— На мои колени легла салфетка с бахромой. — Придется создавать систему прудов, имитирующую горные реки. Это дорого, и сомневаюсь, что в принципе осуществимо.
Лосось был великолепен.
И пироги.
И вообще этот день, последний из оставшихся на мою долю солнечных летних дней. Скоро слетит позолота с берез. И сад, с которым я почти подружилась, погрузится в полудрему.
Мне придется обживаться в доме.
Почему-то эта мысль, прежде невозможная, не вызывает больше отторжения. Уйти? Я не могу уйти от Одена. Или мне не хочется?
Не знаю. Кажется, я запуталась.
А он больше ни о чем не спрашивает, вовсе не заговаривает ни о том, что было в Долине, ни о том, что станет с нами дальше, но просто держится рядом.
Читает книги.
О карпах вот думает, точно и вправду собирается заняться их разведением.
Иногда исчезает на пару часов, возвращаясь взбудораженным, нервным. И тогда сам вытягивает в сад, ходит по дорожкам, без цели и объяснения причин. Вчера я не выдержала и спросила.
А Оден ответил:
— У разведки остались ко мне вопросы. И они… не самых приятных воспоминаний касаются.
— То есть тебя допрашивают?
— Расспрашивают, — уточнил он. — Виттар старается быть тактичным, но некоторые вещи сложно обойти по краю.
Виттар? Я прикусила язык: родной брат Одена его же допрашивает? Старается при этом быть тактичным?
— Эйо, лучше он, чем кто-то совсем чужой.
Не понимаю. И, наверное, не пойму. Я представила, как Брокк задает вопросы, вытягивая малейшие подробности моей лагерной жизни, день за днем… или выспрашивает о том, что я видела в храме… или позже… да, я ему рассказала сама, но ведь того рассказа разведке мало.
А Оден расценил молчание по-своему.
— Тебе не о чем волноваться.
Хотелось бы верить. И я попробую. А тогда я спросила:
— Что случилось в Долине?
Оден рассказал. И ничего не изменилось.
День прошел. Наступил новый. Все тот же дом, сад, яблони. Обед вот… лосось с грибами. И крохотные пирожки. Тишина, которая не кажется тяжелой.
Оден.
— Эйо… — Он дует на шею. — У тебя там паук.
— Врешь.
— Ага… — И ни тени раскаяния. — Вечером у нас гости… думаю, скорее у тебя.
Я замираю.
— Твой брат…
Приедет забрать меня?
Он нашел способ разорвать эту странную связь, протянувшуюся между мной и Оденом?
Тогда я должна радоваться, но радости нет.
Или все наоборот. Брокк уверился, что связь эта неразрывна, и… огорчения тоже нет. Как и страха.
— Мне кажется, что твой брат меня недолюбливает. — Оден водил носом по моей шее, и оттолкнуть бы, но я сыта и умиротворена. — Хотя признаю, что у него есть… были на то причины. Да и с моим братом познакомишься.
Вот чего мне меньше всего хотелось бы.
Брокк был мрачен.
Значит, ничего хорошего меня не ждало.
— Здесь… где-нибудь можно переговорить? — Мой брат опять спрятал искалеченную руку за спину.
— В саду… сад красивый.
Я покосилась на Одена, который явно начал нервничать, хотя и пытался притвориться равнодушным. Он кивнул и отвернулся, но продолжал следить за мной через зеркало.
В сад не пойдет, гордость не позволит.
— Он тебя не обижает? — Брокк заговорил первым. Он шел по дорожке, чеканя шаг, и гравий похрустывал под жесткой подошвой военных сапог.
— Нет.
— Я рад, что тебе лучше.
— Намного.
— Ты… не сердишься?
— На тебя?
Он другой. Ему к лицу темно-зеленый китель, отделанный серебряным кантом. И наборные плашки на плече что-то да означают.
— Брокк… — Я остановилась. — Ты не представляешь, как я по тебе скучала.
Ему неловко.
Он взрослый и серьезный, а тут я обниматься лезу. Но брат обхватывает меня здоровой рукой, а кожаный чехол металлической нежно касается щеки.
— Я тоже… Эйо, ты еще горячая. Почему?
Вероятно, потому что я перебралась в отдельную спальню, а Оден не стал возражать.
Мы больше не ссорились.
Мы не помирились.
Мы просто сосуществовали рядом, и я изо всех сил пыталась удержать равновесие. Оден, в свою очередь, не нарушал его. Но мы оба знали, что надолго нас не хватит.
— У тебя не получилось, да? — Мне неудобно обсуждать Одена с братом.
— Как сказать… — Брокк вздохнул.
А перчатка из тонкой лайки мягкая, нежная, почти как кожа.
— Эйо, я не знаю, как ты отнесешься, но… Король решил, что брак — наилучшее решение вопроса.
Брак?
Это… это получается, что я… я и Оден…
Или Оден и я…
— Эйо, — Брокк заглянул мне в глаза, — отказать королю я не имею возможности.
Это я понимаю прекрасно.
Я просто растерялась. Я… я не хочу замуж! Не так, чтобы по чьему-то распоряжению, исходя из вопросов целесообразности.
— Когда со мной произошло… несчастье… — Он все же снял перчатку и потянул рукав вверх.
— Дай сюда.
Эта рубашка особого кроя, где левый рукав был короче правого, да и манжет лишен. Зато снабжен тремя массивными пуговицами, удобными в захвате.
— Неточность в расчетах, и опытный образец взорвался. — Брокк вытянул руку, позволяя разглядеть ремни креплений и обожженную, скованную многими шрамами кожу. — Мне повезло выжить, но руку отсекло начисто. И кровью не истек чудом. Но хуже всего, что я стал калекой.
— Ты не…
— Нет, Хвостик, помолчи. Я уже не мог защитить род. Дед был слишком стар. Я… да меня любой щенок порвал бы в клочья… ну не любой, но те, кто готов был бросить вызов, давно вышли из щенячьего возраста. Конечно, они ждали, когда я встану на ноги. Такая, знаешь, иллюзия честного боя…
Я гладила шрамы, касаясь и металлических патрубков, пусть и не слышала живого железа.
— Хуже, что уступить место некому. Варт слабее меня и трусоват, предпочитает откупаться. Каст и вовсе драться не умеет…
Имена ничего мне не говорят. Кажется, это двоюродные братья… или троюродные.
— Я рассчитывал на Сурьму, у нас была договоренность о свадьбе. Но они разорвали помолвку по причине моей… недееспособности. — У него дернулся уголок губы. — Решили, что и без свадьбы подомнут. И у них получилось бы.
— Это ведь вторая помолвка?
— Вторая. После нее я как-то… успокоился, что ли. Не везет мне с невестами. Но не в этом дело. Эйо, я не знаю, что стало бы со мной и нашим родом, если бы не защита короля. Я, наша семья, наши земли и сородичи неприкосновенны.
Но взамен король вправе потребовать полного подчинения. Хотя, насколько я понимаю, он и без того вправе требовать полного подчинения от всех и каждого на землях камня и железа.
— Это не милосердие. — Брокк опустил руку. — Королю нужны мастера, и я… говорят, что я лучший. Возможно, и так. Это оставляет за мной какую-то свободу. Но в некоторых вопросах перечить… неблагоразумно.
— То есть мне придется выйти замуж?
— Теоретически я могу отказать, но по очень веской причине.
— Например?
Если бы такая причина была, Брокк бы ее использовал.
— Например, неоправданная жестокость, которая может являться симптомом нестабильности.
— Оден не жесток!
— Он не бил тебя? Не унижал? Не оскорблял словами или действием? — Брат спрашивал, внимательно за мной наблюдая. Неужели опасался, что я промолчу? — И последнее: ты можешь сослаться на его душевное нездоровье и потребовать медицинского освидетельствования.
Это даже не унижение, а… не знаю.
Но я так не поступлю с Оденом. И, отведя взгляд, я спросила:
— Этот брак как-то… поможет тебе? И нам…
У меня тоже есть род. Наверное, правильно будет подумать о его интересах тоже. Как Оден тогда объяснял? Помимо желаний есть и ответственность.
— Да. Дом Красного Золота силен, и родство с ними — само по себе защита.
Что ж, если попытаться мыслить здраво, то…
Оден не слишком обрадуется новости, помнится, у него были собственные представления о том, что есть брак и зачем он нужен. И я в светлый образ невесты никак не вписывалась.
— Не волнуйся, — я застегнула пуговицы и помогла натянуть перчатку, — я не опозорю тебя.
— В этом я ни на секунду не усомнился. — Брокк щелкнул меня по носу. — Возможно, этот твой… и вправду не самый худший вариант. Говорят, что он порядочный… был во всяком случае. Раньше. А теперь…
— И теперь тоже. Брокк, он не сволочь. И не сумасшедший. И не предатель. И… и ему сейчас нелегко, возможно, хуже, чем мне. Мне-то вообще жаловаться не на что.
Мой братец фыркает.
А потом и вовсе смеется, запрокинув голову. От его голоса срываются с яблонь грачи. Черные, солидные, они взлетают, описывают круг и вновь возвращаются к деревьям, чтобы собрать с урожая птичью дань. Солнце яркое. Небо чистое.
Я пытаюсь спихнуть Брокка с гравийной дорожки:
— Прекрати!
— Неа! — Он перехватывает меня и играючи забрасывает на плечо. — Не прекращу. Только не давай ему на шею сесть.
— Не дам.
У меня шея хрупкая в отличие от шеи братца.
— Покатаешь? — Я дергаю за волосы.
— Разве что так…
Сидеть высоко, и грачи глядят на меня с неодобрением. Мало того что я по яблоням лазить повадилась, так и теперь срываю тяжелые, налитые плоды. И с Брокком делюсь.
Мы просто идем.
Дорожка петляет. Яблоки сладкие, сок брызжет, и рубашку наверняка переодевать придется. Макушкой задеваю ветви, шепчутся листья, а за шиворот падает мелкий мусор.
Доходим до пасеки, и Брокк поворачивает обратно.
— Эйо, — он заговаривает вновь, когда вдалеке показывается знакомый массив усадьбы, — только… хуже нет, чем однажды понять, что ты здоров, но бессилен.
Я понимаю.
Но мне нужно время.
И не мне одной.
Ужин проходит в торжественной обстановке.
Давит.
Пустота столовой.
Шеренги слуг. Белоснежные скатерти. Салфетки в плену серебряных колец. И стол, чересчур длинный для пятерых.
Во главе — Виттар, райгрэ рода Красного Золота. Он похож на Одена, но почему-то это сходство вызывает у меня непроизвольную дрожь. Да и во взгляде Виттара, который время от времени задерживается на мне, виден холодный расчет.
А вот брата он действительно любит. И, кажется, из этой любви готов мириться с моим присутствием в жизни Одена. Но сомневаюсь, что решение короля его обрадовало.
— Я полагаю, что ради свадьбы, — он все же поворачивается ко мне, — вы смените ваш наряд на… менее вызывающий?
— Конечно.
— Объявление о помолвке уже дано. Завтра прибудет интервьюер. Я прослежу, чтобы вам не задавали ненужных вопросов. Что же касается слухов, — нож в руке Виттара проворачивается, описывая круг, — то они неизбежны.
Мой ответ не требуется.
Согласие Одена тоже, он откладывает вилку и выпрямляется.
Что его злит больше? Решение короля? Необходимость жениться на мне? Или манеры собственного брата? Он хмур, и чем дальше, тем мрачнее становится.
Брокк вежлив.
А супруга Виттара молчалива. Мне жаль ее, с таким-то мужем. И себя тоже, потому что я никогда не смогу стать ее подобием, леди, которая знает свое место и не посмеет желать иного…
Когда ужин все же заканчивается, я вздыхаю с немалым облегчением.
— Все будет хорошо, Хвостик, — обещает Брокк и, плюнув на правила с приличиями вкупе, обнимает меня. — Все будет хорошо…
Да. Возможно.
Спустя две недели я выйду замуж за Одена.
Он по-доброму ко мне относится, но полюбить вряд ли сможет… А я?
Не знаю.
В свою спальню возвращаюсь на цыпочках и, коснувшись двери, разделяющей наши комнаты, замираю. Открыть? Я знаю, что Оден не спит, не потому, что ждет визита, — слышу, как расхаживает по комнате. И зол наверняка… Я ведь не виновата, что все так получилось.
Надо поговорить, но…
Не сегодня.
Интервью
Бессонные ночи еще никому не шли на пользу, но Оден держался. Сны были страшные, точнее, их не было вовсе, скорее уж ощущение мути, тонкой пелены, за которой перекатываются белые клубы тумана. Он слышал шорох, шелест и томные вздохи. Причмокивания, словно нечто, скрывавшееся в тумане, а быть может, являвшееся самим туманом, живым, из тех, что подвластны королеве, уже распробовало Одена на вкус. Еще немного — и падет хлипкая завеса, тогда…
Во сне он замерзал.
И холод странным образом выдергивал в явь, правда, в ней же оставался.
Оден расхаживал по комнате, всякий раз замирая перед дверью, порой касаясь ручки, не решаясь открыть. Ему нужно было тепло, но не настолько, чтобы о нем умолять.
Пока еще.
Остановившись у стены, Оден уперся лбом в камень.
Он был дома.
В старом поместье. В своей комнате, где ничего-то за пять лет не изменилось. И даже ставни заедали по-прежнему. Но теперь эта неизменность казалась утонченной издевкой.
Виттар стал другим.
И сам Оден.
— Все сложно, правда? — Шепот тумана раздавался в ушах, и Оден попытался стряхнуть его. — Ты верил, что стоит дойти — и все закончится?
— Почему ты не оставишь меня в покое?
Ей нельзя отвечать. Да и нет ее здесь и сейчас, иначе засекли бы. Выходит, Оден и вправду сошел с ума, возможно, Виттару следовало бы согласиться на лечение…
— Мне казалось, тебе нужно с кем-то поговорить. А лечение убило бы тебя. И не только тебя. Но если ты стремишься умереть, то…
В оружейной комнате великолепная коллекция клинков. И надо лишь решиться.
— Нет.
— То есть жить ты хочешь? — Смешок, и сеть яви дрожит и рвется, пропуская лозы тумана. — Несмотря ни на что?
— Не знаю.
Раньше хотел. Выживал. Цеплялся. Было ради чего… а теперь вот.
— У тебя была невеста, — напомнил голос.
— И есть.
У него есть невеста.
Оден улыбнулся… У него есть невеста, самая прекрасная девушка в мире. У нее светлые волосы, которые выгорают до рыжины, и кожа, пахнущая вереском и медом. Ее глаза зелены, как молодая трава. А в руках — серебро.
Он сполз по стене и, вытянув руку, коснулся белой взвеси.
— Я тебя не боюсь.
Туман отпрянул.
Оден очнулся на полу. Он видел комнату, почему-то перевернутую. И Эйо. Она сидела на корточках и крепко сжимала его голову.
— Опять? — скорее по губам прочел, чем услышал.
— Все хорошо.
Ее руки были восхитительно горячи.
— Я вижу. Ты… кричал.
— Что?
Шевелиться не хотелось. Лежать. Дышать. Смотреть на нее. И согреваться, пусть бы и ненадолго.
— Ничего. Просто кричал. Оден, она… опять к тебе приходила?
— Не знаю. Возможно, я просто сошел с ума. Еще там, в яме… — Оден повернулся, прижимаясь к ее бедру. — Это самое простое объяснение. А самое простое обычно является и самым верным.
— Ты сам в это не веришь. — Эйо хмурится.
— Я уже и сам не знаю, во что верю. Спасибо.
— За что?
— За то, что пришла.
И прежде, чем она снова отвернулась, Оден встал.
Лосось был великолепен.
И пироги.
И вообще этот день, последний из оставшихся на мою долю солнечных летних дней. Скоро слетит позолота с берез. И сад, с которым я почти подружилась, погрузится в полудрему.
Мне придется обживаться в доме.
Почему-то эта мысль, прежде невозможная, не вызывает больше отторжения. Уйти? Я не могу уйти от Одена. Или мне не хочется?
Не знаю. Кажется, я запуталась.
А он больше ни о чем не спрашивает, вовсе не заговаривает ни о том, что было в Долине, ни о том, что станет с нами дальше, но просто держится рядом.
Читает книги.
О карпах вот думает, точно и вправду собирается заняться их разведением.
Иногда исчезает на пару часов, возвращаясь взбудораженным, нервным. И тогда сам вытягивает в сад, ходит по дорожкам, без цели и объяснения причин. Вчера я не выдержала и спросила.
А Оден ответил:
— У разведки остались ко мне вопросы. И они… не самых приятных воспоминаний касаются.
— То есть тебя допрашивают?
— Расспрашивают, — уточнил он. — Виттар старается быть тактичным, но некоторые вещи сложно обойти по краю.
Виттар? Я прикусила язык: родной брат Одена его же допрашивает? Старается при этом быть тактичным?
— Эйо, лучше он, чем кто-то совсем чужой.
Не понимаю. И, наверное, не пойму. Я представила, как Брокк задает вопросы, вытягивая малейшие подробности моей лагерной жизни, день за днем… или выспрашивает о том, что я видела в храме… или позже… да, я ему рассказала сама, но ведь того рассказа разведке мало.
А Оден расценил молчание по-своему.
— Тебе не о чем волноваться.
Хотелось бы верить. И я попробую. А тогда я спросила:
— Что случилось в Долине?
Оден рассказал. И ничего не изменилось.
День прошел. Наступил новый. Все тот же дом, сад, яблони. Обед вот… лосось с грибами. И крохотные пирожки. Тишина, которая не кажется тяжелой.
Оден.
— Эйо… — Он дует на шею. — У тебя там паук.
— Врешь.
— Ага… — И ни тени раскаяния. — Вечером у нас гости… думаю, скорее у тебя.
Я замираю.
— Твой брат…
Приедет забрать меня?
Он нашел способ разорвать эту странную связь, протянувшуюся между мной и Оденом?
Тогда я должна радоваться, но радости нет.
Или все наоборот. Брокк уверился, что связь эта неразрывна, и… огорчения тоже нет. Как и страха.
— Мне кажется, что твой брат меня недолюбливает. — Оден водил носом по моей шее, и оттолкнуть бы, но я сыта и умиротворена. — Хотя признаю, что у него есть… были на то причины. Да и с моим братом познакомишься.
Вот чего мне меньше всего хотелось бы.
Брокк был мрачен.
Значит, ничего хорошего меня не ждало.
— Здесь… где-нибудь можно переговорить? — Мой брат опять спрятал искалеченную руку за спину.
— В саду… сад красивый.
Я покосилась на Одена, который явно начал нервничать, хотя и пытался притвориться равнодушным. Он кивнул и отвернулся, но продолжал следить за мной через зеркало.
В сад не пойдет, гордость не позволит.
— Он тебя не обижает? — Брокк заговорил первым. Он шел по дорожке, чеканя шаг, и гравий похрустывал под жесткой подошвой военных сапог.
— Нет.
— Я рад, что тебе лучше.
— Намного.
— Ты… не сердишься?
— На тебя?
Он другой. Ему к лицу темно-зеленый китель, отделанный серебряным кантом. И наборные плашки на плече что-то да означают.
— Брокк… — Я остановилась. — Ты не представляешь, как я по тебе скучала.
Ему неловко.
Он взрослый и серьезный, а тут я обниматься лезу. Но брат обхватывает меня здоровой рукой, а кожаный чехол металлической нежно касается щеки.
— Я тоже… Эйо, ты еще горячая. Почему?
Вероятно, потому что я перебралась в отдельную спальню, а Оден не стал возражать.
Мы больше не ссорились.
Мы не помирились.
Мы просто сосуществовали рядом, и я изо всех сил пыталась удержать равновесие. Оден, в свою очередь, не нарушал его. Но мы оба знали, что надолго нас не хватит.
— У тебя не получилось, да? — Мне неудобно обсуждать Одена с братом.
— Как сказать… — Брокк вздохнул.
А перчатка из тонкой лайки мягкая, нежная, почти как кожа.
— Эйо, я не знаю, как ты отнесешься, но… Король решил, что брак — наилучшее решение вопроса.
Брак?
Это… это получается, что я… я и Оден…
Или Оден и я…
— Эйо, — Брокк заглянул мне в глаза, — отказать королю я не имею возможности.
Это я понимаю прекрасно.
Я просто растерялась. Я… я не хочу замуж! Не так, чтобы по чьему-то распоряжению, исходя из вопросов целесообразности.
— Когда со мной произошло… несчастье… — Он все же снял перчатку и потянул рукав вверх.
— Дай сюда.
Эта рубашка особого кроя, где левый рукав был короче правого, да и манжет лишен. Зато снабжен тремя массивными пуговицами, удобными в захвате.
— Неточность в расчетах, и опытный образец взорвался. — Брокк вытянул руку, позволяя разглядеть ремни креплений и обожженную, скованную многими шрамами кожу. — Мне повезло выжить, но руку отсекло начисто. И кровью не истек чудом. Но хуже всего, что я стал калекой.
— Ты не…
— Нет, Хвостик, помолчи. Я уже не мог защитить род. Дед был слишком стар. Я… да меня любой щенок порвал бы в клочья… ну не любой, но те, кто готов был бросить вызов, давно вышли из щенячьего возраста. Конечно, они ждали, когда я встану на ноги. Такая, знаешь, иллюзия честного боя…
Я гладила шрамы, касаясь и металлических патрубков, пусть и не слышала живого железа.
— Хуже, что уступить место некому. Варт слабее меня и трусоват, предпочитает откупаться. Каст и вовсе драться не умеет…
Имена ничего мне не говорят. Кажется, это двоюродные братья… или троюродные.
— Я рассчитывал на Сурьму, у нас была договоренность о свадьбе. Но они разорвали помолвку по причине моей… недееспособности. — У него дернулся уголок губы. — Решили, что и без свадьбы подомнут. И у них получилось бы.
— Это ведь вторая помолвка?
— Вторая. После нее я как-то… успокоился, что ли. Не везет мне с невестами. Но не в этом дело. Эйо, я не знаю, что стало бы со мной и нашим родом, если бы не защита короля. Я, наша семья, наши земли и сородичи неприкосновенны.
Но взамен король вправе потребовать полного подчинения. Хотя, насколько я понимаю, он и без того вправе требовать полного подчинения от всех и каждого на землях камня и железа.
— Это не милосердие. — Брокк опустил руку. — Королю нужны мастера, и я… говорят, что я лучший. Возможно, и так. Это оставляет за мной какую-то свободу. Но в некоторых вопросах перечить… неблагоразумно.
— То есть мне придется выйти замуж?
— Теоретически я могу отказать, но по очень веской причине.
— Например?
Если бы такая причина была, Брокк бы ее использовал.
— Например, неоправданная жестокость, которая может являться симптомом нестабильности.
— Оден не жесток!
— Он не бил тебя? Не унижал? Не оскорблял словами или действием? — Брат спрашивал, внимательно за мной наблюдая. Неужели опасался, что я промолчу? — И последнее: ты можешь сослаться на его душевное нездоровье и потребовать медицинского освидетельствования.
Это даже не унижение, а… не знаю.
Но я так не поступлю с Оденом. И, отведя взгляд, я спросила:
— Этот брак как-то… поможет тебе? И нам…
У меня тоже есть род. Наверное, правильно будет подумать о его интересах тоже. Как Оден тогда объяснял? Помимо желаний есть и ответственность.
— Да. Дом Красного Золота силен, и родство с ними — само по себе защита.
Что ж, если попытаться мыслить здраво, то…
Оден не слишком обрадуется новости, помнится, у него были собственные представления о том, что есть брак и зачем он нужен. И я в светлый образ невесты никак не вписывалась.
— Не волнуйся, — я застегнула пуговицы и помогла натянуть перчатку, — я не опозорю тебя.
— В этом я ни на секунду не усомнился. — Брокк щелкнул меня по носу. — Возможно, этот твой… и вправду не самый худший вариант. Говорят, что он порядочный… был во всяком случае. Раньше. А теперь…
— И теперь тоже. Брокк, он не сволочь. И не сумасшедший. И не предатель. И… и ему сейчас нелегко, возможно, хуже, чем мне. Мне-то вообще жаловаться не на что.
Мой братец фыркает.
А потом и вовсе смеется, запрокинув голову. От его голоса срываются с яблонь грачи. Черные, солидные, они взлетают, описывают круг и вновь возвращаются к деревьям, чтобы собрать с урожая птичью дань. Солнце яркое. Небо чистое.
Я пытаюсь спихнуть Брокка с гравийной дорожки:
— Прекрати!
— Неа! — Он перехватывает меня и играючи забрасывает на плечо. — Не прекращу. Только не давай ему на шею сесть.
— Не дам.
У меня шея хрупкая в отличие от шеи братца.
— Покатаешь? — Я дергаю за волосы.
— Разве что так…
Сидеть высоко, и грачи глядят на меня с неодобрением. Мало того что я по яблоням лазить повадилась, так и теперь срываю тяжелые, налитые плоды. И с Брокком делюсь.
Мы просто идем.
Дорожка петляет. Яблоки сладкие, сок брызжет, и рубашку наверняка переодевать придется. Макушкой задеваю ветви, шепчутся листья, а за шиворот падает мелкий мусор.
Доходим до пасеки, и Брокк поворачивает обратно.
— Эйо, — он заговаривает вновь, когда вдалеке показывается знакомый массив усадьбы, — только… хуже нет, чем однажды понять, что ты здоров, но бессилен.
Я понимаю.
Но мне нужно время.
И не мне одной.
Ужин проходит в торжественной обстановке.
Давит.
Пустота столовой.
Шеренги слуг. Белоснежные скатерти. Салфетки в плену серебряных колец. И стол, чересчур длинный для пятерых.
Во главе — Виттар, райгрэ рода Красного Золота. Он похож на Одена, но почему-то это сходство вызывает у меня непроизвольную дрожь. Да и во взгляде Виттара, который время от времени задерживается на мне, виден холодный расчет.
А вот брата он действительно любит. И, кажется, из этой любви готов мириться с моим присутствием в жизни Одена. Но сомневаюсь, что решение короля его обрадовало.
— Я полагаю, что ради свадьбы, — он все же поворачивается ко мне, — вы смените ваш наряд на… менее вызывающий?
— Конечно.
— Объявление о помолвке уже дано. Завтра прибудет интервьюер. Я прослежу, чтобы вам не задавали ненужных вопросов. Что же касается слухов, — нож в руке Виттара проворачивается, описывая круг, — то они неизбежны.
Мой ответ не требуется.
Согласие Одена тоже, он откладывает вилку и выпрямляется.
Что его злит больше? Решение короля? Необходимость жениться на мне? Или манеры собственного брата? Он хмур, и чем дальше, тем мрачнее становится.
Брокк вежлив.
А супруга Виттара молчалива. Мне жаль ее, с таким-то мужем. И себя тоже, потому что я никогда не смогу стать ее подобием, леди, которая знает свое место и не посмеет желать иного…
Когда ужин все же заканчивается, я вздыхаю с немалым облегчением.
— Все будет хорошо, Хвостик, — обещает Брокк и, плюнув на правила с приличиями вкупе, обнимает меня. — Все будет хорошо…
Да. Возможно.
Спустя две недели я выйду замуж за Одена.
Он по-доброму ко мне относится, но полюбить вряд ли сможет… А я?
Не знаю.
В свою спальню возвращаюсь на цыпочках и, коснувшись двери, разделяющей наши комнаты, замираю. Открыть? Я знаю, что Оден не спит, не потому, что ждет визита, — слышу, как расхаживает по комнате. И зол наверняка… Я ведь не виновата, что все так получилось.
Надо поговорить, но…
Не сегодня.
Глава 35
Интервью
Бессонные ночи еще никому не шли на пользу, но Оден держался. Сны были страшные, точнее, их не было вовсе, скорее уж ощущение мути, тонкой пелены, за которой перекатываются белые клубы тумана. Он слышал шорох, шелест и томные вздохи. Причмокивания, словно нечто, скрывавшееся в тумане, а быть может, являвшееся самим туманом, живым, из тех, что подвластны королеве, уже распробовало Одена на вкус. Еще немного — и падет хлипкая завеса, тогда…
Во сне он замерзал.
И холод странным образом выдергивал в явь, правда, в ней же оставался.
Оден расхаживал по комнате, всякий раз замирая перед дверью, порой касаясь ручки, не решаясь открыть. Ему нужно было тепло, но не настолько, чтобы о нем умолять.
Пока еще.
Остановившись у стены, Оден уперся лбом в камень.
Он был дома.
В старом поместье. В своей комнате, где ничего-то за пять лет не изменилось. И даже ставни заедали по-прежнему. Но теперь эта неизменность казалась утонченной издевкой.
Виттар стал другим.
И сам Оден.
— Все сложно, правда? — Шепот тумана раздавался в ушах, и Оден попытался стряхнуть его. — Ты верил, что стоит дойти — и все закончится?
— Почему ты не оставишь меня в покое?
Ей нельзя отвечать. Да и нет ее здесь и сейчас, иначе засекли бы. Выходит, Оден и вправду сошел с ума, возможно, Виттару следовало бы согласиться на лечение…
— Мне казалось, тебе нужно с кем-то поговорить. А лечение убило бы тебя. И не только тебя. Но если ты стремишься умереть, то…
В оружейной комнате великолепная коллекция клинков. И надо лишь решиться.
— Нет.
— То есть жить ты хочешь? — Смешок, и сеть яви дрожит и рвется, пропуская лозы тумана. — Несмотря ни на что?
— Не знаю.
Раньше хотел. Выживал. Цеплялся. Было ради чего… а теперь вот.
— У тебя была невеста, — напомнил голос.
— И есть.
У него есть невеста.
Оден улыбнулся… У него есть невеста, самая прекрасная девушка в мире. У нее светлые волосы, которые выгорают до рыжины, и кожа, пахнущая вереском и медом. Ее глаза зелены, как молодая трава. А в руках — серебро.
Он сполз по стене и, вытянув руку, коснулся белой взвеси.
— Я тебя не боюсь.
Туман отпрянул.
Оден очнулся на полу. Он видел комнату, почему-то перевернутую. И Эйо. Она сидела на корточках и крепко сжимала его голову.
— Опять? — скорее по губам прочел, чем услышал.
— Все хорошо.
Ее руки были восхитительно горячи.
— Я вижу. Ты… кричал.
— Что?
Шевелиться не хотелось. Лежать. Дышать. Смотреть на нее. И согреваться, пусть бы и ненадолго.
— Ничего. Просто кричал. Оден, она… опять к тебе приходила?
— Не знаю. Возможно, я просто сошел с ума. Еще там, в яме… — Оден повернулся, прижимаясь к ее бедру. — Это самое простое объяснение. А самое простое обычно является и самым верным.
— Ты сам в это не веришь. — Эйо хмурится.
— Я уже и сам не знаю, во что верю. Спасибо.
— За что?
— За то, что пришла.
И прежде, чем она снова отвернулась, Оден встал.
