– Кир, но мы ведь молодые. У нас ещё могут быть дети, – всхлипнув, прервала молчание Кира.
– Мне хотелось бы своих детей, нет желания негритят воспитывать, – сквозь зубы процедил Кирилл.
– При чём здесь негритята? – не поняла Кира.
С изумлением она услышала, что родила чернокожего мальчика. А мёртвым ребёночек был из-за того, что она принимала наркотики. Это был полный абсурд. В Конашове находился филиал сельскохозяйственной академии, где учились ребята из стран Африки, но ни с кем из них Кира не была даже знакома, и про наркотики всегда слушала с ужасом, а употребление их и в голову ей не могло прийти.
– Кир, какие наркотики? Ты же меня видел каждый день, если бы я была наркоманкой, ты бы заметил. И кроме тебя, у меня никого никогда не было, ты мой единственный мужчина, – Кира не могла понять, как можно всерьёз озвучивать такой бред.
– Елена видела твоего ребёнка, и врач ей всё объяснил. Кстати, чуть не забыл, сейчас документы тебе передам. Там в справке всё указано.
– Кир, но это же неправда! Это какая-то чудовищная ошибка!
– Чудовищная ошибка, что я поверил, будто есть искренняя, честная девушка, которой можно доверять. Дело не в твоей связи с каким-то африканцем, а в том, что ты вела свою игру и всё время врала мне, и сейчас тоже лжешь, причем, достаточно достоверно. Станиславский бы сказал: «Верю!». Тебе не цветами торговать, а на сцене играть.
Кира, растерянная, оглушённая обвинением Кирилла, не понимала, что произошло.
Кир не поехал с ней на машине в Конашов, как бывало прежде, а высадил на площади трех вокзалов, ни слова не говоря, достал её сумку из багажника и протянул деньги на билет. Кира старалась что-то объяснить, оправдаться, но Кирилл хмуро посмотрел на неё, отвернулся и сел в автомобиль. Пытаясь разобраться в случившимся с ней, Кира принялась звонить Елене, ведь та, по словам Кирилла, разговаривала с врачом, видела мертворождённого ребёнка, но телефон Елены не отвечал, не брала трубку и Злата, похоже, номер Киры был заблокирован.
Вернувшись домой, Кира с ужасом обнаружила, что непонятным образом странная история её родов известна в Конашове. Кто-то пустил слух, и городок радостно обсуждал сплетню, как продавщица из «Цветочного острова» собралась замуж за богатого москвича, сына всем известного Федулова, но при этом ещё мутила с негром из общаги сельхозакадемии. А ещё она всю беременность кололась самыми запрещёнными препаратами, не думая о последствиях. Переходя от одного рассказчика к другому, история обрастала всё новыми и новыми пикантными подробностями – Кира оказалась крупным наркодилером, а привозил ей дурь её африканский любовник.
Людмила Михайловна то кричала на дочь: «Это что же такое ты устроила, что из дома стыдно выйти!», то рыдала, причитая: «Говорят, не в свои сани не садись. Вот полезла в калашный ряд, а люди и позавидовали, порчу навели».
Кира жила как в полусне, всё происходящее казалось дурным наваждением – надо проснуться, и морок пройдёт – вернётся Кирилл, скажет, что разобрался, и они снова будут вместе. Ведь не может это безумие тянуться вечно!
Как-то к Кире во дворе подошла живущая с Зотовыми в одном доме врач из консультации и стала расспрашивать, чем была продиктована необходимость кесарева, Кира ничего не могла объяснить.
– Вот, Ирина Евгеньевна, у меня справка есть, – Кира вспомнила, что у неё в сумочке так и лежат переданные Кириллом документы.
– Ничего не понимаю! – гинеколог внимательно читала выписку из истории болезни. – Если бы я не вела тебя, я бы могла в это поверить. Откуда у тебя мог взяться варикоз влагалища!
Врач сыпала медицинскими терминами, но Кире было всё равно. Только что в сквере какой-то незнакомый пьяный дядька пытался её обнять, приговаривая: «Только неграм даешь? А белые тебе не нравятся?». А перед тем идущая навстречу одноклассница, заметив Киру, перешла на другую сторону улицы.
– Надо заявление писать! – звучал голос Ирины Евгеньевны.
Кира кивнула: надо, значит, надо, но подумала, что ничего ей не надо: она потеряла ребёнка, она отвергнута любимым мужчиной, она непонятно почему опозорена, наверное, ей вообще не стоит жить.
Только в «Цветочном острове» Кира приходила в себя. Нежный запах цветочного магазина успокаивал, составление букетов отвлекало от тяжёлых мыслей. Кире представлялось, что Кирилл приедет именно сюда, подойдёт к прилавку, сделает вид, что не знает Киру и, хитро прищурившись, скажет: «Мне, пожалуйста, самый прекрасный букет вот этих белых цветов для самой прекрасной девушки». Сколько раз Кира собирала сама себе огромный букет эустом – это были их с Кириллом цветы, – а потом Кирилл, оплатив букет, здесь же, в магазине, его ей дарил. Такая была у них игра. Господи, какое это было счастье!
Дверь распахнулась, но зашел не Кирилл, а Агнесса. Всегда строгая, в тот момент она казалось особенно недовольной.
– Кира, – Агнесса поправила очки и грозно посмотрела на продавщицу, – ты должна уволиться.
– Почему? У нас же много работы. Вы ещё одного флориста хотели брать.
– У меня главный цветочный салон города, и я не хотела бы, чтобы в нём работали девушки с сомнительной репутацией. Я знаю, что ты не наркоманка, и в безнравственность твою я не верю, но престиж салона не должен страдать. Я выплачу тебе всю положенную зарплату за месяц, даже надбавку заплачу. Могу рассчитать тебя прямо сейчас.
Кира вышла из магазина и остановилась: куда ей теперь? Она обернулась, с грустью посмотрела на витрину, только сегодня утром Кира устанавливала здесь вазы с герберами. Красиво получилось… И тут девушка словно очнулась – сколько можно, потупясь, ходить по городу, проклиная свою судьбу?
Придя домой, Кира стала собирать дорожную сумку. Матери дома не было, но это и к лучшему. Оставив записку «Я уехала из Конашова. Как устроюсь, напишу», отправилась на вокзал.
– Когда ближайший поезд? – ей было всё равно куда, главное, побыстрее уехать.
– В двадцать ровно на Москву пензенский пойдет. А в двадцать два – пятьдесят восьмой на Йошкар-Олу.
– Один в плацкартный до Москвы.
– Плацкарта нет, только в купейном есть места.
– Давайте в купе.
Если бы пятьдесят восьмой поезд был по расписанию первым, Кира, не задумываясь, поехала бы в столицу Марий Эл, но первым остановился в Конашове состав из Пензы, и Кира отправилась в Москву.
На утро двадцать пятого июня у Ульяны была назначена защита выпускной квалификационной работы, и вечером того же дня она собиралась уехать на проходящем через Канашов пензенском поезде в Москву. Билет был взят, вещи собраны, но девушка, прежде чем покинуть родной город, ещё хотела попытаться прояснить хоть что-то в свалившейся на неё информациии. Узнав о своем удочерении, Ульяна сразу достала с верхней полки стенного шкафа большую картонную коробку, в которой хранились все семейные документы. Здесь лежали какие-то справки, выписки из трудовых книжек родителей, грамоты, удостоверения, однако ничего, относящегося к её рождению, найти не удалось. Ульяна задумалась: тётя Ира говорила, что родители рассказывали всем, что девочка родилась на Чукотке, где папа руководил созданием нового горнодобывающего предприятия, а на самом деле взяли её из дома ребенка в Даниловске, небольшом городке в пятидесяти километрах от Конашова.
Рано утром Ульяна отправилась в Даниловск. Конашов – небольшой город, а Даниловск и вовсе напомнил Ульяне деревню. Деревянные домики с сиренью под окнами, копошащиеся прямо на тротуаре курицы, небольшой квартал пятиэтажек…
Дома Ульяна пыталась по карте в интернете построить маршрут от автобусной станции до Дома малютки, но даже Гугл был беспомощен перед географией Даниловска. Сначала прохожий указал, что надо идти в Старый город, там Ульяне сказали, что Детский дом давно переехал на другой берег речки Даниловки, и наконец Уля выяснила, что Дом малютки находится за городом, куда по расписанию ходит рейсовый автобус раз в несколько часов. Обессиленная скитаниями по городку Ульяна вернулась на автобусную станцию, Даниловск уже не казался таким маленьким, ноги гудели, хотелось вернуться домой. «Полдня хожу по городу, и никаких результатов. Похоже, это меня судьба отводит от архивов детского дома», – мелькнула в голове предательская мысль вернуться, но Ульяна её тут же прогнала: «Решила разобраться, значит, надо доводить решение до конца».
Лишь к четырём часам добралась Ульяна до Дома малютки, но и здесь её подстерегало разочарование. Заведующая, немолодая полная женщина, равнодушно выслушала девушку.
– Я в Интернете читала, что можно поднять личное дело в том учреждении, откуда меня забрали, – сбивчиво объясняла Ульяна причину своего приезда. – Меня взяли в семью через месяц после рождения. Родители приехали в Конашов из другого города, чтобы никто не догадался об удочерении, но забрали меня здесь, в Даниловске. Тётя, сестра мамы, говорила, что была какая-то договоренность с заведующей. Может быть, Вы что-то помните?
– Я работаю здесь пять лет, поэтому про твоё удочерение ничего не знаю, да и что я могла бы знать? Многие берут детей. Но существует такое понятие – тайна усыновления. Усыновители решают, хранить тайну или нет. И только с их разрешения её можно раскрыть. Если твои приемные родители дадут письменное согласие, то ты можешь обратиться в загс, там должны быть сведения о биологических родителях.
– Но они не могут дать согласие. Они умерли. Вот у меня свидетельства о смерти. Папа четыре года назад погиб, а маму неделю назад похоронили, – Ульяна всхлипнула.
– Обращайся в загс, – устало-равнодушно повторила заведующая. – Скорее всего сразу откажут: тебе же при жизни усыновители не дали согласие на раскрытие тайны, и их смерть эту тайну не отменяет. Когда откажутся предоставить информацию о биологических родителях, то попроси: пусть откажут письменно, чтобы с этим отказом обращаться в суд. Только зачем тебе это?
– Я должна знать, кто мои родители.
– Зачем? – повторила заведующая. – Ну, найдешь ты свою биологическую мать, и что? Если сведения нужны были бы для диагностики наследственных заболеваний, то понятно, зачем архивы ворошить, а так, из любопытства не стоит.
– Екатерина Петровна, – в кабинет заведующей заглянул невысокий круглолицый парень, – всё наладил. Ключи на вахту отдал. Поеду.
– Спасибо, Мишенька, спасибо, дорогой! – заведующая расплылась в улыбке. – Родителям привет передавай. Вот ещё девочку в Конашов захвати, а то ей сегодня самой не добраться.
– Захвачу, Екатерина Петровна, – кивнул парень и повернулся к Ульяне: – Я во дворе в машине тебя жду.
– Спасибо, конечно, но я сама доберусь, – Ульяна ничем не хотела быть обязана этой неприветливой заведующей.
– Не доберёшься. Автобус до Даниловска будет только в десять вечера, а когда в Даниловск приедешь, конашовский автобус уже уйдёт. Придётся на автостанции ночевать. И вот ещё, – заведующая на секунду запнулась, – ты сказала, что мать у тебя умерла, и заплакала. Потому что это твоя мать, и неважно биологическая или небиологическая – мать одна. А бабе, которой ты, малютка новорождённая, девятнадцать лет назад не нужна была, теперь и подавно нужна не будешь, а может с тебя деньги тянуть начать или ещё что. Случаи известны. Так что прекращай своё следопытство. Всё, иди давай, там Миша тебя в машине ждёт.
Во дворе Дома малютки стоял старенький фольксваген, Миша приветливо распахнул дверцу:
– Садись. К восьми на месте будем.
– Спасибо, Миша! – Ульяна аккуратно села, представилась: – Меня Ульяна зовут.
– Какое имя красивое, старинное.
– Это меня в честь прабабушки назвали, – пояснила Уля и осеклась: её назвали в честь неродной прабабушки. Трудно представить, что её мама – не её мама, и бабушка, и прабабушка... Это новое знание, с одной стороны, ничего не меняет. Но в реальности почему-то меняет многое. Обман длиной в девятнадцать лет.
– А я знаю, что ты в педагогическом колледже учишься, – вывел Ульяну из задумчивости Михаил. – Я напротив, в сорок втором доме живу, часто тебя видел.
– Как же ты меня запомнил?
– Ты заметная. Вон у тебя волосы какие, как из солнца. Тебя ещё твой парень на машине с леопардом подвозил. Трудно не заметить.
– Это не мой парень, – Ульяне не хотелось, чтобы даже в разговоре её имя стояло рядом с Матвеем. – А ты что в Доме малютки чинил?
– Да у них там компы вирусов нахватали, я чистил.
– Ты так далеко на работу ездишь?
– Им айтишник по штату не положен. Я просто Екатерине Петровне помогаю, чем могу. Позвонила, сказала, что с техникой непорядок, вот я и помчался.
– Она родственница или твоя семья с ней дружит? – Ульяна вспомнила, как заведующая передавала привет родителям Михаила.
– Почти родственница. Можно и так сказать. Но это долгая история. Екатерина Петровна раньше в детском доме работала. Он в самом центре был. Будем через Даниловск проезжать, я тебе его покажу. Но там сейчас только здание, а ребят нет. Наш детдом с самарским объединили и под Самару перевели. А Екатерина Петровна в Доме Малютки стала работать.
– Ты детдомовский?
– Был, до шести лет. Потом меня усыновили.
– А ты знал, что это неродные родители? – голос Ульяны едва заметно дрогнул.
– Естественно.
– А как ты к ним относишься, зная, что неродные?
– Я их люблю, – улыбнулся Михаил.
– А про родных родителей тебе что-нибудь известно?
– Известно. От меня отказались потому что у меня врождённый порок сердца был. Мне операции делали, Екатерина Петровна со мной, как с собственным, нянчилась. Я не помню, маленький был. Потом родителям моим передала. Уже все вместе со мной мучились, – Михаил снова весело улыбнулся.
Ульяну удивляло, что о таких серьёзных проблемах парень рассказывает легко, как о чём-то забавном.
– А тебе не хотелось с родными родителями встретиться?
– Хотелось в детстве. Мечтал, что стану известным, богатым, приеду к ним на шикарной машине и скажу, что они мне совершенно чужие. Пусть локти кусают. Но это давно было, в классе пятом–шестом, так, детские фантазии. А ты зачем в Дом малютки приезжала? Работу ищешь или практику будешь проходить?
– Практику, – буркнула Ульяна, ей было стыдно признаться, что от неё тоже отказалась родная мать, хотя даже порока сердца у неё не было. Понимала, что ничего позорного в том нет, но почему-то не могла сказать.
Михаил ещё долго рассказывал про свою собаку, про работу, про друзей, но попутчица слушала его вполуха, разговор не поддерживала, и Миша умолк. Уже на въезде в Конашов он поинтересовался, где Ульяна живёт, куда подвезти.
– Спасибо! Не надо, тебе отсюда до дома пять минут, а мне на Первомайскую. Останови на углу, я дальше на автобусе доберусь.
– Ничего, машина довезёт. Мы её не толкаем, сама едет, – Михаил вновь заулыбался, и Ульяна подумала, как здорово жить тому, у кого всё ясно и определённо.
– Ты телефон оставишь? – не то спросил, не то попросил Миша. ¬– Или мой запиши. Поедешь опять в Дом малютки, я бы тебя отвез.
Ульяна не стала объяснять, что ездить в Даниловск ей больше не надо, а, достав телефон, внесла номер Михаила, пообещав позвонить, как только возникнет необходимость поездки.
– Если по городу надо будет что-то перевезти, тоже звони, да и просто так звони, когда скучно будет.
Квартира встретила Ульяну полной тишиной.
– Мне хотелось бы своих детей, нет желания негритят воспитывать, – сквозь зубы процедил Кирилл.
– При чём здесь негритята? – не поняла Кира.
С изумлением она услышала, что родила чернокожего мальчика. А мёртвым ребёночек был из-за того, что она принимала наркотики. Это был полный абсурд. В Конашове находился филиал сельскохозяйственной академии, где учились ребята из стран Африки, но ни с кем из них Кира не была даже знакома, и про наркотики всегда слушала с ужасом, а употребление их и в голову ей не могло прийти.
– Кир, какие наркотики? Ты же меня видел каждый день, если бы я была наркоманкой, ты бы заметил. И кроме тебя, у меня никого никогда не было, ты мой единственный мужчина, – Кира не могла понять, как можно всерьёз озвучивать такой бред.
– Елена видела твоего ребёнка, и врач ей всё объяснил. Кстати, чуть не забыл, сейчас документы тебе передам. Там в справке всё указано.
– Кир, но это же неправда! Это какая-то чудовищная ошибка!
– Чудовищная ошибка, что я поверил, будто есть искренняя, честная девушка, которой можно доверять. Дело не в твоей связи с каким-то африканцем, а в том, что ты вела свою игру и всё время врала мне, и сейчас тоже лжешь, причем, достаточно достоверно. Станиславский бы сказал: «Верю!». Тебе не цветами торговать, а на сцене играть.
Кира, растерянная, оглушённая обвинением Кирилла, не понимала, что произошло.
Кир не поехал с ней на машине в Конашов, как бывало прежде, а высадил на площади трех вокзалов, ни слова не говоря, достал её сумку из багажника и протянул деньги на билет. Кира старалась что-то объяснить, оправдаться, но Кирилл хмуро посмотрел на неё, отвернулся и сел в автомобиль. Пытаясь разобраться в случившимся с ней, Кира принялась звонить Елене, ведь та, по словам Кирилла, разговаривала с врачом, видела мертворождённого ребёнка, но телефон Елены не отвечал, не брала трубку и Злата, похоже, номер Киры был заблокирован.
Вернувшись домой, Кира с ужасом обнаружила, что непонятным образом странная история её родов известна в Конашове. Кто-то пустил слух, и городок радостно обсуждал сплетню, как продавщица из «Цветочного острова» собралась замуж за богатого москвича, сына всем известного Федулова, но при этом ещё мутила с негром из общаги сельхозакадемии. А ещё она всю беременность кололась самыми запрещёнными препаратами, не думая о последствиях. Переходя от одного рассказчика к другому, история обрастала всё новыми и новыми пикантными подробностями – Кира оказалась крупным наркодилером, а привозил ей дурь её африканский любовник.
Людмила Михайловна то кричала на дочь: «Это что же такое ты устроила, что из дома стыдно выйти!», то рыдала, причитая: «Говорят, не в свои сани не садись. Вот полезла в калашный ряд, а люди и позавидовали, порчу навели».
Кира жила как в полусне, всё происходящее казалось дурным наваждением – надо проснуться, и морок пройдёт – вернётся Кирилл, скажет, что разобрался, и они снова будут вместе. Ведь не может это безумие тянуться вечно!
Как-то к Кире во дворе подошла живущая с Зотовыми в одном доме врач из консультации и стала расспрашивать, чем была продиктована необходимость кесарева, Кира ничего не могла объяснить.
– Вот, Ирина Евгеньевна, у меня справка есть, – Кира вспомнила, что у неё в сумочке так и лежат переданные Кириллом документы.
– Ничего не понимаю! – гинеколог внимательно читала выписку из истории болезни. – Если бы я не вела тебя, я бы могла в это поверить. Откуда у тебя мог взяться варикоз влагалища!
Врач сыпала медицинскими терминами, но Кире было всё равно. Только что в сквере какой-то незнакомый пьяный дядька пытался её обнять, приговаривая: «Только неграм даешь? А белые тебе не нравятся?». А перед тем идущая навстречу одноклассница, заметив Киру, перешла на другую сторону улицы.
– Надо заявление писать! – звучал голос Ирины Евгеньевны.
Кира кивнула: надо, значит, надо, но подумала, что ничего ей не надо: она потеряла ребёнка, она отвергнута любимым мужчиной, она непонятно почему опозорена, наверное, ей вообще не стоит жить.
Только в «Цветочном острове» Кира приходила в себя. Нежный запах цветочного магазина успокаивал, составление букетов отвлекало от тяжёлых мыслей. Кире представлялось, что Кирилл приедет именно сюда, подойдёт к прилавку, сделает вид, что не знает Киру и, хитро прищурившись, скажет: «Мне, пожалуйста, самый прекрасный букет вот этих белых цветов для самой прекрасной девушки». Сколько раз Кира собирала сама себе огромный букет эустом – это были их с Кириллом цветы, – а потом Кирилл, оплатив букет, здесь же, в магазине, его ей дарил. Такая была у них игра. Господи, какое это было счастье!
Дверь распахнулась, но зашел не Кирилл, а Агнесса. Всегда строгая, в тот момент она казалось особенно недовольной.
– Кира, – Агнесса поправила очки и грозно посмотрела на продавщицу, – ты должна уволиться.
– Почему? У нас же много работы. Вы ещё одного флориста хотели брать.
– У меня главный цветочный салон города, и я не хотела бы, чтобы в нём работали девушки с сомнительной репутацией. Я знаю, что ты не наркоманка, и в безнравственность твою я не верю, но престиж салона не должен страдать. Я выплачу тебе всю положенную зарплату за месяц, даже надбавку заплачу. Могу рассчитать тебя прямо сейчас.
Кира вышла из магазина и остановилась: куда ей теперь? Она обернулась, с грустью посмотрела на витрину, только сегодня утром Кира устанавливала здесь вазы с герберами. Красиво получилось… И тут девушка словно очнулась – сколько можно, потупясь, ходить по городу, проклиная свою судьбу?
Придя домой, Кира стала собирать дорожную сумку. Матери дома не было, но это и к лучшему. Оставив записку «Я уехала из Конашова. Как устроюсь, напишу», отправилась на вокзал.
– Когда ближайший поезд? – ей было всё равно куда, главное, побыстрее уехать.
– В двадцать ровно на Москву пензенский пойдет. А в двадцать два – пятьдесят восьмой на Йошкар-Олу.
– Один в плацкартный до Москвы.
– Плацкарта нет, только в купейном есть места.
– Давайте в купе.
Если бы пятьдесят восьмой поезд был по расписанию первым, Кира, не задумываясь, поехала бы в столицу Марий Эл, но первым остановился в Конашове состав из Пензы, и Кира отправилась в Москву.
ГЛАВА 6. УЛЬЯНА
На утро двадцать пятого июня у Ульяны была назначена защита выпускной квалификационной работы, и вечером того же дня она собиралась уехать на проходящем через Канашов пензенском поезде в Москву. Билет был взят, вещи собраны, но девушка, прежде чем покинуть родной город, ещё хотела попытаться прояснить хоть что-то в свалившейся на неё информациии. Узнав о своем удочерении, Ульяна сразу достала с верхней полки стенного шкафа большую картонную коробку, в которой хранились все семейные документы. Здесь лежали какие-то справки, выписки из трудовых книжек родителей, грамоты, удостоверения, однако ничего, относящегося к её рождению, найти не удалось. Ульяна задумалась: тётя Ира говорила, что родители рассказывали всем, что девочка родилась на Чукотке, где папа руководил созданием нового горнодобывающего предприятия, а на самом деле взяли её из дома ребенка в Даниловске, небольшом городке в пятидесяти километрах от Конашова.
Рано утром Ульяна отправилась в Даниловск. Конашов – небольшой город, а Даниловск и вовсе напомнил Ульяне деревню. Деревянные домики с сиренью под окнами, копошащиеся прямо на тротуаре курицы, небольшой квартал пятиэтажек…
Дома Ульяна пыталась по карте в интернете построить маршрут от автобусной станции до Дома малютки, но даже Гугл был беспомощен перед географией Даниловска. Сначала прохожий указал, что надо идти в Старый город, там Ульяне сказали, что Детский дом давно переехал на другой берег речки Даниловки, и наконец Уля выяснила, что Дом малютки находится за городом, куда по расписанию ходит рейсовый автобус раз в несколько часов. Обессиленная скитаниями по городку Ульяна вернулась на автобусную станцию, Даниловск уже не казался таким маленьким, ноги гудели, хотелось вернуться домой. «Полдня хожу по городу, и никаких результатов. Похоже, это меня судьба отводит от архивов детского дома», – мелькнула в голове предательская мысль вернуться, но Ульяна её тут же прогнала: «Решила разобраться, значит, надо доводить решение до конца».
Лишь к четырём часам добралась Ульяна до Дома малютки, но и здесь её подстерегало разочарование. Заведующая, немолодая полная женщина, равнодушно выслушала девушку.
– Я в Интернете читала, что можно поднять личное дело в том учреждении, откуда меня забрали, – сбивчиво объясняла Ульяна причину своего приезда. – Меня взяли в семью через месяц после рождения. Родители приехали в Конашов из другого города, чтобы никто не догадался об удочерении, но забрали меня здесь, в Даниловске. Тётя, сестра мамы, говорила, что была какая-то договоренность с заведующей. Может быть, Вы что-то помните?
– Я работаю здесь пять лет, поэтому про твоё удочерение ничего не знаю, да и что я могла бы знать? Многие берут детей. Но существует такое понятие – тайна усыновления. Усыновители решают, хранить тайну или нет. И только с их разрешения её можно раскрыть. Если твои приемные родители дадут письменное согласие, то ты можешь обратиться в загс, там должны быть сведения о биологических родителях.
– Но они не могут дать согласие. Они умерли. Вот у меня свидетельства о смерти. Папа четыре года назад погиб, а маму неделю назад похоронили, – Ульяна всхлипнула.
– Обращайся в загс, – устало-равнодушно повторила заведующая. – Скорее всего сразу откажут: тебе же при жизни усыновители не дали согласие на раскрытие тайны, и их смерть эту тайну не отменяет. Когда откажутся предоставить информацию о биологических родителях, то попроси: пусть откажут письменно, чтобы с этим отказом обращаться в суд. Только зачем тебе это?
– Я должна знать, кто мои родители.
– Зачем? – повторила заведующая. – Ну, найдешь ты свою биологическую мать, и что? Если сведения нужны были бы для диагностики наследственных заболеваний, то понятно, зачем архивы ворошить, а так, из любопытства не стоит.
– Екатерина Петровна, – в кабинет заведующей заглянул невысокий круглолицый парень, – всё наладил. Ключи на вахту отдал. Поеду.
– Спасибо, Мишенька, спасибо, дорогой! – заведующая расплылась в улыбке. – Родителям привет передавай. Вот ещё девочку в Конашов захвати, а то ей сегодня самой не добраться.
– Захвачу, Екатерина Петровна, – кивнул парень и повернулся к Ульяне: – Я во дворе в машине тебя жду.
– Спасибо, конечно, но я сама доберусь, – Ульяна ничем не хотела быть обязана этой неприветливой заведующей.
– Не доберёшься. Автобус до Даниловска будет только в десять вечера, а когда в Даниловск приедешь, конашовский автобус уже уйдёт. Придётся на автостанции ночевать. И вот ещё, – заведующая на секунду запнулась, – ты сказала, что мать у тебя умерла, и заплакала. Потому что это твоя мать, и неважно биологическая или небиологическая – мать одна. А бабе, которой ты, малютка новорождённая, девятнадцать лет назад не нужна была, теперь и подавно нужна не будешь, а может с тебя деньги тянуть начать или ещё что. Случаи известны. Так что прекращай своё следопытство. Всё, иди давай, там Миша тебя в машине ждёт.
Во дворе Дома малютки стоял старенький фольксваген, Миша приветливо распахнул дверцу:
– Садись. К восьми на месте будем.
– Спасибо, Миша! – Ульяна аккуратно села, представилась: – Меня Ульяна зовут.
– Какое имя красивое, старинное.
– Это меня в честь прабабушки назвали, – пояснила Уля и осеклась: её назвали в честь неродной прабабушки. Трудно представить, что её мама – не её мама, и бабушка, и прабабушка... Это новое знание, с одной стороны, ничего не меняет. Но в реальности почему-то меняет многое. Обман длиной в девятнадцать лет.
– А я знаю, что ты в педагогическом колледже учишься, – вывел Ульяну из задумчивости Михаил. – Я напротив, в сорок втором доме живу, часто тебя видел.
– Как же ты меня запомнил?
– Ты заметная. Вон у тебя волосы какие, как из солнца. Тебя ещё твой парень на машине с леопардом подвозил. Трудно не заметить.
– Это не мой парень, – Ульяне не хотелось, чтобы даже в разговоре её имя стояло рядом с Матвеем. – А ты что в Доме малютки чинил?
– Да у них там компы вирусов нахватали, я чистил.
– Ты так далеко на работу ездишь?
– Им айтишник по штату не положен. Я просто Екатерине Петровне помогаю, чем могу. Позвонила, сказала, что с техникой непорядок, вот я и помчался.
– Она родственница или твоя семья с ней дружит? – Ульяна вспомнила, как заведующая передавала привет родителям Михаила.
– Почти родственница. Можно и так сказать. Но это долгая история. Екатерина Петровна раньше в детском доме работала. Он в самом центре был. Будем через Даниловск проезжать, я тебе его покажу. Но там сейчас только здание, а ребят нет. Наш детдом с самарским объединили и под Самару перевели. А Екатерина Петровна в Доме Малютки стала работать.
– Ты детдомовский?
– Был, до шести лет. Потом меня усыновили.
– А ты знал, что это неродные родители? – голос Ульяны едва заметно дрогнул.
– Естественно.
– А как ты к ним относишься, зная, что неродные?
– Я их люблю, – улыбнулся Михаил.
– А про родных родителей тебе что-нибудь известно?
– Известно. От меня отказались потому что у меня врождённый порок сердца был. Мне операции делали, Екатерина Петровна со мной, как с собственным, нянчилась. Я не помню, маленький был. Потом родителям моим передала. Уже все вместе со мной мучились, – Михаил снова весело улыбнулся.
Ульяну удивляло, что о таких серьёзных проблемах парень рассказывает легко, как о чём-то забавном.
– А тебе не хотелось с родными родителями встретиться?
– Хотелось в детстве. Мечтал, что стану известным, богатым, приеду к ним на шикарной машине и скажу, что они мне совершенно чужие. Пусть локти кусают. Но это давно было, в классе пятом–шестом, так, детские фантазии. А ты зачем в Дом малютки приезжала? Работу ищешь или практику будешь проходить?
– Практику, – буркнула Ульяна, ей было стыдно признаться, что от неё тоже отказалась родная мать, хотя даже порока сердца у неё не было. Понимала, что ничего позорного в том нет, но почему-то не могла сказать.
Михаил ещё долго рассказывал про свою собаку, про работу, про друзей, но попутчица слушала его вполуха, разговор не поддерживала, и Миша умолк. Уже на въезде в Конашов он поинтересовался, где Ульяна живёт, куда подвезти.
– Спасибо! Не надо, тебе отсюда до дома пять минут, а мне на Первомайскую. Останови на углу, я дальше на автобусе доберусь.
– Ничего, машина довезёт. Мы её не толкаем, сама едет, – Михаил вновь заулыбался, и Ульяна подумала, как здорово жить тому, у кого всё ясно и определённо.
– Ты телефон оставишь? – не то спросил, не то попросил Миша. ¬– Или мой запиши. Поедешь опять в Дом малютки, я бы тебя отвез.
Ульяна не стала объяснять, что ездить в Даниловск ей больше не надо, а, достав телефон, внесла номер Михаила, пообещав позвонить, как только возникнет необходимость поездки.
– Если по городу надо будет что-то перевезти, тоже звони, да и просто так звони, когда скучно будет.
Квартира встретила Ульяну полной тишиной.
