Наследство

- Траур позволит тебе выпить со мной завтра?
       Я обернулась.
       - Прости?
       - Поблизости есть славное местечко: играет отличная музыка, смешивают чудесные коктейли и всегда можно найти подходящую компанию.
       Я попыталась представить себе Франсуа, пьющего коктейль. С вишенкой. Вышло не очень хорошо. Может, убрать из видения вишенку?
       - Я заеду завтра в семь, - Франсуа поднялся.
       - Постой! Я же не сказала «да»!
       - Ну, теперь-то поздно отказываться, - Франсуа склонился и совершенно буднично поцеловал меня в щеку. – Отдохни. Я позвоню.
       Он ушел. Я села на кровать, потом легла и стала смотреть в потолок. Я привыкла к другим мужчинам. К тем, которыми я могла управлять. Попытка управлять Франсуа была заранее обречена на провал, но это меня не раздражало. Он-то мною тоже управлять не стремился. И все же… я наконец поняла, почему и Шанталь, особа склонная к скептицизму, и не лишенная тяги к мужененавистничеству Квинни так скоропостижно вышли замуж. Когда встречаешь мужчину, который ведет себя не так, как ожидаешь, это обескураживает и обезоруживает.
       И что мне теперь делать? Я-то замуж не хочу, я даже не хочу хотеть замуж! Да и не позовут…
       Все так перепуталось, и три смерти не улучшают ситуацию. Но Франсуа, черт побери, пугает меня сильнее, чем вероятность стать четвертой жертвой.
       Черт. Черт-черт-черт. Да черт же черт!
       Я пнула подушку, села, и тут зазвонил мой сотовый. Я посмотрела на дисплей. О нет! Только этого мне не хватало!
       - Да, Сюзи.
       Я никогда не звала ее «мамой», даже в детстве. Подозреваю, ей бы это не понравилось. У нее не было ровным счётом никаких родительских чувств.
       - Жюльюль, детка, - она, похоже, изобрела мне новое прозвище. Прошлым было «Жу-Жу», так что я себя чувствовала болонкой. Теперь я, похоже, золотая рыбка. – Мне нужна твоя помощь. Тут один мальчик надоел мне до смерти. Избавь меня от него.
       - Не могу.
       - Но детка! – закапризничала она.
       - Я не хочу, - я подошла к окну. Как же хорошо, что я здесь, так далеко от Франции. – А если бы и хотела, не могу. Я в Канаде.
       - О Боже! – я почти видела, как она наиграно ужасается. – Что ты делаешь в Канаде? Зимой?!
       - Джеф Клэнси умер.
       - Тебя это не касается, - сухо сказала мама, разом перестав играть.
       - Касается, коль скоро он оставил мен наследство.
       - Откажись от него и возвращайся. Немедленно!
       - А тебе не кажется, я слишком взрослая для того, чтобы ты мне приказывала?
       - Я всегда заботилась о твоем благополучии! – воскликнула мама фальшиво. – Я и сейчас о нем забочусь.
       - Это я и сама могу. Скажи… ты когда-нибудь кого-нибудь любила? Кроме себя, конечно.
       - Как ты можешь говорить такое?!
       Возмущение вышло неискренним. Все верно, меня она не любила, хотя и хотела. Завела себе живую куклу, чтобы наряжать, но кукла эта быстро ей надоела.
       - Пока, мама, - сказала я и отключилась. Ее реакцию на «мама» я уже не услышала.
       
       
       
       Франсуа
       - О, Франсуа! – радостно воскликнула мама. – Ты-то нам и нужен!
       Судя по тому, как вся она была обсыпана мукой, я пришел невовремя. Но сбегать было уже поздно: мама схватила меня за руку и потащила за собой.
       Кухня была в полнейшем раздрае, на столе валялись куски теста, скалки, винные бутылки и мука, много муки – повсюду. В детстве, помнится, их манера готовить приводила меня в восторг, да и сейчас казалась забавной. До тех пор, пока они не вмешивали в свои кулинарные споры меня.
       - Вы что, пытаетесь выяснить, чем лучше раскатывать тесто?
       - Нет. Это эпическая битва: скалка против лапшерезки, - пояснил отец.
       - Твой отец за прогресс, а я за традиции, - мама подбоченилась. – Сын, ты должен выбрать сторону.
       - М-м-м… Вон та, - я ткнул в дверь. – Там, если выйти и взять немного левее есть отличный итальянский ресторанчик. А если повернуть направо, еще и азиатская лапшичная.
       - Оставь его в покое, а то опять сбежит, - отец воспользовался ситуацией и схватил все тесто, так что лапшерезка победила по очкам.
        - Ты что-то рано в этом году.
       - Инспектор погнал всех в город. Вылавливать жертвы и подозреваемых в лесу ему надоело.
       - О, инспектор, - папа улыбнулся плотоядно. – Он звонил и расспрашивал о тебе.
       - Воображаю, что вы ему наплели.
       - Только самое лучшее, - уверила мама. – Ты у нас замечательный сын.
       - Мысль потерять тебя нас пугает, - кивнул папа.
       - Так что оставайся у нас до рождества, - подхватила мама. – Со шкафом поможешь.
       Итак, они все-таки двигают мебель. И поэтому мой приезд вызвал такой нездоровый энтузиазм.
       - А завтра поедем смотреть новые столы…
       - Завтра без меня. У меня свидание.
       Мама, занятая попытками отнять хотя бы половину теста, замерла.
       - Вот как? С кем?
       - Расслабьтесь, оно дружеское. Жюли надо развеяться, иначе жертв скоро станет еще больше.
       - Жюли, - ревниво уточнила мама. – Кто это?
       Звучало так, словно «Жюли» - тайное произвище Дианы. Впрочем, я им частенько угрожал свадьбой, это их сделало недоверчивыми.
       - Жюли – дочь Джо.
       - А-а, та парижская птичка.
       - Больше на кошку похожа. Жюли – та еще цыганка. Дело в семье… Боюсь, ради денег Клэнси пойдут на все.
       - Так откажись от своей доли, - спокойно предложил отец. – Что может быть проще.
       - Тогда деньги достанутся этому аспидьему гнезду. Нет уж, я заслужил это наследство за все те муки, что претерпел с Джо.
       - Самокритично, - хмыкнула мама. – Погоди… Я сегодня что-то видела в новостях об этих Клэнси…
       Она наскоро отряхнула муку и потянулась за планшетом.
       - Где же это… Вот! Глава Фонда Клэнси арестована по подозрению в мошенничестве и кражах.
       - Где?! – я глянул в заметку. Фото они подобрали отличное, ди Лукка на нем особенно зловеще лыбилась. – Розина ди Лукка подозревается в растрате денег фонда? Четыре миллиона? Как сообщает Этьен Бюшар… О, ясно, почему он ходил все эти дни с таким загадочным видом.
       - Надеюсь, ты понимаешь, что это не увлекательный детектив, а реальная жизнь, - вздохнул отец.
       - Вполне, - кивнул я. Сейчас не особенно ощутима разница. А дело между тем принимает все более занятный оборот.
       
       Жюли
       Я проспала почти весь следующий день, и разбудил меня уже около пять звонок иснпектора Форе. Ему требовалось знать, что я жива, здорова, и не нужно вызывать криминалистов к моему остывшему телу.
       - Вроде нормально, - решила я после некоторых раздумий. И нервы в порядке, тем более, что любимых родственников нет рядом.
       Потом я посмотрела на часы и обнаружила, что до звонка Франсуа – если он вчера был серьезен – осталось всего два часа. Это слишком мало, если считать нашу сегодняшнюю встречу свиданием, и слишком много в любом другом случае. Обычно я сто раз успеваю пожалеть о принятом решении.
       Для начала я перетряхнула гардероб. Я, конечно, не привезла с собой «рабочую одежду», но и для траура у меня немного было вещей. Серый костюм, платье, в котором я была на похоронах, пара юбок. С самого дна я вытащила синее платье. Хм, сойдет. Оно достаточно скромное и строгое для траура, не слишком нарядное – это все-таки не свидание – и цвет мне идет. Так, на шею жемчуг, простой серебряный браслет, пара тонких колец. Легкий макияж. Волосы подобрать или оставить распущенными? В первом случае открыта шея, во втором виден их красивый оттенок.
       Жюлиетт Нордье, ты все еще помнишь, что это не свидание?
       Зазвонил сотовый. Франсуа.
       - Готова? – поинтересовался он без предисловий. – Или тебе нужно еще пять минуточек?
       Ха-ха-ха. Очень смешно.
       - Уже иду.
       Я надела ботинки, накинула пальто и, сделав глубокий вдох, вышла из номера. Франсуа ждал в фойе, с весьма хмурым видом читал газету.
       - Плохие новости?
       Франсуа вскинул голову и изучил меня заинтересованным взглядом.
       - Потрясающе выглядишь.
       - Не люблю дежурные комплименты.
       Франсуа сложил газету и поднялся, продолжа меня разглядывать, что пугало, злило и будоражило одновременно.
       - Тебе идет синий цвет, глаза становятся ярче, но по правде, этот оттенок ужасен. Тебе пойдет насыщенный индиго. Жемчуг тускловат. И… - он вытащил заколку, которой я сколола волосы, и взлохматил их. – Да, так гораздо лучше.
       - В следующий раз ограничимся дежурной фразой, - пробормотала я.
       - Как скажешь, - Франсуа предложил мне локоть. – Мадмуазель? Или как исключительно эмансипированная женщина ты этого не выносишь?
       - Нет-нет. Одна хорошая подруга приучила меня, что «эмансипация» - довольно неприличное ругательство.
       - Честное слово, даже любопытно, на кого похожи твои подруги, - хмыкнул Франсуа.
       Могу вообразить, что он себе напредставлял.
       - В данный момент на двух респектабельных, богатых замужних дам. А когда-то мы были тот еще серпентарий. И сотри с лица, пожалуйста, это «ну кто на таких женится» выражение.
       - Это действительно довольно лю… - Франсуа поймал мой укоризненный взгляд. – Молчу-молчу. Просто любопытно, а их мужья в курсе, чем…
       - Я тебя сейчас стукну, - пообещала я.
       Это, наверное, комично смотрелась: я была на полторы головы ниже, и ощущала себя совсем крошечной и хрупкой. Но ведь стукнула бы.
       Франсуа открыл для меня дверцу машины.
       - Клянусь, больше ни слова. И, да, надеюсь, ты любишь блюз.
       - По крайней мере, ничего не имею против.
       Франсуа хмыкнул.
       Мне всегда было интересно, что я должна любить по мнению мужчин? Шампанское, Кэти Перри и фильмы про любовь? Хотя, шампанское я действительно люблю.
       Клуб – или паб – в который мы приехали минут через пятнадцать, производил своеобразное впечатление. Казалось, он выплыл оттуда, из времен бутлегеров и знаменитых джазистов. В сумраке тонули очертания комнаты, изредка яркий направленный свет выхватывал вдруг тот или иной предмет, вроде элегантного барного стула или рояля. А на стенах, также подсвеченные, висели странные, смутно-зыбкие черно-белые и сепийные снимки: несколько портретов «ретро» и музыкальные инструменты. Снимки выглядели странно, и я не сразу сообразила, что сняты не люди и предметы, а только их отражения в немного искривленном зеркале. Народу было немного, и это место казалось закрытым клубом.
       Играл, кстати, контрабасист. Люблю контрабас.
       Я закончила осматривать комнату и остановила взгляд на Франсуа. Он в свою очередь разглядывал меня выжидательно, похоже, интересуясь моей реакцией. Я не выдержала и хихикнула.
       - Какая прелесть! По крайней мере с платьем я угадала, - оно было пристойной длины и вполне в духе тридцатых. – Здесь действительно готовят коктейли, или лучше заказать старый добрый бутлегеровский чай?
       - Мой давний предок – он жил в Нью-Йорке во время сухого закона – процветал, - молодой мужчина в очках и с задорной бородкой бегло плотоядно оглядел меня и пожал руку Франсуа. – Привет, Фран. Ты наконец-то привел к нам девушку?
       - Жюли, это Пьер Ном, хозяин. Это Жюлиетт, дочь моего друга.
       Пьер Ном хмыкнула.
       - Итак, мадмуазель, коктейль? Честно говоря, пиво у нас лучше.
       У меня возникло ощущение, что меня испытывают.
       - Тогда пиво, темное.
       Я села за столик, закинула ногу на ногу и инстинктивно приготовилась к глухой обороне. До чего же я несчастный человек: выйдя из своей зоны комфорта я превращаюсь в дикобраза, ощетинившегося иглами. Надо уже научиться жить в большом страшном мире. И вообще, пора мне на пенсию. За выслугу лет.
       Франсуа окинул меня задумчивым взглядом, потом осмотрел зал.
       - Вот что, поднимайся.
       - Что, прости?
       - Ребята, подыграете моей подруге?
       Клавишник, гитарист и контрабасист, похоже, заскучавшие, кивнули.
       - Нет, погоди! Я не подписывалась на это! Что за караоке! Это насилие!
       - Это слово ты тоже в словаре смотрела? – поинтересовался Франсуа. – Нет! Не нужно определений!
       Он просто взял меня за талию, легко, словно куклу, поставил на сцену и отступил весьма довольный.
       - Что будем петь, мадмуазель? – спросил пианист, явно сомневаясь в моих способностях.
       - «Милорд», – эта песня отлично подходит к моему настроение, да и что мне петь еще?
       На второй строке мне вдруг стало хорошо. Знал ли Франсуа, что я люблю петь, или просто угадал по наитию? Все схлынуло, осталось только наслаждение от музыки и желание танцевать. Я бы, пожалуй, пустилась в пляс, будь это уместно. Когда песня закончилась, я даже испытала досаду.
       - Ты не думала сменить профессию? – Франсуа, стоя у самой сцены, смотрел внимательно на меня.
       - Споем еще, мадмуазель? – весело предложил контрабасист.
       - Почему бы и нет? Я начну, а вы подхватите, ладно?
       Я пару раз топнула, ловя ритм. У бабушки были подковы на каблуках и браслет с целой россыпью бубенцов, она называла себя то бретонкой, то креолкой, то басской, то, что было пожалуй честнее всего, цыганкой. Я бабочка, на моих крыльях пыль чужих стран, она не станет медом, но на день, всего один день ваша жизнь станет ярче.
       
       
       Франсуа
       - Не думал, - сказал Пьер, - что такие певицы еще существуют. Ты умыкнул ее на машине времени из прошлого?
       Практически.
       Оказавшись на сцене, Жюли преобразилась. Исчезла легка угловатость, которую, уверен, многие находили очаровательной. По сцене била каблуком цыганка, а в ее золотых волосах плясали искры.
       - Моя камера у тебя?
       Пьер вытащил из-под стойки кофр.
       - Так где ты откопал эту прелесть?
       - Это дочь Джо Клэнси, моего соседа.
       - Этого которого убили? – Пьер хмыкнул. – И ты, значит, закрутил роман с богатой наследницей?
       - Брось, какой к черту роман?
       - А я всегда подозревал, что ты идиот, - пробормотал Пьер.
       Я снял его, смотрящего на Жюли с восторгом, а потом и саму Жюли, почти мерцающую на сцене. Она была так прекрасна, что буквально притягивала взгляды. Вскоре все, кто был здесь сегодня, потянулись к сцене. Я ощутил что-то, схожее с ревностью. Еще час назад на эту миниатюрную птичку смотрел только я, а теперь вдруг она оказалась в центре внимания.
       - Пойду, - практично сказал Пьер, - узнаю, что будут пить дорогие гости.
       Никогда своего не упустит.
       Жюли спела песни четыре – все на разных языках, и радостно расцеловала музыкантов. Вообще-то, я заслужил это в большей степени, это ведь я вытащил ее на сцену.
       - Снимешь меня отсюда?
       Я взял ее за талию и осторожно опустил на пол.
       - Спасибо.
       - За что?
       Жюли улыбнулась, что делала нечасто.
       - Мне гораздо лучше. Где мое пиво?
       - За счет заведения, мадмуазель, - встрял Пьер.
       Я убрал руки с ее талии.
       - Признавайтесь, вы – звезда парижских кабаре?
       - О да, - ухмыльнулась Жюли. – Обычно мы с Эдит отжигаем в «Жернис»*, но тут за мной прилетел парень в синей будке и предложил посмотреть Вселенную.
       - Э… - выдавил Пьер.
       - Мне просто нравится петь, - сжалилась над ним Жюли. – Вот прабабушка, она была по-настоящему яркой певицей в свое время. Жаль, что сейчас о ней позабыли.
       - Погоди-ка… - я вспомнил бретонские песни. Мне еще показалось странным, что парижская птичка знает их. – Амандин – твоя бабушка?
       - Прабабушка, - поправила Жюли удивленно. – Ты знаешь о ней?
       - Ха! Отец ее обожает, а дед, думаю, был серьезно влюблен.
       - Вот даже как, - Жюли хмыкнула. – Не думала, что она еще кому-то известна.
       - А я не знаю, - влез Пьер. – Что за Амандин?
       - Мой дед, когда жил в Париже, ухлестывал за ней. Правда, полагаю, все испортила бабушка. Грозная женщина. Он до самой глубокой старости ее боялся, как огня.
       - Твой дед жил в Париже? – удивилась Жюли. Видимо, в ее воображении наши миры стояли предельно далеко друг от друга.
       - Фран тоже жил в Париже в детстве, верно?
       Я хмуро посмотрел на Пьера.
       - Какое-то время. Гораздо интереснее, что мадмуазель Нордье поет на стольких языках.