— Почему? — По лицу Стального Короля сложно понять, правильное ли решение принято.
— Сначала будем делить их кровь. Потом за свою возьмемся. Уже взялись…
Ждет.
Думай, Виттар. Выбирай между разумом и сердцем. Хотя… оба требуют одного: уничтожить.
— У каждого, — он положил листы на место, — есть родственники. Друзья. Они запомнят и вряд ли станут долго терпеть. Этот раскол не один год придется сращивать. Мы… — Слова застревали в глотке. — Мы должны научиться жить в мире.
Яшмовый ферзь занял место на доске.
— Надеюсь, ты и вправду так думаешь, друг мой. — Голос Стального Короля потеплел. — Но ты прав. Мы или научимся жить в мире, или уничтожим друг друга. Королева Мэб не нужна. Нам своей ненависти хватит, чтобы отравиться.
Разумное ли принято решение? Многие усомнятся. Правильное ли?
Виттар понятия не имеет.
И не получится ли, что, защищая чужих, он пожертвует своими?
— Я забыл, как выглядит эта комната… и шахматы…
— Мы начали эту партию еще до войны. — Стальной Король с нежностью провел ладонью по скругленному краю стола. — И успокойся, здесь все так же, как было.
— Не помню.
— Мы вели ее два месяца. А потом пропал Оден.
И снова полоснуло болью, подстегивая уснувшее было железо.
Пять городов. Пять отрядов.
Двое спасенных, включая… нынешнюю Виттара проблему.
Четверо погибших… или скорее шестеро. Турвор увел за собой охоту. Вайно не сумел выйти к точке возврата вовремя. Виттар позаботится об их семьях, но этого мало.
А путь за Перевал закрыт.
И слабым утешением — что нить на гобелене не погасла. Оден был жив. Уже три дня, как Оден жив, свободен. И нить, кажется, стала ярче. Возможно, Виттару просто хотелось верить в это.
— Он вернется, и мы закончим. — Король всегда выполнял обещания. — И теми городами, в которых вас… встретили, займутся. Будет дознание. Суд. Виновных накажут, но законным образом. Ясно?
Более чем. Виттар не собирается нарушать королевский запрет.
— Наша власть не должна быть своевластием. Порядок един и здесь, и там. Но это требует времени… и передислокации войск. — Стальной Король осторожно коснулся спинных игл ферзя. — Буду благодарен, если ты дашь себе труд подумать и над этой проблемой.
Виттар поклонился.
— А сейчас расскажи наконец, что именно тебя столь… возмутило.
И ведь в курсе уже. Наклонился. Руки сложил, касаясь кончиками пальцев длинного носа. Виттар знает этот жест, за которым скрыта улыбка. И взгляд лукавый, насмешливый. Но не обидно. Более того, сейчас и сам Виттар готов посмеяться над тем, что причина столь пустяковая вызвала приступ гнева.
Торхилд из рода Темной Ртути.
Точнее, некогда принадлежавшая роду Темной Ртути.
— То есть, — Стальной Король перестал улыбаться, — от нее отказались?
— Да.
— Из-за того, что девушка была любовницей Макэйо Длинного Шипа?
— Да.
Была. Четыре года жила с… нельзя давать волю ненависти. Эта эмоция также поддается контролю, как и остальные. И нет ничего более унизительного, чем война с женщиной, тем более когда не женщина виновата. Ярость будят чужие слова, подобранные столь же тщательно, сколь и жемчужины в ожерелье Кагона. Он так старался, мягко, исподволь внушая Виттару мысль, что существо столь отвратительное должно умереть.
Его племянница, к преогромному сожалению, опозорила и себя, и весь род.
И весьма, весьма печально, что она выжила…
Райгрэ Виттару не следовало вмешиваться. А если райгрэ Виттар вмешался, то будет весьма любезно с его стороны и дальше распоряжаться судьбой Торхилд. И каким бы ни было его решение, род Темной Ртути не станет предъявлять претензий.
Кагон понимает, сколь сильную ненависть райгрэ Виттар испытывает к предателям.
И всецело его поддерживает.
Зло должно быть наказано. А Виттару приходилось убивать женщин…
— Интересно… — Когда Стальной Король хмурился, неуловимая разница между левой и правой половинами лица становилась заметна. Левая оставалась почти неподвижна, правую же рассекали морщины. — Очень интересно… сколько ей лет?
— Семнадцать.
А когда началась война, было тринадцать, даже меньше.
— Ее брат на два года моложе. — Виттар успел узнать достаточно, благо история оказалась из подзабытых, но хорошо известных. — А сестра — на все десять.
Последыш… последышей любят. Виттара вечно баловали что отец, что Оден. А ему казалось это само собой разумеющимся.
— Даргету из Ртути предложили место консула при посольстве, он согласился. Переехал с семьей на побережье…
Ведь мир был, и не хрупкий, а вполне себе надежный. Устоявшийся. Кто знал, что посольство ликвидируют сразу после падения Гримхольда. Кажется. Тогда все были слишком заняты войной, которая пошла не по плану.
Но Стальной Король ждет продолжения рассказа.
— Даргет и его супруга погибли, но двое младших вернулись домой… — Их вернули. Дети не добрались бы сами. — Торхилд считали погибшей.
Кагон не спешил распространяться о том, что племянница жива, надеялся на лучшее в его понимании. Вот только надежда рухнула.
И он решил воспользоваться случаем.
Виттаром.
— А у нее получилось выжить. — Стальной Король провел сложенными ладонями по лицу. — Сделка?
— Скорее всего. Макэйо в отличие от… сестры умел держать слово. — Признаваться в этом неприятно. — И совсем уж сволочью не был…
Хотелось бы знать, где пролегает та граница, которая делит совсем сволочей от не совсем еще сволочей. И по какую сторону ее находится сам Виттар.
Но девчонка жива. Это хорошо.
Плохо то, что Макэйо Длинный Шип вовсе не был альтруистом и пристрастий своих особо не скрывал. Сколь многие знают о его милых привычках?
— Эту историю не получится замолчать, иначе Ртуть так бы не волновалась.
А раз убрать проблему не вышло, то отреклись.
Или нет, отреклись куда раньше, а теперь просто предложили Виттару сделать то, на что у самих духу не хватило бы.
— Что ж… — Стальной Король опустил руки. — Полагаю, они предпочли бы, чтобы девушка поступила согласно обычаю.
Но кто хочет умирать в тринадцать лет?
Да и в семнадцать жизнь любишь ничуть не меньше.
Палача нашли…
Бесит даже не это, а святая уверенность Кагона, что Виттар поступит именно так, как от него ждут.
— Я одного не понимаю. — Виттар сжал кулаки, унимая противную дрожь в пальцах. — Что мне с ней делать?
— Что хочешь. Отрекись. Выкинь за дверь…
И как долго она протянет на улице? В лучшем случае отправится в дом терпимости. В худшем — не Виттар, так кто-нибудь другой прислушается к песням Кагона.
— …отошли куда-нибудь. Сделай любовницей.
— Что?
Виттару показалось, что он ослышался. Но Стальной Король любезно повторил:
— Любовницей. Ты же так и не удосужился найти кого-нибудь, а напряжение определенно не мешало бы сбросить. Заодно и теорию свою проверишь.
Это шутка такая?
— Свадьбу, каким бы ни был результат, не переиграешь. И если появился альтернативный вариант, то следует им воспользоваться. А крепкие бастарды ни одному роду еще не вредили.
Не шутка, но услышанное плохо укладывалось в голове Виттара.
— Она молода. Предполагаю, что красива. Воспитание получить успела. Неглупа, если сумела продержаться четыре года. Из хорошего рода, перед которым ты не имеешь никаких обязательств. В свою очередь ты ее расы. Высшего рода. Не стар. И насколько я тебя знаю, будешь обращаться с ней уважительно. Как бы ни сложилось, на произвол судьбы не бросишь. Попробуй. Если она тебе не глянется, отошлешь, — завершил речь Стальной Король. — Или подаришь кому-нибудь. Полагаю, вскоре появятся охотники…
И это предположение почему-то крайне не понравилось Виттару.
Кроль коснулся ладьи.
— Вы оба ничего не теряете…
Виттар думал, пока добирался домой.
Пока рассматривал дом, какой-то вдруг неряшливый, заросший пылью.
Пока мерил шагами библиотеку, пытаясь обнаружить некое обстоятельство, которое сделало бы задумку короля невозможной.
Пока ждал Торхилд, подбирая слова.
Она вошла в библиотеку и поклонилась. Бледная. И нервозная. Ждет, что ей на дверь укажут? Или уже умереть приготовилась?
— Садись.
Торхилд страшно. И в то же время она пытается этот страх спрятать. Она движется неторопливо, но не настолько медленно, чтобы это выглядело неуважением.
— Скажи, ты и вправду была любовницей Макэйо из рода Лоз и Терний?
— Да, райгрэ. — Произнесено ровным равнодушным тоном.
— Вы заключили сделку?
— Да, райгрэ. — Чуть тише.
— Ты осталась, а он освободил твоих брата и сестру?
— Да, райгрэ. — Еще тише.
— И твои родичи знали об этой сделке?
— Да, райгрэ. Мне позволено было написать письмо. — Уже почти шепот.
— Твои родичи хотели, чтобы ты умерла?
— Да, райгрэ. — Еще немного, и она заплачет. Семнадцать ведь только, пусть и выглядит старше. — Я… испугалась. Если бы был яд, чтобы просто заснуть… чтобы не больно. А я боюсь боли.
Она не шелохнулась, позволив подойти близко. Зауженный подбородок, челюсть тяжеловата, но губы крупные, вишневые. Мягкие. Глаза того особого лилового оттенка, который получается, если смешать ртуть и свинец.
— Это нормально — бояться боли. — Виттару неудобно под этим взглядом. — И стыдиться тебе нечего.
Она выжила. Не сам ли Виттар учил щенков, говоря, что главное для солдата — это выжить? А цена — вопрос третьестепенный. Так чем же этот ребенок хуже?
— Также не следует опасаться, что я причиню тебе вред.
Она ведь знала, чем закончится разговор с родичами. И ждала. Его возвращения. Гнева. Наказания. Смерти, которая шла по следу, но вчера отступила…
— Я сдержу свое обещание, но хочу, чтобы ты мне помогла.
По глазам не понять, о чем она думает.
— Этому дому нужна хозяйка. Справишься?
Робкий кивок:
— Я… постараюсь, райгрэ.
И все-таки в идее короля что-то есть… Предложи Виттар прямо сейчас отправиться в спальню, девчонка подчинится. И сделает все, чтобы Виттару угодить. В конце концов разве не в этом состоит прямой долг женщины?
Виттар и вправду не станет ее обижать.
Он даст время отойти. Оглядеться.
Поверить, что здесь безопасно.
И привыкнуть к нему. Если уж заводить любовницу, то не такую, которая боится лишнее слово сказать…
Отражение за слоем пыли кивнуло: в целом оно было согласно. Оставалось уточнить кое-какие детали. Например, придется ли эта девчонка по вкусу самому Виттару.
Выяснить это несложно.
Перемены
Торхилд знала, что ей нельзя возвращаться. В своем письме дядя четко объяснил, как следовало поступить. А она струсила. Сидела, читала, перечитывала и трусила.
Нож ведь был, Макэйо нарочно оставил его, мол, пусть Торхилд сама решит, чего ей хочется. И она решалась… минут десять. То тянулась к ножу, трогала костяную его рукоять, то руку отдергивала. Совсем было осмелилась, приставила лезвие — длинное, острое — к груди… и поняла, что не сможет.
Она боли боится!
С детства!
И нож выпал из руки.
— Правильно, — сказал тогда Макэйо, поднимая его. — К чему умирать? Жизнь любить надо. Радоваться. И я обещаю, что буду добр к тебе.
В какой-то мере он сдержал слово.
— Сначала тебе будет плохо, но потом привыкнешь.
И он оказался прав: постепенно Торхилд привыкла. К комнатам, из которых нельзя выходить, к немым слугам, к удивительным вещам — самым разным, собранным со всех уголков мира, но бесспорно прекрасным, ибо Макэйо умел ценить красоту.
— Я собираю редкости, — признался он как-то. — Такие, без которых мир обеднеет. И разве моя коллекция не чудесна?
Живые кристаллы в хрустальном шаре. И мраморная дева, поднятая рыбаками со дна морского, источенная временем, но все еще красивая. Обсидиановые клинки, рожденные на дне вулкана. И трубка с тонким, длинным, в полтора локтя, мундштуком из кости доисторического зверя. Трубку украшала резьба — тысяча крохотных картин, разглядеть которые получалось лишь под лупой.
Веера, картины, камни. Кубки из поющего стекла.
Или вот Тора.
Макэйо заботился о своих редкостях. Но он исчезал, порой надолго, и оказалось, что одиночество куда страшней его внимания.
Единственным спасением стали книги.
Библиотекой ей разрешено было пользоваться. И музыкальной комнатой. И студией со стеклянными стенами. Торхилд приходила даже не затем, чтобы рисовать, просто садилась у окна, не смея касаться отполированной поверхности руками, — Макэйо не выносил малейшего беспорядка — и смотрела на лес, думая о том, как однажды до него доберется. Она не замышляла побег, понимая, что бежать ей некуда, но лишь представляла себе свободу. Такую близкую и совершенно невозможную.
Получила.
— Прости, дорогая, — Макэйо Длинный Шип говорил ласково, — но я не могу взять тебя с собой, как не могу остаться. Я буду помнить о тебе, обещаю.
Торхилд не поверила: за четыре с лишним года она научилась читать его ложь, но не обиделась. На Макэйо сложно было обижаться. Он же заставил ее переодеться и сам, встав на колени, завязывал шнурки на ботинках.
Он вложил нож в руку, тот самый, которым Торхилд так себя и не убила.
Он собрал мешок, положив вяленое мясо, хлеб и флягу с крепким вином, которое прежде не разрешал пробовать.
Он заплел косу и, поцеловав в щеку, сказал:
— Из города уходи сразу.
— Из какого города?
— Не знаю. Она не говорит.
Она — это королева Мэб, которую Торхилд видела лишь однажды. Памятью о той встрече остался белый шрам на шее, благо лишь один, но Макэйо он очень расстраивал. И сейчас, сев рядом, он водил по шраму когтем:
— Но в городе будет опасно. Поэтому не вздумай задерживаться. Я знаю, что тебе захочется. Ты давно нигде не была… ты же понимаешь, что это для твоего же блага. Сюда она не совалась, но не забыла…
В тот раз они с сестрой кричали друг на друга. Тора слышала сквозь боль его нервный злой голос и ее мягкий, ласковый, уговаривающий. И Тора очень боялась, что королева уговорит брата.
Или убьет: никто не смел перечить королеве Мэб.
Обошлось.
И позже Макэйо пришлось уехать, надолго… тогда, кажется, Торхилд впервые стала ждать его возвращения не с ужасом, а с затаенной надеждой. Дни считала. Боялась, что шрам, тогда не белый, а жуткий, розовый и вспухший, отпугнет его.
А он привез букет ромашек, васильков и колокольчиков, серебряную клетку с говорящим попугаем и еще ожерелье из опалов. Мамино. Ему тоже нашлось место в сумке.
— Я поставлю на тебя защиту. — Макэйо рисовал на коже руны соком ежовника, бесцветным, но обжигающим. — Только, боюсь, надолго ее не хватит. Поэтому, родная, как только окажешься на месте — беги. Это твой единственный шанс.
— Сначала будем делить их кровь. Потом за свою возьмемся. Уже взялись…
Ждет.
Думай, Виттар. Выбирай между разумом и сердцем. Хотя… оба требуют одного: уничтожить.
— У каждого, — он положил листы на место, — есть родственники. Друзья. Они запомнят и вряд ли станут долго терпеть. Этот раскол не один год придется сращивать. Мы… — Слова застревали в глотке. — Мы должны научиться жить в мире.
Яшмовый ферзь занял место на доске.
— Надеюсь, ты и вправду так думаешь, друг мой. — Голос Стального Короля потеплел. — Но ты прав. Мы или научимся жить в мире, или уничтожим друг друга. Королева Мэб не нужна. Нам своей ненависти хватит, чтобы отравиться.
Разумное ли принято решение? Многие усомнятся. Правильное ли?
Виттар понятия не имеет.
И не получится ли, что, защищая чужих, он пожертвует своими?
— Я забыл, как выглядит эта комната… и шахматы…
— Мы начали эту партию еще до войны. — Стальной Король с нежностью провел ладонью по скругленному краю стола. — И успокойся, здесь все так же, как было.
— Не помню.
— Мы вели ее два месяца. А потом пропал Оден.
И снова полоснуло болью, подстегивая уснувшее было железо.
Пять городов. Пять отрядов.
Двое спасенных, включая… нынешнюю Виттара проблему.
Четверо погибших… или скорее шестеро. Турвор увел за собой охоту. Вайно не сумел выйти к точке возврата вовремя. Виттар позаботится об их семьях, но этого мало.
А путь за Перевал закрыт.
И слабым утешением — что нить на гобелене не погасла. Оден был жив. Уже три дня, как Оден жив, свободен. И нить, кажется, стала ярче. Возможно, Виттару просто хотелось верить в это.
— Он вернется, и мы закончим. — Король всегда выполнял обещания. — И теми городами, в которых вас… встретили, займутся. Будет дознание. Суд. Виновных накажут, но законным образом. Ясно?
Более чем. Виттар не собирается нарушать королевский запрет.
— Наша власть не должна быть своевластием. Порядок един и здесь, и там. Но это требует времени… и передислокации войск. — Стальной Король осторожно коснулся спинных игл ферзя. — Буду благодарен, если ты дашь себе труд подумать и над этой проблемой.
Виттар поклонился.
— А сейчас расскажи наконец, что именно тебя столь… возмутило.
И ведь в курсе уже. Наклонился. Руки сложил, касаясь кончиками пальцев длинного носа. Виттар знает этот жест, за которым скрыта улыбка. И взгляд лукавый, насмешливый. Но не обидно. Более того, сейчас и сам Виттар готов посмеяться над тем, что причина столь пустяковая вызвала приступ гнева.
Торхилд из рода Темной Ртути.
Точнее, некогда принадлежавшая роду Темной Ртути.
— То есть, — Стальной Король перестал улыбаться, — от нее отказались?
— Да.
— Из-за того, что девушка была любовницей Макэйо Длинного Шипа?
— Да.
Была. Четыре года жила с… нельзя давать волю ненависти. Эта эмоция также поддается контролю, как и остальные. И нет ничего более унизительного, чем война с женщиной, тем более когда не женщина виновата. Ярость будят чужие слова, подобранные столь же тщательно, сколь и жемчужины в ожерелье Кагона. Он так старался, мягко, исподволь внушая Виттару мысль, что существо столь отвратительное должно умереть.
Его племянница, к преогромному сожалению, опозорила и себя, и весь род.
И весьма, весьма печально, что она выжила…
Райгрэ Виттару не следовало вмешиваться. А если райгрэ Виттар вмешался, то будет весьма любезно с его стороны и дальше распоряжаться судьбой Торхилд. И каким бы ни было его решение, род Темной Ртути не станет предъявлять претензий.
Кагон понимает, сколь сильную ненависть райгрэ Виттар испытывает к предателям.
И всецело его поддерживает.
Зло должно быть наказано. А Виттару приходилось убивать женщин…
— Интересно… — Когда Стальной Король хмурился, неуловимая разница между левой и правой половинами лица становилась заметна. Левая оставалась почти неподвижна, правую же рассекали морщины. — Очень интересно… сколько ей лет?
— Семнадцать.
А когда началась война, было тринадцать, даже меньше.
— Ее брат на два года моложе. — Виттар успел узнать достаточно, благо история оказалась из подзабытых, но хорошо известных. — А сестра — на все десять.
Последыш… последышей любят. Виттара вечно баловали что отец, что Оден. А ему казалось это само собой разумеющимся.
— Даргету из Ртути предложили место консула при посольстве, он согласился. Переехал с семьей на побережье…
Ведь мир был, и не хрупкий, а вполне себе надежный. Устоявшийся. Кто знал, что посольство ликвидируют сразу после падения Гримхольда. Кажется. Тогда все были слишком заняты войной, которая пошла не по плану.
Но Стальной Король ждет продолжения рассказа.
— Даргет и его супруга погибли, но двое младших вернулись домой… — Их вернули. Дети не добрались бы сами. — Торхилд считали погибшей.
Кагон не спешил распространяться о том, что племянница жива, надеялся на лучшее в его понимании. Вот только надежда рухнула.
И он решил воспользоваться случаем.
Виттаром.
— А у нее получилось выжить. — Стальной Король провел сложенными ладонями по лицу. — Сделка?
— Скорее всего. Макэйо в отличие от… сестры умел держать слово. — Признаваться в этом неприятно. — И совсем уж сволочью не был…
Хотелось бы знать, где пролегает та граница, которая делит совсем сволочей от не совсем еще сволочей. И по какую сторону ее находится сам Виттар.
Но девчонка жива. Это хорошо.
Плохо то, что Макэйо Длинный Шип вовсе не был альтруистом и пристрастий своих особо не скрывал. Сколь многие знают о его милых привычках?
— Эту историю не получится замолчать, иначе Ртуть так бы не волновалась.
А раз убрать проблему не вышло, то отреклись.
Или нет, отреклись куда раньше, а теперь просто предложили Виттару сделать то, на что у самих духу не хватило бы.
— Что ж… — Стальной Король опустил руки. — Полагаю, они предпочли бы, чтобы девушка поступила согласно обычаю.
Но кто хочет умирать в тринадцать лет?
Да и в семнадцать жизнь любишь ничуть не меньше.
Палача нашли…
Бесит даже не это, а святая уверенность Кагона, что Виттар поступит именно так, как от него ждут.
— Я одного не понимаю. — Виттар сжал кулаки, унимая противную дрожь в пальцах. — Что мне с ней делать?
— Что хочешь. Отрекись. Выкинь за дверь…
И как долго она протянет на улице? В лучшем случае отправится в дом терпимости. В худшем — не Виттар, так кто-нибудь другой прислушается к песням Кагона.
— …отошли куда-нибудь. Сделай любовницей.
— Что?
Виттару показалось, что он ослышался. Но Стальной Король любезно повторил:
— Любовницей. Ты же так и не удосужился найти кого-нибудь, а напряжение определенно не мешало бы сбросить. Заодно и теорию свою проверишь.
Это шутка такая?
— Свадьбу, каким бы ни был результат, не переиграешь. И если появился альтернативный вариант, то следует им воспользоваться. А крепкие бастарды ни одному роду еще не вредили.
Не шутка, но услышанное плохо укладывалось в голове Виттара.
— Она молода. Предполагаю, что красива. Воспитание получить успела. Неглупа, если сумела продержаться четыре года. Из хорошего рода, перед которым ты не имеешь никаких обязательств. В свою очередь ты ее расы. Высшего рода. Не стар. И насколько я тебя знаю, будешь обращаться с ней уважительно. Как бы ни сложилось, на произвол судьбы не бросишь. Попробуй. Если она тебе не глянется, отошлешь, — завершил речь Стальной Король. — Или подаришь кому-нибудь. Полагаю, вскоре появятся охотники…
И это предположение почему-то крайне не понравилось Виттару.
Кроль коснулся ладьи.
— Вы оба ничего не теряете…
Виттар думал, пока добирался домой.
Пока рассматривал дом, какой-то вдруг неряшливый, заросший пылью.
Пока мерил шагами библиотеку, пытаясь обнаружить некое обстоятельство, которое сделало бы задумку короля невозможной.
Пока ждал Торхилд, подбирая слова.
Она вошла в библиотеку и поклонилась. Бледная. И нервозная. Ждет, что ей на дверь укажут? Или уже умереть приготовилась?
— Садись.
Торхилд страшно. И в то же время она пытается этот страх спрятать. Она движется неторопливо, но не настолько медленно, чтобы это выглядело неуважением.
— Скажи, ты и вправду была любовницей Макэйо из рода Лоз и Терний?
— Да, райгрэ. — Произнесено ровным равнодушным тоном.
— Вы заключили сделку?
— Да, райгрэ. — Чуть тише.
— Ты осталась, а он освободил твоих брата и сестру?
— Да, райгрэ. — Еще тише.
— И твои родичи знали об этой сделке?
— Да, райгрэ. Мне позволено было написать письмо. — Уже почти шепот.
— Твои родичи хотели, чтобы ты умерла?
— Да, райгрэ. — Еще немного, и она заплачет. Семнадцать ведь только, пусть и выглядит старше. — Я… испугалась. Если бы был яд, чтобы просто заснуть… чтобы не больно. А я боюсь боли.
Она не шелохнулась, позволив подойти близко. Зауженный подбородок, челюсть тяжеловата, но губы крупные, вишневые. Мягкие. Глаза того особого лилового оттенка, который получается, если смешать ртуть и свинец.
— Это нормально — бояться боли. — Виттару неудобно под этим взглядом. — И стыдиться тебе нечего.
Она выжила. Не сам ли Виттар учил щенков, говоря, что главное для солдата — это выжить? А цена — вопрос третьестепенный. Так чем же этот ребенок хуже?
— Также не следует опасаться, что я причиню тебе вред.
Она ведь знала, чем закончится разговор с родичами. И ждала. Его возвращения. Гнева. Наказания. Смерти, которая шла по следу, но вчера отступила…
— Я сдержу свое обещание, но хочу, чтобы ты мне помогла.
По глазам не понять, о чем она думает.
— Этому дому нужна хозяйка. Справишься?
Робкий кивок:
— Я… постараюсь, райгрэ.
И все-таки в идее короля что-то есть… Предложи Виттар прямо сейчас отправиться в спальню, девчонка подчинится. И сделает все, чтобы Виттару угодить. В конце концов разве не в этом состоит прямой долг женщины?
Виттар и вправду не станет ее обижать.
Он даст время отойти. Оглядеться.
Поверить, что здесь безопасно.
И привыкнуть к нему. Если уж заводить любовницу, то не такую, которая боится лишнее слово сказать…
Отражение за слоем пыли кивнуло: в целом оно было согласно. Оставалось уточнить кое-какие детали. Например, придется ли эта девчонка по вкусу самому Виттару.
Выяснить это несложно.
Глава 10
Перемены
Торхилд знала, что ей нельзя возвращаться. В своем письме дядя четко объяснил, как следовало поступить. А она струсила. Сидела, читала, перечитывала и трусила.
Нож ведь был, Макэйо нарочно оставил его, мол, пусть Торхилд сама решит, чего ей хочется. И она решалась… минут десять. То тянулась к ножу, трогала костяную его рукоять, то руку отдергивала. Совсем было осмелилась, приставила лезвие — длинное, острое — к груди… и поняла, что не сможет.
Она боли боится!
С детства!
И нож выпал из руки.
— Правильно, — сказал тогда Макэйо, поднимая его. — К чему умирать? Жизнь любить надо. Радоваться. И я обещаю, что буду добр к тебе.
В какой-то мере он сдержал слово.
— Сначала тебе будет плохо, но потом привыкнешь.
И он оказался прав: постепенно Торхилд привыкла. К комнатам, из которых нельзя выходить, к немым слугам, к удивительным вещам — самым разным, собранным со всех уголков мира, но бесспорно прекрасным, ибо Макэйо умел ценить красоту.
— Я собираю редкости, — признался он как-то. — Такие, без которых мир обеднеет. И разве моя коллекция не чудесна?
Живые кристаллы в хрустальном шаре. И мраморная дева, поднятая рыбаками со дна морского, источенная временем, но все еще красивая. Обсидиановые клинки, рожденные на дне вулкана. И трубка с тонким, длинным, в полтора локтя, мундштуком из кости доисторического зверя. Трубку украшала резьба — тысяча крохотных картин, разглядеть которые получалось лишь под лупой.
Веера, картины, камни. Кубки из поющего стекла.
Или вот Тора.
Макэйо заботился о своих редкостях. Но он исчезал, порой надолго, и оказалось, что одиночество куда страшней его внимания.
Единственным спасением стали книги.
Библиотекой ей разрешено было пользоваться. И музыкальной комнатой. И студией со стеклянными стенами. Торхилд приходила даже не затем, чтобы рисовать, просто садилась у окна, не смея касаться отполированной поверхности руками, — Макэйо не выносил малейшего беспорядка — и смотрела на лес, думая о том, как однажды до него доберется. Она не замышляла побег, понимая, что бежать ей некуда, но лишь представляла себе свободу. Такую близкую и совершенно невозможную.
Получила.
— Прости, дорогая, — Макэйо Длинный Шип говорил ласково, — но я не могу взять тебя с собой, как не могу остаться. Я буду помнить о тебе, обещаю.
Торхилд не поверила: за четыре с лишним года она научилась читать его ложь, но не обиделась. На Макэйо сложно было обижаться. Он же заставил ее переодеться и сам, встав на колени, завязывал шнурки на ботинках.
Он вложил нож в руку, тот самый, которым Торхилд так себя и не убила.
Он собрал мешок, положив вяленое мясо, хлеб и флягу с крепким вином, которое прежде не разрешал пробовать.
Он заплел косу и, поцеловав в щеку, сказал:
— Из города уходи сразу.
— Из какого города?
— Не знаю. Она не говорит.
Она — это королева Мэб, которую Торхилд видела лишь однажды. Памятью о той встрече остался белый шрам на шее, благо лишь один, но Макэйо он очень расстраивал. И сейчас, сев рядом, он водил по шраму когтем:
— Но в городе будет опасно. Поэтому не вздумай задерживаться. Я знаю, что тебе захочется. Ты давно нигде не была… ты же понимаешь, что это для твоего же блага. Сюда она не совалась, но не забыла…
В тот раз они с сестрой кричали друг на друга. Тора слышала сквозь боль его нервный злой голос и ее мягкий, ласковый, уговаривающий. И Тора очень боялась, что королева уговорит брата.
Или убьет: никто не смел перечить королеве Мэб.
Обошлось.
И позже Макэйо пришлось уехать, надолго… тогда, кажется, Торхилд впервые стала ждать его возвращения не с ужасом, а с затаенной надеждой. Дни считала. Боялась, что шрам, тогда не белый, а жуткий, розовый и вспухший, отпугнет его.
А он привез букет ромашек, васильков и колокольчиков, серебряную клетку с говорящим попугаем и еще ожерелье из опалов. Мамино. Ему тоже нашлось место в сумке.
— Я поставлю на тебя защиту. — Макэйо рисовал на коже руны соком ежовника, бесцветным, но обжигающим. — Только, боюсь, надолго ее не хватит. Поэтому, родная, как только окажешься на месте — беги. Это твой единственный шанс.
