Она не спешила убирать. Она лежала и смотрела в высокий потолок с лепниной, чувствуя, как тепло от еды разливается по телу, расслабляя мышцы, смягчая острые углы мыслей.
Она чувствовала себя соучастницей. Не наблюдателем, а именно соучастницей исторического жеста. Через сто тринадцать лет две женщины, связанные кровью и чувством плена, восставали против своих тюрем одинаковым оружием — обжорством. И в этом была не просто глупость или чревоугодие. В этом была глубинная мудрость. Когда душа в клетке, тело может кричать о свободе самым простым, самым древним способом — через вкус, через насыщение, через праздник плоти.
Анна прибрала остатки еды, убрала посуду. Было уже поздно, но спать она не хотела. Полнота была приятной, ленивой. Она заварила травяной чай, села в кресло, взяла в руки письмо Веры Петровны, но не читала, а просто держала. Потом положила его обратно в конверт, засунула в пачку, перевязала новой лентой и убрала в сундук.
Ложась в свою постель, она чувствовала непривычную тяжесть в животе. Она ворочалась, не могла найти удобную позу. И под этот дискомфорт, под это тёплое, сытое бурчание внутри, она провалилась в сон.
Ей снилось, что она сидит в мастерской, но вместо старинной пелены перед ней на пяльцах натянута огромная, простыневидная ткань. Но иголка в её руках — не иголка, а… блин. Тёплый, румяный, только что снятый со сковороды. И нить, которую она протягивает сквозь ткань — это струйка растопленного золотистого масла.
Она вышивала. Масляной нитью, блинной иглой. И получался невероятный, съедобный узор: завитки из паюсной икры, цветы из зелени, стебли из тонких полосок ветчины. И этот «вышитый» блин-ткань не рвался. Он был прочным, эластичным, живым. Она могла тянуть масляную нить на метр, на два, и она не рвалась, лишь блестела на свету.
Во сне не было логики, но было ощущение мощи. Того, что еда — не просто топливо. Это материал. Материал для творчества, для бунта, для жизни. И её тело, это сытое, тяжёлое тело во сне, было не обузой, а инструментом. Соучастником.
Она проснулась затемно. Часы показывали четыре утра. Желудок был всё ещё полон, тело — ленивым и тяжёлым. Но в этом ощущении не было ни капли отвращения или сожаления. Была странная, плотная удовлетворённость. Та самая «тяжесть и полнота», которая, как вдруг поняла Анна, была в тысячу раз приятнее той лёгкой, вечно немного голодной пустоты, в которой она привыкла существовать.
Лёгкость пустоты была обманчива. В ней не было опоры. Она была как воздушный шар, который может унести любым ветром. А эта полнота, эта сытость — она была земной, материальной, реальной. Она якорила. Даже если этот якорь был просто хорошим ужином.
Анна повернулась на другой бок, обняла подушку. За окном ещё царила ночь, предрассветная, самая тихая. Она лежала в своей постели, слушая собственное сытое дыхание и редкие звуки города. И думала о Вере Петровне. О её херувиме Клопове. О тайных блинах в пост. О бунте, который длился одну жизнь и отголоском которого стала эта ночь.
Она не знала, чем закончилась история её прапрабабки. Вышла ли она замуж за Клопова? Сбежала ли на курсы фельдшериц? Умерла ли молодой? Но это было неважно. Важно было то, что она оставила после себя этот голос. Этот язвительный, умный, голодный голос, который спустя век нашёл отклик. Который заставил другую женщину, свою далёкую потомку, устроить пир на одного. И в этом пире обрести не просто сытость, а чувство глубокой, кровной солидарности. Солидарности всех, кто когда-либо бунтовал тихо, на кухне, сковородой в руках.
Среда, день Лакомки, прошёл. Он не принёс ответов на большие вопросы. Он принёс тяжесть в желудке и странный, прочный мир в душе. И сон о блинах-нитях, которые не рвутся. Анна закрыла глаза. Утро было ещё далеко. И можно было ещё немного понежиться в этой приятной, заслуженной тяжести.
Четверг начался с тяжести. Не той приятной, сонной тяжести вчерашней сытости, а какой-то иной, давящей, поселившейся в костях за ночь. Анна проснулась с ощущением, будто её тело налито свинцом, а затылок сдавлен тугим обручем. Вчерашний пир обернулся утренней физиологической расплатой: лёгкой тошнотой, вязкостью во рту, тупой болью в перегруженном желудке. Она лежала, глядя в серый потолок, и чувствовала глухое раздражение на саму себя. На эту слабость. На эту неспособность вовремя остановиться.
Она заставила себя встать, выпила стакан воды, потом ещё один. Приняла душ, настолько прохладный, насколько смогла вытерпеть. Тело вздрогнуло, кожа покрылась мурашками, но голова прояснилась ненамного. Одеваясь, она поймала себя на том, что выбирает самую простую, почти аскетичную одежду — старые льняные брюки, просторную серую водолазку. Ни украшений, ни даже намёка на цвет. Как будто наказывала себя за вчерашнюю роскошь.
В мастерскую она шла медленно, будто против ветра. Воздух был влажным и холодным, обещая снег, а не дождь. Город казался выцветшим, лишённым объёма, плоской графикой в оттенках серого и грязно-белого.
Сундук в мастерской стоял на своём месте, но сегодня он не вызывал ни любопытства, ни трепета. Он просто был. Тяжёлый, тёмный, немой ящик с чужими проблемами. Анна села за стол, не включая свет. Её взгляд упал на оставшиеся четыре пачки. Рука почти сама потянулась к следующей по порядку — той, что была тоньше других, перевязана не бечёвкой и не лентой, а грубой серой ниткой, скрученной в несколько раз. Бумага внутри не угадывалась — свёрток был плоским, неровным, будто в нём лежал не аккуратный стопочкой лист, а что-то смятое.
Она развязала узел на нитке. Он развязался легко, нитка была прочной, хозяйственной. Внутри не было конверта. Не было даже цельного листа. Это был клочок. Вернее, несколько клочков плотной, жёсткой бумаги серо-коричневого цвета, явно не предназначенной для писем. Анна осторожно развернула самый большой клочок.
И замерла.
Это была оборотная сторона плаката. Яркая, пропагандистская лицевая сторона угадывалась по пробивающимся с изнанки пятнам краски: кумачовый красный, ядовито-жёлтый. Фрагменты лозунга, читаемые на просвет: «…УРОЖАЙ!», «…СОЦИАЛИСТИЧЕ…». Но оборотная сторона была чистой. Вернее, её исписали. Не чернилами, а простым графитным карандашом. И этот почерк… он был не похож ни на каллиграфию Веры Петровны, ни на размашистый стиль Ларисы. Это были корявые, неуверенные, будто выводимые с огромным усилием буквы. Они ползли по бумаге неровными строчками, то сбиваясь в кучу, то расползаясь, будто рука дрожала или не привыкла к такому действию. Чернила карандаша были бледными, в некоторых местах стёршимися почти до нечитаемости.
Анна придвинула настольную лампу, включила её, направила луч. И начала читать. С первых же слов воздух вырвался у неё из лёгких, будто её ударили под дых.
«Здравствуй милая сестра Аннушка. Пишу тебе с великой нуждой. Забрали у нас Никанора. Пришли ночью. Сказали кулак. Взяли. Свинью нашу Машку зарезали тут же во дворе. Кровь не убрали до сих пор. Дети плачут. Младший Мишка горячку схватил. Лекаря нет. Дай хоть совет. Как быть.
У нас тут Маслена. Но не гуляли. Никто не гулял. Молча все. Блины я пекла. Из лебеды что с лета запасли. Муки не осталось. Яиц нет. На воде из снега. Ели молча. Только слышно как чавкают. Как звери.
Я не знаю за что. Мы не кулаки. Никанор пахал как вол. Все отдавали. Теперча ничего нет. Одеяло одно осталось. Им и укрываюсь пока пишу. Холодно. Чернил нет. Карандаш Мишкин школьный.
Приезжай хоть ты. Или напиши что делать. А то страшно. Дети смотрят и плачут. А я не знаю что сказать. Прости что пишу такое. Больше некому. Твоя сестра Марфа. 1931 год.*
Письмо обрывалось. Дальше шли ещё клочки, но они были ещё меньше, ещё более обрывочные. «…хлеба дай…», «…Мишка слабеет…», «…сама не знаю как дожить…».
Анна сидела, сжимая в руках этот жёсткий, шершавый клочок бумаги. Она читала и перечитывала. Каждое слово впивалось в сознание, как гвоздь. «Забрали Никанора». «Свинью зарезали… кровь не убрали». «Дети плачут». «Блины… из лебеды». «Ели молча. Как звери».
Её собственное тело, её собственная голова с её тупой болью и похмельной тошнотой вдруг показались ей не просто чужими, а чудовищно роскошными. Позорно роскошными. У неё болела голова от излишества. У неё тошнило от обилия икры и масла. У неё была тёплая мастерская, свет, вода из-под крана, полный холодильник, возможность в любой момент вызвать врача, заказать еду, купить лекарства.
А у Марфы… У Марфы была лебеда. Снеговая вода. Дети, плачущие от голода и страха. И одеяло, которым она укрывалась, пока писала карандашом, который, наверное, был самым ценным, что осталось у её сына.
Чувство, которое поднялось в Анне, было настолько всепоглощающим и физическим, что она согнулась, обхватив живот руками. Это была не жалость. Это был стыд. Глубокий, пронизывающий, калечащий стыд. Стыд за свою «депрессию» после развода. За свои тихие, вылизанные страдания в идеально отреставрированной жизни. За то, что она осмелилась считать себя несчастной, когда её несчастье было таким чистым, таким стерильным, таким… интеллигентским.
«Как звери». Эти два слова стояли перед глазами, жгли сетчатку. Люди, превращённые голодом и страхом обратно в животных, жующие лебедяные лепёшки в молчании, под аккомпанемент детского плача. И её вчерашний пир, её изысканный бунт через чревоугодие — какой жалкой, какой пошлой пародией на настоящий голод, на настоящую борьбу за выживание это теперь казалось.
Она сидела так, может быть, минуту, может быть, час. Время потеряло смысл. В мастерской было тихо, только слышалось её собственное прерывистое дыхание. Она чувствовала себя опустошённой. Вывернутой наизнанку. Все её внутренние опоры, вся её выстроенная годами картина мира, где её боль имела значение, рухнула в одно мгновение, раздавленная простым карандашным посланием из 1931 года.
Потом, движимая каким-то остаточным, автоматическим импульсом, она подняла глаза. «Испеки блинов». Приказ тёти Кати висел в воздухе. Рецепт. Где рецепт? Его не было на полях. Его не было отдельно. Рецепт был в самом тексте. «Блины я пекла. Из лебеды что с лета запасли. Муки не осталось. Яиц нет. На воде из снега.»
Всё. Больше ничего. Ни пропорций, ни времени, ни температуры. Только факт выживания, превращённый в инструкцию.
Анна встала. Её ноги были ватными. Она подошла к шкафу, где хранились разные виды муки для редких экспериментов или для приготовления клеящих составов по старинным рецептам. Ржаная, пшеничная, кукурузная… лебеды не было. Конечно, не было. Зачем ей лебеда?
Она взяла овсяную муку. Самую грубую, нерафинированную, почти серую. Это было максимально близкое, что она смогла найти. Потом налила в миску фильтрованной воды. Не талой снеговой. Простой, чистой воды из-под крана. Ни яиц. Ни соли. Ни сахара. Ни масла для теста. Только мука и вода.
Она смешала их. Получилась серая, безжизненная, комковатая масса. Она пыталась размешать венчиком, но комки не хотели растворяться. Тесто липло к рукам, к стенкам миски, оно было холодным и неприятным на ощупь. Оно не пахло ничем. Ни маслом, ни молоком, ни дрожжами. Оно пахло сыростью и тоской.
Она поставила сковороду, не смазывая её. Просто разогрела. Вылила ложку теста. Оно не шипело, не пузырилось. Оно просто легло на горячий металл и начало медленно, нехотя, сохнуть по краям. Она попыталась поддеть лопаткой — блин прилип. Она потянула сильнее — он порвался пополам, оставив на сковороде пригорелую, серую корку. Вторая половина осталась на лопатке, бесформенным, липким комом.
Анна выбросила этот ком в мусорное ведро. Попробовала ещё раз. Налила меньше теста. Сделала огонь меньше. Результат был немногим лучше — тонкая, серая, сухая лепёшка, которая всё равно прилипла и оторвалась кусками. Она положила эти куски на тарелку. Они напоминали не еду, а подошвы старых башмаков.
Она взяла один кусок, поднесла ко рту. Пахло гарью и сырой мукой. Она откусила. Консистенция была мерзкой — где-то сухой и крошащейся, где-то сыроватой и клейкой. Вкус — полное отсутствие вкуса. Пустота. Голод. Отчаяние, запечённое в тесто.
Она не смогла проглотить. Выплюнула в раковину. Остатки «блина» лежали на тарелке, обвиняя её своим убогим видом.
И тогда чувство вины, которое до этого сидело где-то глубоко, парализовало её полностью. Она не могла двигаться. Не могла думать. Она стояла посреди своей чистой, тёплой, безопасной мастерской, с видом на эту несъедобную пародию на пищу, и понимала, что не имеет права ни на что. Ни на страдание, ни на облегчение, ни даже на попытку понять. Она — потомок тех, кто выжил. Кто, возможно, ел настоящую лебеду. А она не смогла даже символически её воспроизвести. Она облажалась. На самом примитивном, физическом уровне.
Ей стало невыносимо душно. Она чувствовала, что задыхается в этих четырёх стенах, среди этих красивых тканей, инструментов, книг. Ей нужно было выйти. Убежать. Но куда?
И тогда всплыло воспоминание. Чистое, почти тактильное. Тепло. Влажность. Запах дубового веника и берёзового листа. Баня. В детстве, в деревне у бабушки, куда они ездили редко, но каждая поездка была событием. И баня — всегда в субботу. Она, маленькая, сидела на нижней полке рядом с мамой. Мама лила воду на камни, и шипящий пар бил в лицо, обжигал, заставлял зажмуриваться и смеяться сквозь кашель. Потом — берёзовый веник, хлёсткий, ароматный, после которого кожа становилась розовой, чистой, новой. И потом — холодный квас из глиняного кувшина, который пили, сидя на ступеньках, глядя на звёзды.
Это было одно из немногих тёплых воспоминаний о матери. О матери, которая не раздражалась, не командовала, а просто была рядом в этом простом, первобытном ритуале очищения.
Анна действовала на автомате. Она набрала в телефоне «общественная баня», нашла ближайшую, с хорошими отзывами, по-старинке называющуюся «торговые бани». Записалась на сеанс. Быстро собрала сумку: полотенце, простыня, тапочки, шампунь. Не думая, вышла из дома.
Баня располагалась в старом двухэтажном здании из красного кирпича, где-то в глубине тихого переулка за Садовым кольцом. От самого входа пахло мылом, хлоркой и древесной влагой. В женском отделении было почти пусто — будний день, дневное время. Кассирша, пожилая женщина в белом халате, выдала ей ключ от раздевалки и два веника — берёзовый и дубовый.
Раздеваясь в пустой, облицованной кафелем раздевалке, Анна чувствовала странную отстранённость. Собственное тело в большом зеркале казалось ей чужим — бледным, излишне худым, с чёткими линиями рёбер и ключиц. Телом человека, который плохо ест и много думает. Телом, не знавшим настоящего голода.
Она завернулась в простыню и зашла в парилку. Воздух ударил в лицо — сухой, раскалённый, пахнущий деревом. Было пусто. Она выбрала среднюю полку, расстелила простыню, легла. Жар обволакивал, проникал внутрь, заставляя сердце биться чаще. Она закрыла глаза.
В тишине парилки (лишь изредка доносились приглушённые голоса из соседнего помещения) её мысли наконец обрели форму. Не связные мысли, а образы. Кровь на снегу во дворе Марфы. Дрожащая рука, выводящая карандашные буквы. Глаза голодных детей. Её собственный вчерашний стол, ломящийся от яств. Контраст был настолько чудовищным, что хотелось выть.
Она чувствовала себя соучастницей. Не наблюдателем, а именно соучастницей исторического жеста. Через сто тринадцать лет две женщины, связанные кровью и чувством плена, восставали против своих тюрем одинаковым оружием — обжорством. И в этом была не просто глупость или чревоугодие. В этом была глубинная мудрость. Когда душа в клетке, тело может кричать о свободе самым простым, самым древним способом — через вкус, через насыщение, через праздник плоти.
Анна прибрала остатки еды, убрала посуду. Было уже поздно, но спать она не хотела. Полнота была приятной, ленивой. Она заварила травяной чай, села в кресло, взяла в руки письмо Веры Петровны, но не читала, а просто держала. Потом положила его обратно в конверт, засунула в пачку, перевязала новой лентой и убрала в сундук.
Ложась в свою постель, она чувствовала непривычную тяжесть в животе. Она ворочалась, не могла найти удобную позу. И под этот дискомфорт, под это тёплое, сытое бурчание внутри, она провалилась в сон.
Ей снилось, что она сидит в мастерской, но вместо старинной пелены перед ней на пяльцах натянута огромная, простыневидная ткань. Но иголка в её руках — не иголка, а… блин. Тёплый, румяный, только что снятый со сковороды. И нить, которую она протягивает сквозь ткань — это струйка растопленного золотистого масла.
Она вышивала. Масляной нитью, блинной иглой. И получался невероятный, съедобный узор: завитки из паюсной икры, цветы из зелени, стебли из тонких полосок ветчины. И этот «вышитый» блин-ткань не рвался. Он был прочным, эластичным, живым. Она могла тянуть масляную нить на метр, на два, и она не рвалась, лишь блестела на свету.
Во сне не было логики, но было ощущение мощи. Того, что еда — не просто топливо. Это материал. Материал для творчества, для бунта, для жизни. И её тело, это сытое, тяжёлое тело во сне, было не обузой, а инструментом. Соучастником.
Она проснулась затемно. Часы показывали четыре утра. Желудок был всё ещё полон, тело — ленивым и тяжёлым. Но в этом ощущении не было ни капли отвращения или сожаления. Была странная, плотная удовлетворённость. Та самая «тяжесть и полнота», которая, как вдруг поняла Анна, была в тысячу раз приятнее той лёгкой, вечно немного голодной пустоты, в которой она привыкла существовать.
Лёгкость пустоты была обманчива. В ней не было опоры. Она была как воздушный шар, который может унести любым ветром. А эта полнота, эта сытость — она была земной, материальной, реальной. Она якорила. Даже если этот якорь был просто хорошим ужином.
Анна повернулась на другой бок, обняла подушку. За окном ещё царила ночь, предрассветная, самая тихая. Она лежала в своей постели, слушая собственное сытое дыхание и редкие звуки города. И думала о Вере Петровне. О её херувиме Клопове. О тайных блинах в пост. О бунте, который длился одну жизнь и отголоском которого стала эта ночь.
Она не знала, чем закончилась история её прапрабабки. Вышла ли она замуж за Клопова? Сбежала ли на курсы фельдшериц? Умерла ли молодой? Но это было неважно. Важно было то, что она оставила после себя этот голос. Этот язвительный, умный, голодный голос, который спустя век нашёл отклик. Который заставил другую женщину, свою далёкую потомку, устроить пир на одного. И в этом пире обрести не просто сытость, а чувство глубокой, кровной солидарности. Солидарности всех, кто когда-либо бунтовал тихо, на кухне, сковородой в руках.
Среда, день Лакомки, прошёл. Он не принёс ответов на большие вопросы. Он принёс тяжесть в желудке и странный, прочный мир в душе. И сон о блинах-нитях, которые не рвутся. Анна закрыла глаза. Утро было ещё далеко. И можно было ещё немного понежиться в этой приятной, заслуженной тяжести.
ГЛАВА 4. ЧЕТВЕРГ: РАЗГУЛЯЙ (ТОЩИЙ БЛИН)
Четверг начался с тяжести. Не той приятной, сонной тяжести вчерашней сытости, а какой-то иной, давящей, поселившейся в костях за ночь. Анна проснулась с ощущением, будто её тело налито свинцом, а затылок сдавлен тугим обручем. Вчерашний пир обернулся утренней физиологической расплатой: лёгкой тошнотой, вязкостью во рту, тупой болью в перегруженном желудке. Она лежала, глядя в серый потолок, и чувствовала глухое раздражение на саму себя. На эту слабость. На эту неспособность вовремя остановиться.
Она заставила себя встать, выпила стакан воды, потом ещё один. Приняла душ, настолько прохладный, насколько смогла вытерпеть. Тело вздрогнуло, кожа покрылась мурашками, но голова прояснилась ненамного. Одеваясь, она поймала себя на том, что выбирает самую простую, почти аскетичную одежду — старые льняные брюки, просторную серую водолазку. Ни украшений, ни даже намёка на цвет. Как будто наказывала себя за вчерашнюю роскошь.
В мастерскую она шла медленно, будто против ветра. Воздух был влажным и холодным, обещая снег, а не дождь. Город казался выцветшим, лишённым объёма, плоской графикой в оттенках серого и грязно-белого.
Сундук в мастерской стоял на своём месте, но сегодня он не вызывал ни любопытства, ни трепета. Он просто был. Тяжёлый, тёмный, немой ящик с чужими проблемами. Анна села за стол, не включая свет. Её взгляд упал на оставшиеся четыре пачки. Рука почти сама потянулась к следующей по порядку — той, что была тоньше других, перевязана не бечёвкой и не лентой, а грубой серой ниткой, скрученной в несколько раз. Бумага внутри не угадывалась — свёрток был плоским, неровным, будто в нём лежал не аккуратный стопочкой лист, а что-то смятое.
Она развязала узел на нитке. Он развязался легко, нитка была прочной, хозяйственной. Внутри не было конверта. Не было даже цельного листа. Это был клочок. Вернее, несколько клочков плотной, жёсткой бумаги серо-коричневого цвета, явно не предназначенной для писем. Анна осторожно развернула самый большой клочок.
И замерла.
Это была оборотная сторона плаката. Яркая, пропагандистская лицевая сторона угадывалась по пробивающимся с изнанки пятнам краски: кумачовый красный, ядовито-жёлтый. Фрагменты лозунга, читаемые на просвет: «…УРОЖАЙ!», «…СОЦИАЛИСТИЧЕ…». Но оборотная сторона была чистой. Вернее, её исписали. Не чернилами, а простым графитным карандашом. И этот почерк… он был не похож ни на каллиграфию Веры Петровны, ни на размашистый стиль Ларисы. Это были корявые, неуверенные, будто выводимые с огромным усилием буквы. Они ползли по бумаге неровными строчками, то сбиваясь в кучу, то расползаясь, будто рука дрожала или не привыкла к такому действию. Чернила карандаша были бледными, в некоторых местах стёршимися почти до нечитаемости.
Анна придвинула настольную лампу, включила её, направила луч. И начала читать. С первых же слов воздух вырвался у неё из лёгких, будто её ударили под дых.
«Здравствуй милая сестра Аннушка. Пишу тебе с великой нуждой. Забрали у нас Никанора. Пришли ночью. Сказали кулак. Взяли. Свинью нашу Машку зарезали тут же во дворе. Кровь не убрали до сих пор. Дети плачут. Младший Мишка горячку схватил. Лекаря нет. Дай хоть совет. Как быть.
У нас тут Маслена. Но не гуляли. Никто не гулял. Молча все. Блины я пекла. Из лебеды что с лета запасли. Муки не осталось. Яиц нет. На воде из снега. Ели молча. Только слышно как чавкают. Как звери.
Я не знаю за что. Мы не кулаки. Никанор пахал как вол. Все отдавали. Теперча ничего нет. Одеяло одно осталось. Им и укрываюсь пока пишу. Холодно. Чернил нет. Карандаш Мишкин школьный.
Приезжай хоть ты. Или напиши что делать. А то страшно. Дети смотрят и плачут. А я не знаю что сказать. Прости что пишу такое. Больше некому. Твоя сестра Марфа. 1931 год.*
Письмо обрывалось. Дальше шли ещё клочки, но они были ещё меньше, ещё более обрывочные. «…хлеба дай…», «…Мишка слабеет…», «…сама не знаю как дожить…».
Анна сидела, сжимая в руках этот жёсткий, шершавый клочок бумаги. Она читала и перечитывала. Каждое слово впивалось в сознание, как гвоздь. «Забрали Никанора». «Свинью зарезали… кровь не убрали». «Дети плачут». «Блины… из лебеды». «Ели молча. Как звери».
Её собственное тело, её собственная голова с её тупой болью и похмельной тошнотой вдруг показались ей не просто чужими, а чудовищно роскошными. Позорно роскошными. У неё болела голова от излишества. У неё тошнило от обилия икры и масла. У неё была тёплая мастерская, свет, вода из-под крана, полный холодильник, возможность в любой момент вызвать врача, заказать еду, купить лекарства.
А у Марфы… У Марфы была лебеда. Снеговая вода. Дети, плачущие от голода и страха. И одеяло, которым она укрывалась, пока писала карандашом, который, наверное, был самым ценным, что осталось у её сына.
Чувство, которое поднялось в Анне, было настолько всепоглощающим и физическим, что она согнулась, обхватив живот руками. Это была не жалость. Это был стыд. Глубокий, пронизывающий, калечащий стыд. Стыд за свою «депрессию» после развода. За свои тихие, вылизанные страдания в идеально отреставрированной жизни. За то, что она осмелилась считать себя несчастной, когда её несчастье было таким чистым, таким стерильным, таким… интеллигентским.
«Как звери». Эти два слова стояли перед глазами, жгли сетчатку. Люди, превращённые голодом и страхом обратно в животных, жующие лебедяные лепёшки в молчании, под аккомпанемент детского плача. И её вчерашний пир, её изысканный бунт через чревоугодие — какой жалкой, какой пошлой пародией на настоящий голод, на настоящую борьбу за выживание это теперь казалось.
Она сидела так, может быть, минуту, может быть, час. Время потеряло смысл. В мастерской было тихо, только слышалось её собственное прерывистое дыхание. Она чувствовала себя опустошённой. Вывернутой наизнанку. Все её внутренние опоры, вся её выстроенная годами картина мира, где её боль имела значение, рухнула в одно мгновение, раздавленная простым карандашным посланием из 1931 года.
Потом, движимая каким-то остаточным, автоматическим импульсом, она подняла глаза. «Испеки блинов». Приказ тёти Кати висел в воздухе. Рецепт. Где рецепт? Его не было на полях. Его не было отдельно. Рецепт был в самом тексте. «Блины я пекла. Из лебеды что с лета запасли. Муки не осталось. Яиц нет. На воде из снега.»
Всё. Больше ничего. Ни пропорций, ни времени, ни температуры. Только факт выживания, превращённый в инструкцию.
Анна встала. Её ноги были ватными. Она подошла к шкафу, где хранились разные виды муки для редких экспериментов или для приготовления клеящих составов по старинным рецептам. Ржаная, пшеничная, кукурузная… лебеды не было. Конечно, не было. Зачем ей лебеда?
Она взяла овсяную муку. Самую грубую, нерафинированную, почти серую. Это было максимально близкое, что она смогла найти. Потом налила в миску фильтрованной воды. Не талой снеговой. Простой, чистой воды из-под крана. Ни яиц. Ни соли. Ни сахара. Ни масла для теста. Только мука и вода.
Она смешала их. Получилась серая, безжизненная, комковатая масса. Она пыталась размешать венчиком, но комки не хотели растворяться. Тесто липло к рукам, к стенкам миски, оно было холодным и неприятным на ощупь. Оно не пахло ничем. Ни маслом, ни молоком, ни дрожжами. Оно пахло сыростью и тоской.
Она поставила сковороду, не смазывая её. Просто разогрела. Вылила ложку теста. Оно не шипело, не пузырилось. Оно просто легло на горячий металл и начало медленно, нехотя, сохнуть по краям. Она попыталась поддеть лопаткой — блин прилип. Она потянула сильнее — он порвался пополам, оставив на сковороде пригорелую, серую корку. Вторая половина осталась на лопатке, бесформенным, липким комом.
Анна выбросила этот ком в мусорное ведро. Попробовала ещё раз. Налила меньше теста. Сделала огонь меньше. Результат был немногим лучше — тонкая, серая, сухая лепёшка, которая всё равно прилипла и оторвалась кусками. Она положила эти куски на тарелку. Они напоминали не еду, а подошвы старых башмаков.
Она взяла один кусок, поднесла ко рту. Пахло гарью и сырой мукой. Она откусила. Консистенция была мерзкой — где-то сухой и крошащейся, где-то сыроватой и клейкой. Вкус — полное отсутствие вкуса. Пустота. Голод. Отчаяние, запечённое в тесто.
Она не смогла проглотить. Выплюнула в раковину. Остатки «блина» лежали на тарелке, обвиняя её своим убогим видом.
И тогда чувство вины, которое до этого сидело где-то глубоко, парализовало её полностью. Она не могла двигаться. Не могла думать. Она стояла посреди своей чистой, тёплой, безопасной мастерской, с видом на эту несъедобную пародию на пищу, и понимала, что не имеет права ни на что. Ни на страдание, ни на облегчение, ни даже на попытку понять. Она — потомок тех, кто выжил. Кто, возможно, ел настоящую лебеду. А она не смогла даже символически её воспроизвести. Она облажалась. На самом примитивном, физическом уровне.
Ей стало невыносимо душно. Она чувствовала, что задыхается в этих четырёх стенах, среди этих красивых тканей, инструментов, книг. Ей нужно было выйти. Убежать. Но куда?
И тогда всплыло воспоминание. Чистое, почти тактильное. Тепло. Влажность. Запах дубового веника и берёзового листа. Баня. В детстве, в деревне у бабушки, куда они ездили редко, но каждая поездка была событием. И баня — всегда в субботу. Она, маленькая, сидела на нижней полке рядом с мамой. Мама лила воду на камни, и шипящий пар бил в лицо, обжигал, заставлял зажмуриваться и смеяться сквозь кашель. Потом — берёзовый веник, хлёсткий, ароматный, после которого кожа становилась розовой, чистой, новой. И потом — холодный квас из глиняного кувшина, который пили, сидя на ступеньках, глядя на звёзды.
Это было одно из немногих тёплых воспоминаний о матери. О матери, которая не раздражалась, не командовала, а просто была рядом в этом простом, первобытном ритуале очищения.
Анна действовала на автомате. Она набрала в телефоне «общественная баня», нашла ближайшую, с хорошими отзывами, по-старинке называющуюся «торговые бани». Записалась на сеанс. Быстро собрала сумку: полотенце, простыня, тапочки, шампунь. Не думая, вышла из дома.
Баня располагалась в старом двухэтажном здании из красного кирпича, где-то в глубине тихого переулка за Садовым кольцом. От самого входа пахло мылом, хлоркой и древесной влагой. В женском отделении было почти пусто — будний день, дневное время. Кассирша, пожилая женщина в белом халате, выдала ей ключ от раздевалки и два веника — берёзовый и дубовый.
Раздеваясь в пустой, облицованной кафелем раздевалке, Анна чувствовала странную отстранённость. Собственное тело в большом зеркале казалось ей чужим — бледным, излишне худым, с чёткими линиями рёбер и ключиц. Телом человека, который плохо ест и много думает. Телом, не знавшим настоящего голода.
Она завернулась в простыню и зашла в парилку. Воздух ударил в лицо — сухой, раскалённый, пахнущий деревом. Было пусто. Она выбрала среднюю полку, расстелила простыню, легла. Жар обволакивал, проникал внутрь, заставляя сердце биться чаще. Она закрыла глаза.
В тишине парилки (лишь изредка доносились приглушённые голоса из соседнего помещения) её мысли наконец обрели форму. Не связные мысли, а образы. Кровь на снегу во дворе Марфы. Дрожащая рука, выводящая карандашные буквы. Глаза голодных детей. Её собственный вчерашний стол, ломящийся от яств. Контраст был настолько чудовищным, что хотелось выть.
