- Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя. Вот ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега1.
Они шли все дальше, все сильнее углублялись в пугающий сумрак катакомб, и ноша становилась все тяжелее. Когда все положенные молитвы были прочитаны, остались только звук шагов и тяжелого дыхания. Изредка отец Ренни указывал направление, и вновь наступала гнетущая тишина. Становилось все холоднее, но Ализея Онард не жаловалась ни на усталость, ни на холод, ни на слабый запах разложения. Тишина была невыносима, а разговоры неуместны.
- Баю-баю, спи сынок,
Сколочу тебе гробок,
Схороню-зарою,
Поплачу-повою,
Рожу тебе брата,
Возращу счастливым
За старшего сына.
Голос у Ализеи Онард оказался тихий и сиплый, совсем не идущий к ее притягательному облику. А вот колыбельная пришлась кстати.
- Мы пришли.
Чтобы зайти в камеру, предназначенную для погребения, пришлось нагнуться, едва не сложиться пополам.
- постойте снаружи.
Ализея покачала головой и храбро шагнула в тесное помещение, заполненное костями. По частью, тут давно уже никого не хоронили, и все же, зрелище было неприятное. Из праха - во прах. Отец Ренни прочитал последнюю молитву и осторожно опустил тело на свободное место.
- Сколько их здесь?
- Достаточно, - сухо сказал отец Ренни, забирая у женщины фонарь. Руки у нее были ледяные. - Идемте, пора назад.
Ализея Онард подобрала юбки, замешкалась, а потом, достав из рукава платок, положила его в нишу. Так делали матери, надеясь уберечь и после смерти свое несчастное дитя. Она вдова, а не потеряла ли Ализея Онард заодно и ребенка?
- У моей доброй подруги, Калинды, в последнюю эпидемию умер сын, - глухо сказала женщина. - Ему было три, прелестный малыш, мы все очень его любили. Мы несли его на кладбище Духов втроем - я, Калинда и Джанет, моя горничная. Ужасное место, это кладбище Духов, там так неуютно, так холодно…. И священник не позволил нам ни назвать, ни отпеть его…
Ализея нервно растерла ладони и пошла быстрее, обронив: «Вы опоздаете на исповедь». Отец Ренни смотрел в ее неестественно-прямую спину. Красивая, богатая «вдова», которая пленяет с первого взгляда, носит красные чулки, помогает хоронить незнакомых детей и так недоверчива к простым проявлениям доброты. Удалилась ли она на покой? Или просто приехала отдохнуть от столичной суеты? Соблазняет ли на отдыхе сельских священников, или это выходит само по себе?
Отец Ренни нагнал ее и обнаружил, что бледные изящные руки женщины дрожат.
- Возьмите.
Ализея с благодарностью приняла термическую флягу, сделала глоток и покачала головой.
- Это не от холода.
- Что вы увидели?
Ализея вновь покачала головой.
- Я все еще пытаюсь понять это, святой отец.
Выбравшись из склепов в залитый солнцем предел, она облегченно выдохнула.
- Желаете исповедаться?
Уголок красиво очерченных губ дрогнул.
- Грешна, святой отец. Вчера за ужином я четырежды хотела удавить вдову Роше.
- Будьте снисходительны, - улыбнулся отец Ренни. - Муж оставил ей слишком много денег, это вконец испортило характер госпожи Роше.
- А мэр и граф д'Анкос? - ответила Ализея лукавой улыбкой. - Для них у вас тоже есть оправдания?
- Для них? Нет.
Ализея вдруг посерьезнела. Отец Ренни ощутил это почти физически: в пределе вдруг резко похолодало.
- В одном я уверена, святой отец: ребенка убила не мать-грешница. Это был мужчина. У меня плохое предчувствие…
Поклонившись, она вышла. Отец Ренни пробормотал ей вслед: «Благослови тебя Господь, дочь моя». Подозрения, что «вдова Онард» в действительности куртизанка, были в эту минуту отчего-то особенно неприятны. Этой незаурядной женщине хотелось стать другом.
. . .Ты просишь меня, любезный верный друг,
описать тебе события,
совершившиеся со дня нашей разлуки.
Молва о некоторых из них долетала до тебя,
и таинственность, в которую они облечены,
поселяет в тебе беспокойство о моей участи.
Письмо жены Пилата Клавдии Прокулы к Фульвии, 1:1
Уже третий раз за последние дни он проснулся с ощущением потери, какой-то недостачи. Теперь, впрочем, причины были ясны: он утратил имя, утратил родину на целый год, и вместе с тем, утратил еще что-то. С этим, последним еще предстояло разобраться.
- Он очнулся! - пронзительный юный голос резанул по ушам и отозвался головной болью.
Он поднял руку ко лбу и ощутил под пальцами бинт.
- Папа! Папа! Иди сюда! Он очнулся!
Он медленно открыл глаза, с определенным трудом сфокусировал взгляд и увидел юное веснушчатое лицо в обрамлении пары рыжих косичек. Он моргнул, и лицо сменилось другим, взрослым, мужским, но столь же веснушчатым, и в ореоле рыжих кудрей.
- Ну, молодой человек, вы в рубашке родились!
Молодой человек? Он хотел усмехнуться саркастически, но было больно шевелить даже губами.
- Я Сайлас Дженкинс, а это Салли, моя дочь. Свое имя вы помните?
Да, он его прекрасно помнил, но называть не хотел. В конце концов, разве не для того люди покидают Аркадию, чтобы начать новую жизнь?
- Серанж, Реа Серанж, - сказал он, используя девичью фамилию матери. Ощущение было такое, словно он опустил Ринальдо Реа д'Аро в могилу. Или отпустил на волю? - Да, Реа Серанж. Что произошло со мной?
- Вы попали под автомобиль, - сказал Сайлас Дженкинс, хотя это ничего не объясняло. - Ужасные новомодные механизмы, одни беды от них. Голову вы разбили, но в остальном целы.
- Ага, - сказал новорожденный Реа Серанж и попытался сесть. Его замутило.
- Лежите, лежите! - перепугался Дженкинс. - Вам нужно отдыхать, поверьте врачу. Салли сейчас принесет вам лекарство и что-нибудь легкое поесть.
Головная боль едва позволила кивнуть.
Он покорно лежал два дня, покорно съедал все, что приносила Салли, и сносил стоически ее расспросы. Девчонка оказалась любопытна, вопросы сыпались словно плоды из рога изобилия, особенно после того, как пришлось обмолвиться, что он прибыл из Аркадии. Судя по всему, страна эта виделась местным жителям сказочной, загадочной и немного жутковатой.
На третий день ему позволено было наконец встать, и хвала Богу за это. Вся его деятельная натура отчаянно сопротивлялась безделью. Второй самой раздражающей вещью в мире была щетина, и он выпросил у Дженкинса помазок и бритву и сел к зеркалу. И чуть не порезался. Он коснулся лица, не доверяя собственным глазам, провел пальцем по носу, по скулам, наслаждаясь пугающей гладкостью кожи. Обрести утраченную молодость, как заманчиво это для женщины. Он всегда полагал это одной из главных ловушек тщеславия. И он лелеял надежду, что неподвластен этому суетнейшему из грехов. Он, случалось, предавался гневу, чревоугодию, хранил память о похоти, боролся с ленью (особенно в морозные дни, когда ныли кости), но он никогда не мечтал вернуть себе молодость и привлекательность.
Однако вернул.
Отчасти это даже было справедливо. Реа Серанж был молод, у него была вся жизнь впереди и, вот опасная мысль, он мог прожить ее, как хочет. Он прочитал короткую молитву, смиряя себя, но обнаружил, глядя в зеркало, что к смирению готов отец Ренни, и Ринальдо Реа д'Аро ничего не ждет от жизни. Реа Серанж, похоже, был неисправимым оптимистом, и как он не старался, губы раздвигались в улыбке. До сегодняшнего дня он оптимистом не был, не был он и пессимистом, скорее - плыл по течению, принимая удары судьбы. Самый сокрушительный был нанесен двадцать лет назад, и сейчас, глядя в зеркало, он думал, что легко бы с ним справился.
Молодость тела в сочетании со зрелостью души и опытом… Будоражащий кровь коктейль, куда опаснее пряного вина.
- Чего это ты в зеркало пялишься? - в комнату прошмыгнула Салли, как Реа уже понял за эти дни, совершенно бесцеремонная.
- Да вот, думаю, какой же я красавчик, - хмыкнул Реа и взялся за бритву.
- Я принесла одежду. Это моего кузена Джона. Имей в виду, у него ужасный вкус.
- Учту, - рассмеялся Реа.
- Я не шучу. И что ты собираешься делать с волосами? Их вообще можно расчесать?
- Понятия не имею, - честно признался Реа. С тех самых пор, как его рукоположили в сан, он стригся очень коротко. У нового Реа Серанжа волосы отрасли до плеч.
- Гребень, - Салли с ухмылкой протянула расческу. - Мы ждем в столовой, спускайся, как будешь готов.
Реа вытер лицо, провел по гладко выбритому подбородку и несколько минут смотрел на свое отражение. Потом он взялся за гребень и с трудом расчесал густые, спутанные за дни лежания в постели волосы. На лбу, совсем рядом с виском (вот ведь пронесло!) темнела ссадина. Реа коснулся ее осторожно. Она что-то напоминала, эта маленькая, почти зажившая ранка. Смежив веки, Реа ощутил нежное прикосновение к коже чутких пальцев. Вот уже несколько ночей ему снилось то, что недопустимо для пожилого священника, но вполне нормально для молодого человека неопределенных занятий. Вновь взглянув на себя, он решил, что Реа Серанж, похоже, авантюрист.
Одежда, принесенная Салли, отличалась и от того, что он привык носить последние 20 лет (конечно, странно бы было, если бы Салли Дженкинс принесла ему сутану), и от того, что носили в Аркадии миряне. Костюм был темный, почти черный, и состоял из длинных брюк и строгого прямого камзола. Реа надел рубашку, застегнул пуговицы - по четыре на каждом манжете! - и накинул камзол. Из зеркала смотрел незнакомый молодой человек, довольно наглый на вид.
- У тебя есть дело, - напомнил себе Реа, неодобрительно хмыкнул и пошел вниз.
Все в доме Дженкинса было странно, но ничто не удивляло по-настоящему. Диковинные светильники, лишенные свечей, давали ровный свет, мебель была аскетичной, словно в монастыре, а платья Салли… надень такое тринадцатилетняя девчушка в Аркадии, и репутация ее была бы погублена навсегда: юбка обнажала щиколотки в трогательных белых носочках. И шум за окнами был странный. Движимый любопытством, Реа выглянул наружу, всмотрелся в безумное столпотворение, где были люди, собаки, лошади и странные безлошадные экипажи. Это походило на Ад, и это было нормально. Все, что изумляло в первое мгновение, быстро становилось привычным. Тут, наверное, следовало поблагодарить опаловый перстень.
- Обед стынет, - напомнила Салли.
Реа кивнул и прошел следом за ней в столовую.
Смущенный Дженкинс сидел во главе стола, заставленного блюдами - Реа сразу почувствовал себя почетным гостем - и глядел на все это изобилие как-то растерянно. Пахло так, что слюнки потекли непроизвольно, и Реа судорожно сглотнул. Уже лет двадцать он не ел жареного мяса, а мясной бульон - подкреплявший в эти три дня его силы - мог себе позволить только во время болезни. И самое страшное, сейчас он готов был изменить всем своим обетам. Это было огромное, мучительно-яркое искушение.
- Я не знал… - пробормотал Дженкинс. - Видите ли, мы немного знаем об Аркадии. Да признаться, ничего. Я должен был спросить, возможно, вы не едите мяса, как последователи Абрасса.
- Вы правы, - кивнул Реа. - Не ем.
- Но это же глупо! - фыркнула Салли. - В Аркадии коров не держат что ли?
Дженкинс одернул дочь, сразу же надувшуюся от обиды. Реа ободряюще улыбнулся ей и положил себе на тарелку тушеные овощи.
- Держат, конечно. Но я должен соблюдать взятые на себя обязательства. Видите ли… я священник.
- Не похожи, - решительно сказала Салли. - Священники все старые и лысые.
Ее бедный отец в ужасе зашелся в кашле.
- Ну, у всех людей была когда-то молодость, - улыбнулся Реа. - Прекрасные овощи.
- А кому, позвольте спросить, поклоняются в Аркадии? - как можно более тактичным тоном спросил Дженкинс. - Абрассу?
- Единому. У него нет имени и формы, и он отец всего сущего, - Реа мысленно отругал себя за забывчивость и мысленно же прочитал запоздалую молитву.
- Мы с дочерью не очень религиозны, - извинился Дженкинс. - Я человек науки, прогресс отодвигает религию на второй план.
Реа скептически хмыкнул.
- В Башнях, конечно, веруют, там поклоняются Абрассу, но…
- Папе не нравится Абрасс, - пояснила Салли. - Говорит, что ко-щун-ст-вен-но поклоняться вору.
- И что он украл?
- Магию, - удивленно ответила Салли. - Вернул ее людям, отобрав ее у узурпаторов-фэйри.
- Отдал ее Башням, - напомнил Дженкинс. - И те не спешат делиться.
Беседа ща обедом напоминала необычайно сложный танец. Фигура за фигурой, Дженкинс и Реа выспрашивали друг у друга подробности. За пару часов Реа узнал столько нового, что снова разболелась голова. Извинившись, он поднялся в отведенную ему комнату.
Еще утром Салли принесла его сумку, найденную где-то неподалеку от того места, где его «сбил автомобиль», что бы это не значило. Одежды и личных вещей там не было, только бумаги. Достав тетрадь, Реа коротко записал свои наблюдения, чтобы хоть как-то разобраться в том, что узнал сегодня.
Здесь не верили в Единого. Более того, Реа с трудом мог себе такое представить, но здесь едва ли вообще во что-то верили. Здесь поклонялись научному прогрессу, а еще магии, которую олицетворяли Башни, обучающие колдунов и колдуний. Дженкинсу не нравились эти самые Башни, но Реа так и не понял, в чем причина. Возможно в том, что, как и в Аркадии, здесь магии также не хватало на всех. Реа поежился, давно забытый холодок пробежал по позвоночнику. Много лет он не вспоминал, каково ему было утратить врожденную силу.
Взгляд его упал на вторую тетрадь, которую он зачем-то прихватил из дома. Вот еще одна болезненная потеря: память. Он написал эту тетрадь, но так и не вспомнил, как, когда и почему.
Опустившись в кресло, он открыл тетрадь наугад и понадеялся, что пара случайно прочитанных фраз пробудит хоть какие-то воспоминания. Только выбор фрагмента оказался неудачен.
«Она красива, физически красива, со всей ее грацией, она излучает сияние, но не это самое главное. Она умна. В ней есть тактичность, которую сложно ждать от женщины ее профессии. Она часто сидит напротив, вертя в руках чашку шоколада, вытянув ноги, и задравшийся подол открывает нахальные алые чулки. Она этого не планирует, но когда обнаруживает - не смущается. Она просто поджимает ногу и продолжает разговор, и стыдно указать ей, хотя бы намекнуть на то, как она соблазнительна. Грешит - кто искушается…»
Реа захлопнул тетрадь и запихнул ее в сумку. Сжечь, сжечь от греха подальше!
Всю ночь ему снилась эта незнакомая женщина из тетради, с молочно-белой кожей, с волосами винно-черными, сидела на краю постели, обнаженная, и с какой-то горькой нежностью гладила его по руке.
Реа проснулся совершенно разбитый, утомленный борьбой. Он умывался долго, тщательно оделся, и спустился вниз. Дженкинс оглядел его с головы до ног и хмыкнул.
- Кофе вам сан позволяет, святой отец?
Грея руки о чашку с кофе и наблюдая, с каким энтузиазмом Салли уплетает тосты с джемом, Реа собрался с мыслями.
- Сайлас, не окажете ли вы мне услугу? Я прибыл из Аркадии, чтобы разыскать одного человека.
- Ваш заблудший прихожанин? - иронично поинтересовался Дженкинс.
- Кхм. В каком-то смысле, - Реа подумал, что ужасно раздражает одна только необходимость искать неизвестно кого неизвестно где.
- И как его зовут?
- Граф Аминкур д’Анкос, но он мог сменить имя, наверняка сменил. И, предупреждая ваш вопрос, Сайлас, я не знаю, как он сейчас выглядит. Он маг.
Эта ложь далась Реа до противного легко. Вероятно, способность врать с завидной легкостью вернулась вместе с молодостью. Это было довольно неприятное открытие.
