзьям стало скучно вслушиваться в разговор. Лиза умоляюще посмотрела на Анабель.
- Что?! – не выдержала та, пытаясь рассердиться на подругу, но никак не получалось.
- Ну хоть здесь, за тридевять земель, давай сходим на музыкантов посмотрим! – поканючила Лиза, - Подумай, какие бедняги, трудятся на противных семиградцев! И мы могли бы, если б не улизнули! А мы им монеток подкинем – и поможем немного!
- Ну нет!
- Вы чего спорите? – втянулся в беседу Явор, - хотите на музыкантов посмотреть? Да и я не прочь! Здесь такой народ музыкальный: что ни имя, то мелодия, у лестницы каждая ступенька поскрипывает: заметили, мы когда втроём в нашу комнатку поднимались, всё равно что песенку сыграли? Не говоря уж о свирелях: у каждого она за пазухой! Так что если музыканты вздумали их удивить, им придётся постараться!
- Тебе-то на что музыка? – угрюмо спросила Анабель, - ты и танцевать-то не умеешь.
- Не умею, так научусь! - пылко возразил Явор.
- А вот коли станцуешь кружок с этими молодцами, так и быть, пойду с вами завтра на площадь!
- По рукам! – глядя на просветлевшее лицо Лизы, пообещал Сын Ячменя.
Дожидаясь отмашки, Явор нервно выбивал пальцами дробь по столу: звук такой громкий и сочный, с каким стучат чётки у вдохновенного жреца. Но как только призывно, медленно, собираясь с силами, заиграла свирель, он встал вместе со здешними юношами: тётушка только открыла густо накрашенный рот, а оставшиеся за столами захлопали, одобряя смелость чужеземца.
- Эй! Эй! Тут сноровка нужна, выдержишь? – осторожно попытал счастье какой-то остряк, а увидев, что Явор нисколько не обижается, и другие принялись его добродушно подзуживать. Поддразнивали, что он слишком бледный: среди чайно-золотых товарищей по пляске он и впрямь казался худым и белым – чудом сбежавшим узником. Смеялись, что он, наверное, учёный книжник, а мотыгу и не поднимал никогда. Ну, тут уж Явор заливисто смеялся в ответ:
- Да я в поле, можно сказать, родился! – и эта нехитрая шутка была для него втрое смешней, ведь только он и знал, насколько близко к правде подобрался.
Кричали, что северяне толком и танцевать не умеют: сидят дома всю зиму, оттого у них ноги косолапые! Распалившемуся Сыну Ячменя и здесь было, что ответить:
- С таким пылом танцевать, как у нас после долгой зимы, без ума от радости, босыми ногами в грязи, вы, балованные южане, ни в жизнь не сможете! – и он даже почувствовал себя причастным к шумным деревенским сборищам, хоть и обходил их всегда за три версты. Нет, в этот миг он верил, что парнишка из увитого плющом дома был завсегдатаем весенних плясок, что это он подкидывал девушек в небо и ходил колесом!
