— Я о тебе позабочусь.
Макэйо тоже обещал. И, наверное, позаботился по-своему, дал шанс выжить.
А этот?
Выставит за дверь? Или подарит еще кому-нибудь? Например, тому, из театра… или не высшему, но кому-то из своих людей.
— Я не хочу врать, — большой палец райгрэ скользит вдоль позвоночника, — но женитьба на тебе исключена. Ты милая девочка и мне нравишься, но этого мало.
Тора понимает.
— С женитьбой вообще вопрос сложный… но через год или два, когда соберусь, тебе придется уехать. Разумеется, все мои подарки останутся при тебе, за исключением родовых драгоценностей. Я куплю тебе поместье. Подберем что-нибудь со стабильным доходом, чтобы ты не нуждалась. И присматривать буду.
Что ж, во всяком случае ее не вышвырнут из дома.
А свое поместье… это почти свобода.
Всего-то через год. Или два. Это быстро, и Хильде понравилось бы.
— Если у тебя получится родить ребенка, я буду рад. Мальчик получит мое имя, домен и право наследования остального имущества, пусть и после законных детей. Или же, если других детей не будет, станет наследником. Девочку я обеспечу хорошим приданым. А ты будешь иметь уважение и статус, который полагается матери моего ребенка.
Наверное, это много, на большее рассчитывать смешно.
Но почему тогда Торе плакать хочется?
Определенно из-за шампанского.
Танцы на ветру
Вейник кланялся ветру. Тонкие стебли выгибались под тяжестью пушистых соцветий, и сама равнина казалась седой. То тут, то там седину прорывали розовые пятна клевера, словно заплаты на старом платье. Я лежала, разглядывая небо, жевала травинку и ни о чем не думала.
Было просто хорошо.
Осталась позади деревня. И лес уже два дня как закончился, уступив место степным просторам, но в кои-то веки открытое пространство меня не пугало. Травы поднялись высоко, да и места нынешние были приятно безлюдны. Еда у нас имелась, пусть за прошедшие дни запас изрядно уменьшился: отсутствием аппетита Оден не страдал. А я не стремилась ограничивать его — возможности надо использовать.
Он ел все, даже птичьи кости и скорлупу яиц, утверждая, что она тоже полезна. И, пожалуй, был прав: с каждым днем ему становилось лучше. Пес больше не напоминал то истощенное полуживое создание, которое я вытащила из города.
Еще бы со спиной разобраться…
И с глазами.
Способ имелся, но по молчаливой договоренности ни Оден, ни я не возобновляли больше тот разговор. Я знаю, что он не забыл.
И он знал, что я тоже прекрасно все помню, но…
В другой раз.
Я не хочу касаться этой темы и принимать решение, хотя понимаю, что рано или поздно его придется принять. А он не торопит, верно, опасаясь, что стоит надавить — и я сбегу. И было бы ложью сказать, что подобных мыслей не возникало.
Но сегодня думать неохота в принципе. Облака несутся по небу, и ветер приглаживает растрепанные гривы полевых трав.
— Эйо, — Оден завершил обязательную теперь разминку, — ты могла бы мне помочь?
— Смотря в чем.
Я перевернулась на живот. И все-таки хорошо… Мама смеялась, что альвы — нелогичные существа: солнце любят, а загорать не загорают. Ну или почти не загорают.
— Вот. — Он протянул мне палку. Где только подобрал? — Коснись меня.
— Зачем?
Как-то не по вкусу пришлась мне эта его идея. Палка была увесистой и довольно-таки длинной, удерживать ее пришлось обеими руками.
— Буду вспоминать, как защищаться. Не торопись.
Ветер подтолкнул в спину, словно подсказывая: смелее, Эйо, в конце концов ты же не собираешься и вправду его ударить.
— Двигайся вокруг. Сначала медленно.
Я сделала шаг влево и навстречу, легонько коснувшись палкой плеча… нет, подставленной ладони.
— Да, так.
Шаг вправо. Назад… шелестит вейник. И тень скользит по полю, накрывая Одена.
Еще прикосновение. Он ускользает.
— Умница. Не бойся. Ты мне не причинишь вреда.
Я и не собираюсь. Отступаю, но спрятаться не получится — запах меня выдает. Оден поворачивается следом. Он движется медленно и в то же время успевает остановить мой удар.
Игра?
— Быстрее! — Оден ловит мои мысли. — Если не устала.
Я? Нет.
Играем. Я позволяю себе двигаться быстрее и прячу шаги в шелесте трав. Вейник создает тени, отвлекая Одена звуком. А запах… его много, даже на самом псе.
И он пропускает касание.
— Хорошо. — Оден ненадолго останавливается и стягивает рубашку.
А я вдруг вспоминаю, что псы солнце не слишком-то жалуют. По шкуре катится пот, и Оден раздраженно пытается смахнуть его, потом вытягивает руки и позволяет ветру остудить кожу.
Я тоже перевожу дыхание.
— Продолжим?
Мне не нравится его настроение, слишком серьезное, сосредоточенное. Для него этот танец — совсем не игра, но попытка хоть как-то восстановить былую силу, жалкая, однако совсем ничего не делать Оден не способен.
— Хорошо. — Я пытаюсь понять, как именно мне следует вести себя, и Оден подсказывает:
— Не поддавайся.
Что ж, пусть так.
Я снимаю сапоги, бросаю на траву куртейку — в рубашке и босиком двигаться легче. Травы сами ложатся под ноги. Я умею играть в прятки. Надо закрыть глаза и вдохнуть полной грудью, позволяя полю подсказывать.
Скольжение на грани.
Я есть, существую на изломе светотени.
Рядом.
В тонких стеблях вейника, в седых пушистых колосьях его. В запахе клевера и люцерны. В тенях облаков. Оден тоже есть. Отблеском солнца, золотом ожившим.
И мы с полем слышим звук его сердца.
А он — чует наше приближение.
Подпускает близко, дразнясь, но все равно уходит в последний миг. Ветер вздыхает и, послушный, кружит, вьюжит в вихре цветочной пыльцы.
Не поддаваться — таково условие.
Оден принимает вызов. Быстрее. Смелее. Мы слышим друг друга, и… и я теряюсь среди ветра, солнца и поля. Ненадолго. На миг, который проскальзывает между ударами сердца.
А потом само сердце вдруг замирает. Кажется, лечу… падаю, кувыркаюсь, обдирая руки, царапая щеки сухой травой, задыхаясь от внезапной боли. Я не могу кричать.
— Эйо?!
Сердце все-таки стучит в каком-то неровном неправильном ритме, то запинаясь, то загоняя себя же.
Больно.
— Эйо!
Хочу ответить, но едва не захлебываюсь своей же слюной. Подтягиваю ноги к груди, может, хоть чуть-чуть легче станет. Дышать мучительно.
— Эйо!
Сама виновата… заигралась… подлезла под руку.
И что теперь?
Ребра наверняка или треснули, или сломаны, и хорошо если только этим и ограничится. Я кое-как мазнула ладонью по губам. Перед глазами плывет, но слюна вроде без крови. Уже хорошо. Значит, без осколков, рваных легких и внутреннего кровотечения.
Наверное.
Надо ответить…
Оден сам меня находит. Он — большая тень, которая встает между мной и солнцем.
— Эйо… — Оден опускается рядом и касается макушки.
— Жива.
Кажется. И при толике удачи живой останусь.
— Ребра вот… треснули.
Я пытаюсь пошевелить рукой, но получается с трудом.
— И ключица… похоже.
Хотелось его успокоить, а вышло наоборот. Оден дернулся, как от пощечины, и губу прокусил.
— Несчастный случай. — Разговаривать тяжело, и я замолкаю. Ненадолго.
Отдышаться и унять боль, насколько получится. Оден под руку не лезет, понимает, что может только хуже сделать.
Кое-как ощупываю себя. Ни рваных ран, ни торчащих костей, ни характерного хруста под пальцами. Жаль, что себя полечить не выйдет, хотя все равно пытаюсь сплести аркан, простейший, чтобы избавиться от боли, а он соскальзывает.
— Помоги подняться. Сумки… там травы.
И что-нибудь, чтобы ребра перевязать. На мне все быстро заживает. Пара-тройка дней и… мы потеряем еще пару-тройку дней… и если так, то путь придется срезать через Долину.
А там людей много. И не только людей.
Но об этом я подумаю позже.
Оден не дает мне встать, поднимает на руки, и хотя он очень осторожен, мне все равно больно. А он слышит это по дыханию, которое становится частым, поверхностным.
— Прости… — Оден заговаривает позже, когда ребра мои перевязаны остатками его рубашки и рука примотана к телу так, что пошевелить при всем желании не выйдет. Но мне не хочется шевелиться. Боль почти прошла. — Прости, пожалуйста. — Оден не собирается отпускать меня, держит, гладит щеки, шею и кусок недобинтованного плеча. — Увлекся. Не должен был, а увлекся.
И случайно задел. Не в полную силу, но мне было достаточно и этого.
— Все нормально.
Мы оба знаем, что это неправда. Против реального противника Оден не выстоит, потому что танец и война — совсем разные вещи. А палка — отнюдь не боевое копье. Поединок не будет честным — подобные сгинули в славном прошлом вместе с рыцарями, ристалищами и правом побежденного сохранить себе жизнь.
Но выход есть.
Надо просто решиться… вряд ли будет намного больней, чем сегодня.
— Пообещай, — я здоровой рукой обняла его за шею, — пообещай, что не станешь меня убивать. Ну, потом.
— Эйо…
— Я перестану быть мишенью. А к тебе, возможно, вернется зрение. И спина заживет…
Он станет достаточно силен, чтобы я решилась срезать путь через Долину. Некогда там стоял гарнизон королевы, но уже больше года Долина пребывает под властью короля. И, возможно, дорога к перевалу станет ближе.
— Ты же понимаешь, что это — разумное решение. — Странно, что приходится его убеждать.
— А ты?
— Я… понимаю.
Только все равно боюсь.
— Пообещай. — Разумом я понимала, что это обещание лишено смысла, что если бы Оден желал причинить мне вред, он бы его причинил. Вчера, позавчера… или вот сейчас.
— Обещаю, — совершенно серьезно сказал он. — Я не убью тебя.
А потом зачем-то добавил:
— Нельзя убивать радость.
Ночью я возвращаюсь в храм, во внутренний дворик, к которому выводят коридоры. Их здесь не два, но дюжина. Я иду наугад, все равно попаду в тот, что ведет к моей спальне.
Это такая роскошь — засыпать в одиночестве. Комната крохотная, с узким окошком, прорубленным под самым потолком. И крестовина решетки отражается на полу в лунном свете. Я вижу ее во сне, пусть и по-прежнему нахожусь вне комнаты.
Иду.
Шаг за шагом. Босые ступни и холодный пол. Двери, запертые снаружи, — нам сказали, что ночью в храме выпускают собак и выходить небезопасно.
Мы верим. Нам так хочется верить кому-то, а Мать-жрица так добра… собаки же — дело привычное. В лагере собак тоже выпускали, хоть и за периметром, но спать приходилось в бараке, где тесно и нечем дышать. Еще и воняло.
Здесь же комната. Своя.
И кровать.
И простыни льняные. Одеяла из теплой шерсти. Длинные ночные сорочки, словно вернувшиеся из прошлой, довоенной жизни. Обязательный стакан молока перед сном и, конечно, овсяное печенье.
И мамино предостережение уже кажется глупым.
Как оставить столь замечательное место? Да и зачем?
Мы ведь приносим пользу: шьем одежду для солдат, которой нужно много, щипаем корпию и разбираем травы, что приносят из сада при храме. Работы всегда хватает, но она в радость… и когда война закончится, мы останемся здесь.
Королева добра к неразумным своим дочерям: Мать-жрица повторяет это ежедневно. И мы вместе благодарим королеву, от души, ибо память о лагере слишком жива.
А коридор во сне бесконечен.
Я знаю, куда идти, — до первой развилки, а потом налево, где между пилястрами скрыта неприметная дверь. Она выводит на кухню, а в кухне имеется дверь другая. Конечно, она заперта, но… старшая повариха всегда оставляет окно приоткрытым: выветривает помещение, где за день скапливается слишком много жары и запахов.
На сей раз Мать-жрица встречает меня на кухне.
— Что ты здесь делаешь, Эйо? — спрашивает она и протягивает руки, словно желает обнять. — Ты заблудилась?
Она знает правду — я собралась бежать.
И она не верит, что у меня получится.
Да, храм — не лагерь, он почти не охраняется, но никто и никогда еще не уходил отсюда. Наверное, потому что желания не появлялось. А меня гонит страх.
— Или ты решила уйти? — Теплая рука касается волос. — Зачем, Эйо?
Затем, что я не хочу услышать зов грозы. Но этого говорить нельзя.
— Я… хочу домой. — Ложь слетает легко.
— Здесь твой дом, Эйо.
— Но мама…
Я понимаю, что она меня не отпустит, но пока мы разговариваем, шанс есть. Он прячется в моем рукаве, согретым клинком прижимаясь к коже, а деревянная рукоять, давным-давно треснувшая, но замотанная бечевой, мокра от пота.
— Я понимаю, дитя. — Мать-жрица наклоняется и целует меня в лоб. — Ты тоскуешь по своим родным, но их больше нет. Мир жесток. И с этим придется смириться.
Я соглашаюсь: жесток и лжив.
— Нельзя вернуть того, кто ушел. Но надо жить дальше.
Не с ней и не здесь.
Нож сам соскальзывает в руку, и я бью.
Раз, другой, третий… и с каждым ударом все больше ненависти. Гнева. Ярости. А разума не остается вовсе. И только когда руку сводит судорога, я отступаю.
Мать-жрица укоризненно качает головой, она проводит ладонями по животу, стирая кровь, словно краску. На тончайшем шелке не остается ни пятнышка.
— Ты все равно не сбежишь, — говорит она, глядя на меня с жалостью. — Будет только хуже.
— Нет!
Узкие ладони сложены лодочкой, и в них уже не кровь — черные алмазы.
— Возьми…
Она не пытается мне помешать. Никогда не пытается, только протягивает те камни, которые в реальности лежали в ее кошельке. Полторы дюжины черных алмазов, идеальных в каждой грани своей.
— Возьми, Эйо. Или ты хочешь оставить их?
Во сне камни падают мне в руки, и я плачу от боли — до того они горячие…
— Не убежишь.
Я уже давно не кричу во сне, привыкла из кошмаров выскальзывать молча, впиваясь зубами в плащ. Ну или не в плащ.
— Плохой сон? — Оден так меня и не выпустил.
— Угу. — Челюсти свело. Следовало признать, что плащ был много мягче, чем шкура Одена.
Сон. Плохой.
Храм остался далеко, а также черные камни и девушки… я ведь могла кому-то рассказать про то, что видела, вернее, слышала. Открыть дверь. Взять с собой.
Спасти.
Но мне было так страшно… Они все верили Матери-жрице и сообщили бы про готовящийся побег.
Наверное.
— Извини. Вообще-то у меня нет привычки кусаться. — Я все-таки сумела выпустить руку Одена.
А собственная, в повязке, затекла, но дышится почти нормально. И если так, то обошлось без переломов. Зря паниковала…
— Знаешь, — Оден не позволил мне подняться и съехавший плащ подтянул, укрывая, — многие думают, что достаточно раз перекинуться — и все… На самом деле после первого превращения начинаешь сильно меняться. Приятного мало, в каком бы обличье ни был, все болит, ноет и тянет.
Макэйо тоже обещал. И, наверное, позаботился по-своему, дал шанс выжить.
А этот?
Выставит за дверь? Или подарит еще кому-нибудь? Например, тому, из театра… или не высшему, но кому-то из своих людей.
— Я не хочу врать, — большой палец райгрэ скользит вдоль позвоночника, — но женитьба на тебе исключена. Ты милая девочка и мне нравишься, но этого мало.
Тора понимает.
— С женитьбой вообще вопрос сложный… но через год или два, когда соберусь, тебе придется уехать. Разумеется, все мои подарки останутся при тебе, за исключением родовых драгоценностей. Я куплю тебе поместье. Подберем что-нибудь со стабильным доходом, чтобы ты не нуждалась. И присматривать буду.
Что ж, во всяком случае ее не вышвырнут из дома.
А свое поместье… это почти свобода.
Всего-то через год. Или два. Это быстро, и Хильде понравилось бы.
— Если у тебя получится родить ребенка, я буду рад. Мальчик получит мое имя, домен и право наследования остального имущества, пусть и после законных детей. Или же, если других детей не будет, станет наследником. Девочку я обеспечу хорошим приданым. А ты будешь иметь уважение и статус, который полагается матери моего ребенка.
Наверное, это много, на большее рассчитывать смешно.
Но почему тогда Торе плакать хочется?
Определенно из-за шампанского.
Глава 17
Танцы на ветру
Вейник кланялся ветру. Тонкие стебли выгибались под тяжестью пушистых соцветий, и сама равнина казалась седой. То тут, то там седину прорывали розовые пятна клевера, словно заплаты на старом платье. Я лежала, разглядывая небо, жевала травинку и ни о чем не думала.
Было просто хорошо.
Осталась позади деревня. И лес уже два дня как закончился, уступив место степным просторам, но в кои-то веки открытое пространство меня не пугало. Травы поднялись высоко, да и места нынешние были приятно безлюдны. Еда у нас имелась, пусть за прошедшие дни запас изрядно уменьшился: отсутствием аппетита Оден не страдал. А я не стремилась ограничивать его — возможности надо использовать.
Он ел все, даже птичьи кости и скорлупу яиц, утверждая, что она тоже полезна. И, пожалуй, был прав: с каждым днем ему становилось лучше. Пес больше не напоминал то истощенное полуживое создание, которое я вытащила из города.
Еще бы со спиной разобраться…
И с глазами.
Способ имелся, но по молчаливой договоренности ни Оден, ни я не возобновляли больше тот разговор. Я знаю, что он не забыл.
И он знал, что я тоже прекрасно все помню, но…
В другой раз.
Я не хочу касаться этой темы и принимать решение, хотя понимаю, что рано или поздно его придется принять. А он не торопит, верно, опасаясь, что стоит надавить — и я сбегу. И было бы ложью сказать, что подобных мыслей не возникало.
Но сегодня думать неохота в принципе. Облака несутся по небу, и ветер приглаживает растрепанные гривы полевых трав.
— Эйо, — Оден завершил обязательную теперь разминку, — ты могла бы мне помочь?
— Смотря в чем.
Я перевернулась на живот. И все-таки хорошо… Мама смеялась, что альвы — нелогичные существа: солнце любят, а загорать не загорают. Ну или почти не загорают.
— Вот. — Он протянул мне палку. Где только подобрал? — Коснись меня.
— Зачем?
Как-то не по вкусу пришлась мне эта его идея. Палка была увесистой и довольно-таки длинной, удерживать ее пришлось обеими руками.
— Буду вспоминать, как защищаться. Не торопись.
Ветер подтолкнул в спину, словно подсказывая: смелее, Эйо, в конце концов ты же не собираешься и вправду его ударить.
— Двигайся вокруг. Сначала медленно.
Я сделала шаг влево и навстречу, легонько коснувшись палкой плеча… нет, подставленной ладони.
— Да, так.
Шаг вправо. Назад… шелестит вейник. И тень скользит по полю, накрывая Одена.
Еще прикосновение. Он ускользает.
— Умница. Не бойся. Ты мне не причинишь вреда.
Я и не собираюсь. Отступаю, но спрятаться не получится — запах меня выдает. Оден поворачивается следом. Он движется медленно и в то же время успевает остановить мой удар.
Игра?
— Быстрее! — Оден ловит мои мысли. — Если не устала.
Я? Нет.
Играем. Я позволяю себе двигаться быстрее и прячу шаги в шелесте трав. Вейник создает тени, отвлекая Одена звуком. А запах… его много, даже на самом псе.
И он пропускает касание.
— Хорошо. — Оден ненадолго останавливается и стягивает рубашку.
А я вдруг вспоминаю, что псы солнце не слишком-то жалуют. По шкуре катится пот, и Оден раздраженно пытается смахнуть его, потом вытягивает руки и позволяет ветру остудить кожу.
Я тоже перевожу дыхание.
— Продолжим?
Мне не нравится его настроение, слишком серьезное, сосредоточенное. Для него этот танец — совсем не игра, но попытка хоть как-то восстановить былую силу, жалкая, однако совсем ничего не делать Оден не способен.
— Хорошо. — Я пытаюсь понять, как именно мне следует вести себя, и Оден подсказывает:
— Не поддавайся.
Что ж, пусть так.
Я снимаю сапоги, бросаю на траву куртейку — в рубашке и босиком двигаться легче. Травы сами ложатся под ноги. Я умею играть в прятки. Надо закрыть глаза и вдохнуть полной грудью, позволяя полю подсказывать.
Скольжение на грани.
Я есть, существую на изломе светотени.
Рядом.
В тонких стеблях вейника, в седых пушистых колосьях его. В запахе клевера и люцерны. В тенях облаков. Оден тоже есть. Отблеском солнца, золотом ожившим.
И мы с полем слышим звук его сердца.
А он — чует наше приближение.
Подпускает близко, дразнясь, но все равно уходит в последний миг. Ветер вздыхает и, послушный, кружит, вьюжит в вихре цветочной пыльцы.
Не поддаваться — таково условие.
Оден принимает вызов. Быстрее. Смелее. Мы слышим друг друга, и… и я теряюсь среди ветра, солнца и поля. Ненадолго. На миг, который проскальзывает между ударами сердца.
А потом само сердце вдруг замирает. Кажется, лечу… падаю, кувыркаюсь, обдирая руки, царапая щеки сухой травой, задыхаясь от внезапной боли. Я не могу кричать.
— Эйо?!
Сердце все-таки стучит в каком-то неровном неправильном ритме, то запинаясь, то загоняя себя же.
Больно.
— Эйо!
Хочу ответить, но едва не захлебываюсь своей же слюной. Подтягиваю ноги к груди, может, хоть чуть-чуть легче станет. Дышать мучительно.
— Эйо!
Сама виновата… заигралась… подлезла под руку.
И что теперь?
Ребра наверняка или треснули, или сломаны, и хорошо если только этим и ограничится. Я кое-как мазнула ладонью по губам. Перед глазами плывет, но слюна вроде без крови. Уже хорошо. Значит, без осколков, рваных легких и внутреннего кровотечения.
Наверное.
Надо ответить…
Оден сам меня находит. Он — большая тень, которая встает между мной и солнцем.
— Эйо… — Оден опускается рядом и касается макушки.
— Жива.
Кажется. И при толике удачи живой останусь.
— Ребра вот… треснули.
Я пытаюсь пошевелить рукой, но получается с трудом.
— И ключица… похоже.
Хотелось его успокоить, а вышло наоборот. Оден дернулся, как от пощечины, и губу прокусил.
— Несчастный случай. — Разговаривать тяжело, и я замолкаю. Ненадолго.
Отдышаться и унять боль, насколько получится. Оден под руку не лезет, понимает, что может только хуже сделать.
Кое-как ощупываю себя. Ни рваных ран, ни торчащих костей, ни характерного хруста под пальцами. Жаль, что себя полечить не выйдет, хотя все равно пытаюсь сплести аркан, простейший, чтобы избавиться от боли, а он соскальзывает.
— Помоги подняться. Сумки… там травы.
И что-нибудь, чтобы ребра перевязать. На мне все быстро заживает. Пара-тройка дней и… мы потеряем еще пару-тройку дней… и если так, то путь придется срезать через Долину.
А там людей много. И не только людей.
Но об этом я подумаю позже.
Оден не дает мне встать, поднимает на руки, и хотя он очень осторожен, мне все равно больно. А он слышит это по дыханию, которое становится частым, поверхностным.
— Прости… — Оден заговаривает позже, когда ребра мои перевязаны остатками его рубашки и рука примотана к телу так, что пошевелить при всем желании не выйдет. Но мне не хочется шевелиться. Боль почти прошла. — Прости, пожалуйста. — Оден не собирается отпускать меня, держит, гладит щеки, шею и кусок недобинтованного плеча. — Увлекся. Не должен был, а увлекся.
И случайно задел. Не в полную силу, но мне было достаточно и этого.
— Все нормально.
Мы оба знаем, что это неправда. Против реального противника Оден не выстоит, потому что танец и война — совсем разные вещи. А палка — отнюдь не боевое копье. Поединок не будет честным — подобные сгинули в славном прошлом вместе с рыцарями, ристалищами и правом побежденного сохранить себе жизнь.
Но выход есть.
Надо просто решиться… вряд ли будет намного больней, чем сегодня.
— Пообещай, — я здоровой рукой обняла его за шею, — пообещай, что не станешь меня убивать. Ну, потом.
— Эйо…
— Я перестану быть мишенью. А к тебе, возможно, вернется зрение. И спина заживет…
Он станет достаточно силен, чтобы я решилась срезать путь через Долину. Некогда там стоял гарнизон королевы, но уже больше года Долина пребывает под властью короля. И, возможно, дорога к перевалу станет ближе.
— Ты же понимаешь, что это — разумное решение. — Странно, что приходится его убеждать.
— А ты?
— Я… понимаю.
Только все равно боюсь.
— Пообещай. — Разумом я понимала, что это обещание лишено смысла, что если бы Оден желал причинить мне вред, он бы его причинил. Вчера, позавчера… или вот сейчас.
— Обещаю, — совершенно серьезно сказал он. — Я не убью тебя.
А потом зачем-то добавил:
— Нельзя убивать радость.
Ночью я возвращаюсь в храм, во внутренний дворик, к которому выводят коридоры. Их здесь не два, но дюжина. Я иду наугад, все равно попаду в тот, что ведет к моей спальне.
Это такая роскошь — засыпать в одиночестве. Комната крохотная, с узким окошком, прорубленным под самым потолком. И крестовина решетки отражается на полу в лунном свете. Я вижу ее во сне, пусть и по-прежнему нахожусь вне комнаты.
Иду.
Шаг за шагом. Босые ступни и холодный пол. Двери, запертые снаружи, — нам сказали, что ночью в храме выпускают собак и выходить небезопасно.
Мы верим. Нам так хочется верить кому-то, а Мать-жрица так добра… собаки же — дело привычное. В лагере собак тоже выпускали, хоть и за периметром, но спать приходилось в бараке, где тесно и нечем дышать. Еще и воняло.
Здесь же комната. Своя.
И кровать.
И простыни льняные. Одеяла из теплой шерсти. Длинные ночные сорочки, словно вернувшиеся из прошлой, довоенной жизни. Обязательный стакан молока перед сном и, конечно, овсяное печенье.
И мамино предостережение уже кажется глупым.
Как оставить столь замечательное место? Да и зачем?
Мы ведь приносим пользу: шьем одежду для солдат, которой нужно много, щипаем корпию и разбираем травы, что приносят из сада при храме. Работы всегда хватает, но она в радость… и когда война закончится, мы останемся здесь.
Королева добра к неразумным своим дочерям: Мать-жрица повторяет это ежедневно. И мы вместе благодарим королеву, от души, ибо память о лагере слишком жива.
А коридор во сне бесконечен.
Я знаю, куда идти, — до первой развилки, а потом налево, где между пилястрами скрыта неприметная дверь. Она выводит на кухню, а в кухне имеется дверь другая. Конечно, она заперта, но… старшая повариха всегда оставляет окно приоткрытым: выветривает помещение, где за день скапливается слишком много жары и запахов.
На сей раз Мать-жрица встречает меня на кухне.
— Что ты здесь делаешь, Эйо? — спрашивает она и протягивает руки, словно желает обнять. — Ты заблудилась?
Она знает правду — я собралась бежать.
И она не верит, что у меня получится.
Да, храм — не лагерь, он почти не охраняется, но никто и никогда еще не уходил отсюда. Наверное, потому что желания не появлялось. А меня гонит страх.
— Или ты решила уйти? — Теплая рука касается волос. — Зачем, Эйо?
Затем, что я не хочу услышать зов грозы. Но этого говорить нельзя.
— Я… хочу домой. — Ложь слетает легко.
— Здесь твой дом, Эйо.
— Но мама…
Я понимаю, что она меня не отпустит, но пока мы разговариваем, шанс есть. Он прячется в моем рукаве, согретым клинком прижимаясь к коже, а деревянная рукоять, давным-давно треснувшая, но замотанная бечевой, мокра от пота.
— Я понимаю, дитя. — Мать-жрица наклоняется и целует меня в лоб. — Ты тоскуешь по своим родным, но их больше нет. Мир жесток. И с этим придется смириться.
Я соглашаюсь: жесток и лжив.
— Нельзя вернуть того, кто ушел. Но надо жить дальше.
Не с ней и не здесь.
Нож сам соскальзывает в руку, и я бью.
Раз, другой, третий… и с каждым ударом все больше ненависти. Гнева. Ярости. А разума не остается вовсе. И только когда руку сводит судорога, я отступаю.
Мать-жрица укоризненно качает головой, она проводит ладонями по животу, стирая кровь, словно краску. На тончайшем шелке не остается ни пятнышка.
— Ты все равно не сбежишь, — говорит она, глядя на меня с жалостью. — Будет только хуже.
— Нет!
Узкие ладони сложены лодочкой, и в них уже не кровь — черные алмазы.
— Возьми…
Она не пытается мне помешать. Никогда не пытается, только протягивает те камни, которые в реальности лежали в ее кошельке. Полторы дюжины черных алмазов, идеальных в каждой грани своей.
— Возьми, Эйо. Или ты хочешь оставить их?
Во сне камни падают мне в руки, и я плачу от боли — до того они горячие…
— Не убежишь.
Я уже давно не кричу во сне, привыкла из кошмаров выскальзывать молча, впиваясь зубами в плащ. Ну или не в плащ.
— Плохой сон? — Оден так меня и не выпустил.
— Угу. — Челюсти свело. Следовало признать, что плащ был много мягче, чем шкура Одена.
Сон. Плохой.
Храм остался далеко, а также черные камни и девушки… я ведь могла кому-то рассказать про то, что видела, вернее, слышала. Открыть дверь. Взять с собой.
Спасти.
Но мне было так страшно… Они все верили Матери-жрице и сообщили бы про готовящийся побег.
Наверное.
— Извини. Вообще-то у меня нет привычки кусаться. — Я все-таки сумела выпустить руку Одена.
А собственная, в повязке, затекла, но дышится почти нормально. И если так, то обошлось без переломов. Зря паниковала…
— Знаешь, — Оден не позволил мне подняться и съехавший плащ подтянул, укрывая, — многие думают, что достаточно раз перекинуться — и все… На самом деле после первого превращения начинаешь сильно меняться. Приятного мало, в каком бы обличье ни был, все болит, ноет и тянет.
