ПРОЛОГ
«Девочка, попугай и открытие портала»
Тенеград, улица Тихих Могил, 10 лет назад
Оккультный маркер сдох на слове «агнец».
— Да твою ж мать, — прошептала Агата, тряся маркер над раковиной.
Из него высыпалось немного чёрной пыли, дохлый таракан и одно разочарование. Таракан упал в раковину, полежал на спинке, подёргал лапками и, видимо, решил, что мир и так слишком жесток, чтобы в нём оставаться. Умер окончательно.
— Ну и пожалуйста, — буркнула Агата. — Мне не жалко.
Она глянула на стол, где были разложены ингредиенты для Великого Призыва. Свечи (церковные, куплены на рынке, оптом). Мел (канцелярский, белый — чёрный закончился). Гримуар (бабушкин, старый, с пятнами от варенья на титульном листе). И тело.
Тело лежало в обувной коробке на почётном месте.
Попугай Кеша.
Вчера ещё живой, наглый и вороватый, он гонял по коридору тётю Зину, выклёвывая у неё из рук последние крохи печенья. Сегодня утром тётя Зина пришла с заплаканными глазами и коробкой.
— Агаточка, — сказала она, промокая глаза платочком с ромашками. — Ты ж у нас учёная, магией балуешься. Может, того... ну как в Библии? «Лазарь, гряди вон»?
— Тёть Зин, это про людей вообще-то, — вздохнула Агата, но коробку взяла.
Она не могла отказать. Во-первых, тётя Зина была единственной соседкой, которая не жаловалась на запах формалина из-под двери. Во-вторых, тётя Зина пекла пирожки с требухой — лучшие в Мёртвом квартале.
— Только ты это, — замялась соседка, — чтоб Кеша не сильно умный был. А то в прошлый раз ты кота Лысого воскресила, так он потом три недели мемуары писать пытался. Кляузные такие, про нашу жизнь. Мы с Петровной обиделись.
— Обещаю, — кивнула Агата. — Воскрешу аккуратно. Без интеллекта.
Тётя Зина ушла успокоенная, оставив на столе коробку с печеньем (вкус «Утреннее уныние», но Агата не привередничала).
Сейчас, глядя на дохлый маркер и на попугая, который за время её раздумий успел окоченеть и теперь лежал в коробке с выражением лица «ну вы тут сами, а я пас», Агата понимала: план «аккуратно» провалился ещё до старта.
— Ладно, — сказала она себе. — Маркер — это условность. Настоящий некромант рисует круг чем угодно.
Она порылась в ящике, нашла старую помаду («Оттенок 666: Мёртвая вишня», просрочена на два года). Гуашью рисовать круг нельзя — смоется. Помада — самое то.
Агата вышла в центр комнаты, разогнала ногой валяющиеся носки и учебники по истории магии, которые она всё равно не открывала, и принялась выводить круг на драных половицах. Помада писала плохо, мазалась, но круг получился. Кривоватый, но в магии главное — намерение. Так бабушка говорила. Хотя бабушка ещё говорила «не пей из-под крана, призраков напьёшься», но это уже метафора.
— Итак, — Агата сверилась с гримуаром. — «Воззвание к душе, покинувшей телесную оболочку не более суток назад».
Она перевернула страницу.
— Свечи по четырём сторонам. Череп мыши для фокуса. Перья... перьев нет. Ладно, вата подойдёт. Пепел... о, пепел есть, я вчера сигареты жгла.
Агата методично раскладывала ингредиенты.
Проблема была в том, что гримуар она открыла наобум, а страницы в нём давно перепутались — бабушка роняла его в колодец, сушила на печке, и часть текста расплылась, часть перемешалась. То, что Агата принимала за инструкцию по воскрешению мелких животных, на самом деле было главой «Призыв сущностей из нижних пластов эфира с целью заключения краткосрочного контракта».
Но Агата, разумеется, этого не знала.
Она зажгла свечи. Комната наполнилась мерцающим светом. В углу зашевелился скелет на подставке — сквозняк, конечно, просто сквозняк.
— Костик, не мешай, — бросила Агата, даже не обернувшись.
Скелет замер. Но, кажется, обиженно.
Она поставила коробку с попугаем в центр круга. Кеша лежал лапками кверху, глазки закрыты, клюв приоткрыт. Выглядел он так, будто при жизни был тем ещё занудой, а смерть стала для него освобождением.
— Начинаем, — выдохнула Агата.
Она подняла руки и затянула первую строчку заклинания.
На древнеадамическом. Бабушка заставляла учить наизусть. «Деточка, это язык магии, а не матерный, но звучит похоже, так что в деревне не ругайся — не поймут».
— Ин’шалла абаддон кхул’зар га’ал... — пела Агата, старательно коверкая окончания. — Приди, дух, оставь пределы, где нет ни боли, ни печали...
Она импровизировала, подключая русский, потому что древнеадамический кончился, а в гримуаре была только первая строчка.
Свечи затрещали. Пламя дёрнулось, вытянулось вверх, стало зелёным.
— Ого, — сказала Агата. — А это хороший признак.
Плохой признак был в том, что половицы под кругом начали плавиться. Помада зашипела, по комнате пополз запах жжёной резины и ещё чего-то — серы, что ли?
— Агнец... — вспомнила она слово, на котором сдох маркер. — Агнец! Приди во имя агнца!
Ничего не произошло.
— Агнец! — заорала Агата громче.
Пол под ней дрогнул. В центре круга, прямо под коробкой с попугаем, разверзлась огненная воронка. Агата отшатнулась, врезалась спиной в шкаф, с которого посыпались книги. Костик свалился с подставки и теперь лежал на полу, клацая челюстью — на этот раз точно сам, без сквозняка.
— Мамочки, — прошептала Агата.
Из воронки бил свет. Свечи погасли все разом, но комната и так освещалась адским заревом. Запахло серой, озоном и почему-то больничными коридорами.
И тут из портала вывалилось тело.
Оно упало на пол, прямо на рассыпанные перья и дохлого таракана, и замерло.
Парень.
Лет семнадцать на вид, в больничной пижаме — несвежей, мятой, с биркой на рукаве. Бледный, волосы слиплись, под глазами синева. Он лежал на спине, глядя в потолок, и не двигался.
— Я убила человека, — выдохнула Агата. — Я призвала человека и убила его падением. Мне конец. Тюрьма. Каторга. Пожизненное воскрешение для исправления...
Парень моргнул.
Потом моргнул ещё раз.
Потом сел.
Он посмотрел на Агату. Посмотрел на скелета, который шевелился в углу. Посмотрел на коробку с попугаем.
— Gut’n Morgen, — сказал парень хрипло. — Wo bin ich? Was ist passiert?
— Чего? — переспросила Агата.
Парень потёр лоб, помотал головой.
— Извините, — сказал он уже по-русски, но с тяжёлым акцентом. — Я... я плохо соображаю. Где я? Почему я здесь? Я был в больнице, мне снился сон... туннель, свет... а потом меня выдернули.
— Выдернули, — эхом повторила Агата.
Она лихорадочно листала гримуар, пытаясь найти главу «Что делать, если вместо попугая призвал немецкого подростка». Такой главы не было. Зато была глава «Экстренное закрытие портала», и там значилось: «Немедленно разорвите круг, иначе сущность закрепится в реальности».
Агата схватила тряпку и бросилась стирать круг.
Помада поддавалась плохо. Она размазывалась, превращаясь в розовые разводы. Парень смотрел на неё, сидя на полу и обхватив голову руками.
— Что вы делаете? — спросил он.
— Закрываю! — выкрикнула Агата, стирая остатки круга. — Чтобы вы не закрепились!
— Я не хочу закрепляться, — покорно согласился парень. — Я вообще хочу домой. Мама будет волноваться.
— А как ты попал в больницу? — спросила Агата, на секунду отвлёкшись.
— Авария, — коротко ответил парень. — Меня сбила машина. Я был в коме, кажется. Долго. А теперь...
Он посмотрел на свои руки. Пошевелил пальцами.
— Теперь я здесь.
Агата стёрла круг. Портал схлопнулся с хлопком, от которого заложило уши. В комнате воцарилась тишина. Свечи догорали, оставляя чёрные полосы на стенах.
В тишине раздалось:
— Ich habe Kopfschmerzen.
Они оба обернулись.
Попугай сидел в коробке. Живой. Взъерошенный. И смотрел на них осмысленным взглядом.
— Ты слышала? — спросил парень.
— Он заговорил, — прошептала Агата. — Попугай заговорил.
— Naturlich — попугай почесал лапкой голову. — Ich bin doch kein Papagei, sondern ein Kulturmensch in einem Papageienkorper. Was ist das fur eine Zumutung?
— Чего он сказал? — Агата посмотрела на парня.
— Что он не попугай, а культурный человек в теле попугая, и это возмутительно, — перевёл парень. — У него немецкий акцент. Как у моего дедушки.
— О боже, — Агата села на пол рядом с ним. — Я перепутала. Я не ту страницу открыла. Я призывала попугая, а открыла портал в... в кому? В больницу? В Германию?
— Вряд ли в Германию, — задумчиво сказал парень. — Я из Тенеграда. И в коме лежал здесь, в городской больнице.
— А акцент?
— Моя бабушка из Пруссии. Я с детства говорю с акцентом, когда волнуюсь.
Агата закрыла лицо руками.
— Всё пропало. Я призвала человека, украла его из больницы, наверное, там сейчас паника, меня посадят в тюрьму, а в тюрьме некромантов не любят, потому что мы можем воскресить охрану и сбежать, а это статья...
— Тише, — парень положил руку ей на плечо. — Тише. Я никуда не пойду. Я... я не знаю, что случилось, но я чувствую себя... живым. По-настоящему живым. Впервые за долгое время. В коме я был как в вате, а сейчас...
Он глубоко вздохнул.
— Воздух. Я чувствую воздух. И запах. Что это за запах?
— Формалин, — всхлипнула Агата. — У меня в холодильнике лягушки для практики.
— Потрясающе, — серьёзно сказал парень.
В этот момент попугай вылез из коробки, расправил крылья и каркнул:
— Also, meine Damen und Herren, ich fordere eine Erklarung! Und ein Glas Wasser. Und vielleicht einen kleinen Schnaps. Das hier ist doch kein Zustand!
— Он требует объяснений и шнапса, — перевёл парень.
— Шнапса у меня нет, — растерянно сказала Агата. — Есть компот. Бабушка законсервировала.
— Kompot? — переспросил попугай с таким видом, будто ему предложили выпить отбеливатель. — Also wirklich! Was ist das fur eine Familie?
Парень вдруг улыбнулся. Впервые за всё время. У него были серо-голубые глаза и ямочка на левой щеке.
— У вас интересно, — сказал он. — Можно я ещё побуду? Хотя бы немного? А потом... потом разберёмся.
Агата хотела сказать «нет», хотела выгнать его, стереть все следы, придумать легенду, но вместо этого она спросила:
— Тебя как зовут?
— Леонард, — ответил парень. — Леонард Штайнер.
Агата посмотрела на него. На попугая, который пил компот из блюдца и возмущался по-немецки. На Костика, который так и лежал на полу, но теперь, кажется, улыбался.
— Я Агата, — сказала она. — Агата Соболь. И, кажется, я только что сломала реальность.
— Ничего, — Леонард пожал плечами. — Я тоже сломанный. Будем чинить вместе.
Месяц спустя.
Тётя Зина сидела на кухне, пила чай с пирожками и смотрела на попугая. Попугай сидел на жёрдочке, нахохлившись, и читал вслух Гёте в оригинале.
— Кешенька, — умилялась тётя Зина. — Ну надо же, какой умный стал. Прямо профессор. И акцент такой... интеллигентный.
— Schiller ware auch schon gewesen, aber Goethe ist auch akzeptabel, — проворчал попугай, переворачивая страницу клювом. — Hast du vielleicht etwas Kase?
— Чего он хочет? — тётя Зина посмотрела на Агату.
— Сыра просит, — вздохнула Агата. — Он вообще много просит. И книги. И сигар. И чтобы вы не включали телевизор, когда он читает.
— Ой, да пусть читает, — отмахнулась тётя Зина. — Лишь бы живой был. А то я уж думала, не доживу до старости одна.
Попугай дожил до вечера следующего вторника.
Он сидел на подоконнике, смотрел на закат и цитировал Ницше («Gott ist tot»), когда сердце его остановилось окончательно.
Тётя Зина плакала три дня, а потом купила нового попугая — обычного, который только ругался матом и не имел претензий к качеству компота.
Агата на похороны Кеши не пошла. Она сидела в мансарде, перечитывала гримуар и пыталась понять, что произошло на самом деле.
Парень по имени Леонард исчез в ту же ночь. Ушёл, сказал, что сам доберётся, что всё будет хорошо, что она не виновата. Агата не стала его удерживать. Она вообще старалась не думать о том, что сделала.
Десять лет спустя она узнает его сразу.
По серо-голубым глазам. По ямочке на щеке. По тому, как он поправляет очки, когда волнуется.
И по холодному тону, которым он скажет: «Агата Соболь, вы обвиняетесь в нарушении параграфа 13, пункт «а». Ваш фамильяр не зарегистрирован, лицензия просрочена, а долг перед Гильдией составляет 1740 монет».
Она тогда подумает: «Надо же. Я сломала реальность. А он пошёл в ревизоры».
Но это будет потом.
А пока десятилетняя Агата Соболь закапывала под окнами дохлого таракана (всё-таки жалко) и клялась себе больше никогда не открывать гримуар на случайных страницах.
Клятву она, разумеется, нарушит.
Не раз.
И не два.
ГЛАВА 1. Кот с прейскурантом
Тенеград, улица Тихих Могил, Мёртвый квартал
Наши дни. Утро. Раннее. Слишком раннее.
Агата проснулась от звука, который не спутаешь ни с чем: лапы шуршали по картону, а въедливый голос бубнил про инфляцию.
— Инфляция, конечно, сделала своё дело. Эти уже не тянут на первый сорт. Размер не тот, упитанность не та, да и сертификация под вопросом… В эконом-сегмент, в эконом-сегмент… Эти — на выброс, хотя жалко, могли бы пойти на мышиную муку для малоимущих слоёв населения…
Агата приоткрыла один глаз.
Шнырь сидел на своей лежанке — картонной коробке из-под обуви, которую он торжественно именовал «рабочим кабинетом», — и раскладывал мышей.
Мёртвых мышей.
По кучкам.
— Ты чего творишь? — спросила Агата хрипло, пытаясь нащупать ногой тапок. Тапок не нащупывался, потому что его, как обычно, стырил Шнырь и использовал как подушку.
— Классифицирую, — не оборачиваясь, ответил фамильяр. — Ты даже не представляешь, Соболь, до какого состояния дошла мышиная отрасль за последние полгода. Раньше мыши премиум-класса были мышами премиум-класса. А сейчас… — он поднял одну тушку за хвост, брезгливо осмотрел и отбросил в сторону. — Это не мышь, это недоразумение. Кости одни. Такую фамильяру с совестью не предложишь.
— Ты не фамильяр, ты демон, — простонала Агата, наконец вставая и натягивая поверх ночнушки бабушкин кардиган, который висел на спинке стула с позапрошлого года. — Демонам положено питаться душами грешников, а не сортировать грызунов по сортам.
— Во-первых, души грешников нынче дороги, логистика подвела, — Шнырь развернулся к ней, и его третий глаз на лбу приоткрылся, сверкнув янтарём. — Во-вторых, я на диете. Души грешников слишком калорийные. В-третьих, это не просто мыши, это мой инвестиционный портфель.
— Твой инвестиционный портфель воняет, — Агата поморщилась и открыла окно, впуская в мансарду промозглый утренний воздух с нотками кладбищенской сырости и выхлопных газов магических трамваев.
— Это запах денег, Соболь. Ты просто не привыкла.
Агата посмотрела на стол, где вчера оставила недопитую кружку с кофе. В кружке плавала муха. Мёртвая. Агата вздохнула, вылила содержимое в раковину и решила, что кофе сегодня не будет. Будет просто горячая вода с надеждой.
— Сколько у нас осталось? — спросила она, имея в виду деньги.
Шнырь моментально оживился. Он спрыгнул с коробки, подбежал к столу, ловко вскарабкался по ножке стула и уселся прямо на разложенную ведомость.
— О, ты спросила! Прекрасный вопрос! — Он достал откуда-то из-за пазухи миниатюрную бухгалтерскую книгу и пару крошечных очков, которые водрузил на нос. — Давай посмотрим. На начало месяца у нас было минус триста монет. Ты взяла заказ на упокоение буйного призрака в доходном доме на Крайнем кладбище, получила двести, но из них сто пятьдесят ушло на покупку новых свечей, потому что старые ты спалила в неудачном ритуале «Призыв удачи». Удача, кстати, так и не пришла, но мыши сгорели знатно. Потом ты заняла у меня пятьдесят монет на…
