Но оно не проходит второй месяц, становится только хуже. А вы… вам, кажется, она не безразлична, я вас видела на Арбате в эти выходные, и в прошлые… вот и позвонила. Может, у вас получится?
— Вы очень наблюдательны, — грустно улыбнулся Ильяс. — Поверьте, я бы с радостью. Но как?! Не тащить же ее на ночные гонки на Воробьевых.
— Как — это как раз понятно, — Настасья прекратила барабанить и подперла кулаком подбородок. — Это не трудно. У Сеньки бы получилось раньше, когда они… Но Лилька как зачастила в этот игровой центр, у них все и закончилось. А то бы отправились куда-нибудь в Суздаль, все бы прошло.
Сенька и Лиля? Представив эту парочку, Ильяс не смог сдержать ухмылки. Вот уж точно, два сапога, и оба левые.
Настасья понимающе пожала плечами.
— У нее всегда было непросто с… все непросто.
И глянула на Ильяса, словно следователь с Лубянки.
— Со мной будет просто. Если она, конечно, захочет. — Вспомнил о латте, которое так и держал в руке, допил и улыбнулся — открыто, словно признавая всю вину, и свою и чужую разом. — Видите ли, так получилось, что она мне очень важна. Жизненно необходима, если уж совсем откровенно. Так что... — Заглянул в пустую кружку, подозвал проходящую мимо официантку. — Еще латте мне, а леди… что будет леди?
— "Эрл Грей" с мятой. — Настасья прищурилась. — А как вы познакомились?
— В игровом центре. — Глянул на "следователя", усмехнулся: удивится, возмутится? Но "следователь" хорошо держала образ, даже не моргнула. — Я делаю для них кое-какие рекламные материалы. Увидел ее после погружения, в местной кафешке… и вот… — развел руками. — Ваша подруга очень противоречивая личность. Одна сплошная загадка.
Настасья непонятно хмыкнула.
— Ясно. Вы ее свозите куда-нибудь, где красиво. Недалеко от города, а то потеряете в дороге.
Прикинув варианты, Ильяс на всякий случай спросил, как загадочная и противоречивая реагирует на монастыри и церкви. А то всякое бывает.
— Нормально реагирует, — заверила Настасья. — Особенно если старинный. Только… — она на минуту задумалась. — Да. Только проследите, чтобы взяла флейту.
Составив заговор, Ильяс распрощался с леди, благо, она отказалась от джентльменского предложения подбросить до дома. Тут же, на стоянке около клуба, позвонил дамочке, возжелавшей запечатлеть свое прыщавое чадо в отчаянно рекомендованной подругами модной студии, и отменил завтрашние съемки: у него, кхе-кхе, небольшая простуда, не стоит рисковать здоровьем драгоценного чада и его прелестной мамаши.
Лиля открыла не сразу, Ильяс успел испугаться, что ее куда-то понесло в самый неподходящий момент. Что было бы странно, за прошедшие с последней игры полтора месяца она если куда и ходила, то лишь в Битцу или на Арбат. В игровом центре она была позавчера, так что сегодня определенно должна быть дома.
Открыла, не спросив, кто.
— Ильяс? — удивилась вяло. На двоечку. Выглядела тоже на двоечку. С минусом.
— Привет, аленький цветочек, — усмехнулся он, шагая в квартиру.
Она посторонилась, даже не спросила, зачем пришел — первый раз, без звонка, в мотоциклетной куртке. Ну да, нам на все чихать. На себя в том числе.
Огляделся. Обычная квартирка, кооперативная двушка родом из шестидесятых, скромно, подзапущено и душно. До свинюшника, как бывает при запоях и загулах, не дошло, и то слава богу. Ладно.
— Джинсы годятся, майку надевай без рукавов, на улице тридцать, — велел ей. — И ветровку. Давай, цигель-цигель.
— Куда?..
— Недалече. Одевайся.
Она пожала плечами, ушла в комнату, пошуршала там, через две минуты вернулась: те же потрепанные голубые джинсы, черный топик, обтягивающий ребра, волосы в хвост и никакой косметики. Обула кроссовки, сдернула с вешалки ветровку и рюкзачок. Господи. Дитя Освенцима! Где та прелесть в красной шапочке и с шоколадом на носу?! Такое можно снимать только на плакат «поможите-люди-добрые», без грима и костюма, как есть.
— Флейту возьми, цветочек.
Кивнула, сунула футляр в рюкзак, посмотрела без выражения. Остро захотелось поджечь гребаный игровой центр, а ее как следует встряхнуть, окунуть в прорубь и напоить скипидаром, чтобы на бумажном лице появились хоть какие краски.
Надела шлем, села позади него на мотоцикл, словно кукла. Маленькая кукла, особенно по сравнению с ним. И держаться удумала за скобы. Пришлось положить ее руки себе на пояс: крепко обхватить не смогла, рук не хватило.
— Не свались, аленький цветочек, — буркнул Ильяс и еле удержался, чтобы не добавить «мечта мазохиста».
Лилька уцепилась за ремень, и на том спасибо. Но ни полслова не проронила всю дорогу, не пожаловалась на предельную скорость и даже ни разу не завизжала на нарочито резких поворотах. Словно то волшебно-изменчивое создание, — то ли ребенок, то ли женщина, то ли идеально чистый лист, — умерло в игровом центре в Битце, а у него за спиной сейчас сидит плюшевая игрушка, только уж больно костлявая. Есть, что ли, забывает? Черт. Вот же угораздило связаться!
Проезжая Сергиев Посад, подумал: пиццей накормить? Здесь, напротив Лавры, отличная пиццерия. Нет, не стоит рисковать. Надо полегче. Остановился у магазина, купил две бутылки йогурта и шоколадку. Отнес, скормил недоразумению. Похоже, и правда не ела со вчерашнего дня — шоколадка исчезла тут же, а на щеках появилось подобие румянца. После йогурта она даже подала голос. Спасибо сказала. С ума сойти.
Но хоть можно ехать дальше без опаски потерять пассажирку. Правда, скорость он на всякий случай сбросил. Немного.
Километров через пятьдесят свернул с трассы на стремную грунтовку. По такой или на тракторе, или на мотоцикле, и только посуху. Еще через десять минут показалась деревенька. Он ездил сюда часто: поснимать реку и храм — девятнадцатого века, когда-то очень красивый, а сейчас заброшенный и обветшалый. А сейчас вот привез свою «идеальную натуру». Снял ее с мотоцикла, мотоцикл завел в сарайчик к бабульке, с которой еще пару лет назад договорился о постое. Вернулся к Лиле — она так и стояла посреди дороги, но хоть растерянно оглядывалась, а не смотрела перед собой с отсутствующим видом. И зябко куталась в ветровку.
Жара за тридцать, а ей холодно. Черт бы подрал это их полное погружение!
Он достал вторую бутылку йогурта, сунул ей в руки, махнул на храм:
— Под стеной источник. То ли святой, то ли целебный, но вода вкусная. До реки одна не ходи, там болотце. А я скоро приду.
Кивнула, задумчиво пошла по грунтовке к обваленной ограде. Хмыкнув, Ильяс сделал пару десятков снимков — нечто худющее, несчастное, на фоне заброшенного кладбища… концептуально, однако. Если усадить на могилку, сойдет за местное привидение. Неупокой. А что, неплохое названьице!
Отсняв неупокой, он на полчаса о Лиле забыл. Этот храм с просвечивающими насквозь стенами и кружевными от старости куполами он мог снимать бесконечно. Да просто быть тут, сидеть на берегу и смотреть на убегающую в поля извилистую речушку, бродить между замшелых плит, оттирать от столетней пыли кусочки фресок… Изредка он посматривал на Лилю. Похоже, волшебство этого места делало свое дело: дитя Освенцима уже бродило по кладбищу, все с той же бутылкой из-под йогурта в руках. Не бросила под куст, умница. Нельзя здесь мусорить.
Решив, что дал ей достаточно времени, чтобы осознать себя в новом месте и вдохнуть порцию кислорода, Ильяс подошел. Лиля как раз стояла около куста шиповника, мяла в пальцах шелковый лепесток. Вокруг нее с гудением летал шмель. И, о чудо, она улыбалась! Ладно, может быть и не придется пожалеть, что привез ее сюда. Ни одну модель, ни одну подружку, никого не привозил. Не хотел пачкать здешнюю тишину гламурным тусняком. А для старых друзей, которые бы поняли и не испачкали, он давно умер и воскресать не стремился.
Она убрала руку от цветка, подумала, протянула снова. Разгладила лепесток подушечкой пальца. И пошла по тропинке к храму. Не побрела, сутулясь и еле волоча ноги, а именно пошла. Скрылась в проеме двери. Ильяс минуту колебался — пойти за ней или не надо? Решил, что не стоит. Лучше еще побродить вокруг. Успел обойти дважды, а потом внутри запела флейта. Пронзительно, чисто, почти навзрыд и очень, очень светло.
Он замер на полушаге, выдохнул. И, опасаясь спугнуть, прокрался к длинной вертикальной щели в стене. Прижался лбом к холодному камню. Закрыл глаза. Под флейтовую мелодию его отпускало. Он сам не понимал, насколько боялся, что ничего не выйдет, пока вот… Вот чего здесь не хватало, понял он. Флейты. Что-то из Баха, кажется, уж очень знакомое.
Кадры через щель вышли странными, болезненными и надломленными. Острый камень, острые полосы света и угловатая бесполая фигурка с флейтой. Пыль. Полумрак в углах. Под сводом — едва угадываемые лики.
Молясь всем богам и святым, чтобы она продолжала играть, он обошел храм, сел на пороге — и снова снимал. Не столько ее, сколько мелодию теней, брошенную на пол ветку шиповника, росчерки ласточкиных крыльев над крестовиной колокольни, бабочку на треснутом колоколе. А потом опустил «Nikon» и просто слушал ее, привалившись спиной к стене. Флейта пела и пела: светлое, радостное, и надрывное, глухое, словно тянущее к земле. Умолкла, когда тени сдвинулись к ограде. Часа два прошло, не меньше.
Сбоку застучали подошвы. Остановились.
— Я что-то есть хочу, — сказала она негромко и виновато.
Он достал из никоновского футляра красное яблоко, протянул ей, не вставая. Заглянул в глаза. Вот так, снизу, они казались черными и топкими, как смола. И сама она была то ли сошедшим с фресок раненым ангелом, то ли тоскующим от вечности зла бесом. Не дожидаясь, пока она что-то скажет или укусит яблоко, взялся за «Nikon». Она поняла, замерла, отрешенно глядя на яблоко в руке.
Он сделал несколько кадров, опустил камеру, Лиля прицелилась было откусить от яблока, и вдруг опять остановилась.
— Что-то я… — Сделала полшага, вышла из тени в луч и протянула яблоко на открытой ладони, простым детским жестом. — Хочешь?
Ильяс едва не забыл про «Nikon», заглядевшись на пыльно-золотой нимб, — растрепанные волосы, просвеченные солнцем, — и улыбку, чистую и невинную. Машинально потянулся за яблоком, дотронулся до пальцев — и сердце зашлось, подскочило к горлу, от пальцев прокатилась волна мурашек. Показалось, она тоже вздрогнула, и глаза потемнели… Не смея моргнуть, чтобы не спугнуть чудо, смотрел на нее, настоящую. Не бесполого и безгрешного ребенка, а женщину. Еву. Его Еву, прекрасную и желанную до дрожи.
— Стой, не двигайся, пожалуйста…
Ильяс снова снимал ее, совсем иную, незнакомую. «Nikon» касался ее — прохладной кожи с невидимым мягким пушком, пробовал на вкус — словно розовую клубнику, обмытую дождем, раздевал и ласкал. Так, как пока не смел он сам: не здесь, не сейчас, вдруг то волшебное касание не повторится?
Он встал, подал ей руку.
— Идем к источнику. Тебе там понравится.
Коснувшись его руки, она улыбнулась, испуганно и немножко безумно: еще одна маленькая молния ударила обоих.
— Идем, — повторил он и отпустил ее ладонь.
Не здесь.
Не сейчас.
Рано еще.
Она смутилась, молча кивнула. Убрала в футляр свою флейту, спрятала в рюкзачок.
Вытащив из брошенного у порога храма рюкзака белую простыню, Ильяс сломил еще ветку шиповника. Как раз самый свет перед закатом, ее волосы будут казаться золотом.
У самого источника Лиля остановилась, глубоко вдохнула. Посмотрела на солнце.
— Вечереет же. Как обратно поедем?
— Быстро поедем, — кивнул он. — Раздевайся, заворачивайся, распускай волосы и садись на этот камушек. Подглядывать не буду.
Он отвернулся, не дожидаясь ответа, и усмехнулся сам себе. Пока не будет. Если раньше и не хотелось, то теперь… Ничего, он подождет. Но недолго.
За спиной прерывисто вздохнули, зашуршали. Неразборчиво пожаловались на холод.
Потом кашлянули.
— Я… это. Вот.
Вот. Сидела на камне, подобрав ноги, опираясь рукой для равновесия. Смотрела напряженно и любопытно.
— Ага… — протянул он, присматривая ракурс. — Ноги в воду и прекрати меня бояться. Не съем. Даже не покусаю.
Бросил в воду ветку шиповника, показал рукой, мол, волосы вперед, через плечо.
Она кивнула. Перебросила волосы, опустила ноги в воду. Поджала пальчики — ну да, вода холодная. Источник же.
Еще бы расслабилась, вот как с яблоком. Такое было лицо, мадонна и бесовское наваждение!
Лиля подождала-подождала пока начет снимать, потом заинтересовалась чем-то на дне. Наклонилась ниже — волосы почти коснулись поверхности. Всмотрелась в воду. О нем забыла. Наконец!
Затаив дыхание, он снимал, снимал — пока она не вспомнила, что надо бояться и делать умное лицо. Чуть не свалился в овражек, выругался, — молча, только молча! — и напоследок снял сверху, мадонну в омуте. Пришлось залезть на трухлявую оградку, извозить джинсы в ржавчине, но кадры того стоили. Слезать оказалось много сложнее, чем залезать. Хорошо, мадонна замечталась над водой и не видела собаки на заборе. Как ни досадно было это признавать, но его здоровый пофигизм дал трещину.
Ильяс хмыкнул, отряхивая джинсы от ржавчины и мусора, и позвал:
— Лиля?
Она вздрогнула, подняла затуманенный взгляд и выдернула ноги из воды. Покачнулась — он едва успел прыгнуть на ближний камень, поймать за плечо. Очень хотелось прижать сосульку к себе, отогреть, но по взгляду было ясно: не поймет и не одобрит. Трусишка.
— Одевайся, — скомандовал он. — Только пока не обувайся.
Сходил за рюкзаком, вынул фляжку коньяка, вернулся — она как раз завязывала волосы в хвост, дрожа и ругаясь под нос. Уже не обращая внимания на стеснение и прочую дурь, присел рядом на корточки, налил коньяка в ладонь, фляжку сунул ей и принялся растирать сначала одну замерзшую ножку, затем вторую.
Балансировать на одной ноге ей было неудобно — сначала оперлась ему на плечо, потом вцепилась, сжала пальцы. Как только отпустил, кинулась шнуровать кроссовки, а выпрямилась — улыбаясь и блестя глазами.
— Тепло. Спасибо, Илья.
Ну вот, совсем другое дело, подумал Ильяс. И ладно, пусть пока зовет так, потом привыкнет нормально. Уф. Теперь можно надеяться, что будет это самое потом...
— Домой хочу, — проворчала она под нос.
— Выпей чуть, чтоб не простыть. И поехали. Пиццу будешь?
Она сглотнула. Быстро кивнула.
— Буду. Только без осьминогов. А коньяк — не, а то упаду по дороге.
На коньяке он не настаивал. Даже сам не глотнул, хоть и хотелось — рано расслабляться.
Через полчаса они уже спускались в подвальчик: маленькую пиццерию напротив Троице-Сергиевой лавры. От вкусных запахов кружилась голова, и очень хотелось курить. Так что, оставив Лильку делать заказ «тебе что хочешь, а мне слона», он вышел на улицу, закурил сигарету. Глянул на первые звезды, едва видные из-за уличных фонарей, проверил звонки на телефоне и послал одну смску:
«Примадонна, с меня вискарь».
Заказ на слона Лиля поняла почти буквально — его стейк занимал чуть не полстола. А она алчно приглядывалась к пицце с грибами и грела руки о кружку кофе с корицей. Когда он сел за стол, потянула носом, смешно сдвинула бровки, но ничего не сказала. Кроме, разумеется, "приятного аппетита". Ладно, подумал Ильяс, не будет при тебе сигарет. Вздохнул, — искусство и жертвы, как всегда, — и принялся за слона. То есть стейк.
Лиля добралась до половины пиццы и вдруг ойкнула. Разумеется, поперхнулась и раскашлялась.
— Вы очень наблюдательны, — грустно улыбнулся Ильяс. — Поверьте, я бы с радостью. Но как?! Не тащить же ее на ночные гонки на Воробьевых.
— Как — это как раз понятно, — Настасья прекратила барабанить и подперла кулаком подбородок. — Это не трудно. У Сеньки бы получилось раньше, когда они… Но Лилька как зачастила в этот игровой центр, у них все и закончилось. А то бы отправились куда-нибудь в Суздаль, все бы прошло.
Сенька и Лиля? Представив эту парочку, Ильяс не смог сдержать ухмылки. Вот уж точно, два сапога, и оба левые.
Настасья понимающе пожала плечами.
— У нее всегда было непросто с… все непросто.
И глянула на Ильяса, словно следователь с Лубянки.
— Со мной будет просто. Если она, конечно, захочет. — Вспомнил о латте, которое так и держал в руке, допил и улыбнулся — открыто, словно признавая всю вину, и свою и чужую разом. — Видите ли, так получилось, что она мне очень важна. Жизненно необходима, если уж совсем откровенно. Так что... — Заглянул в пустую кружку, подозвал проходящую мимо официантку. — Еще латте мне, а леди… что будет леди?
— "Эрл Грей" с мятой. — Настасья прищурилась. — А как вы познакомились?
— В игровом центре. — Глянул на "следователя", усмехнулся: удивится, возмутится? Но "следователь" хорошо держала образ, даже не моргнула. — Я делаю для них кое-какие рекламные материалы. Увидел ее после погружения, в местной кафешке… и вот… — развел руками. — Ваша подруга очень противоречивая личность. Одна сплошная загадка.
Настасья непонятно хмыкнула.
— Ясно. Вы ее свозите куда-нибудь, где красиво. Недалеко от города, а то потеряете в дороге.
Прикинув варианты, Ильяс на всякий случай спросил, как загадочная и противоречивая реагирует на монастыри и церкви. А то всякое бывает.
— Нормально реагирует, — заверила Настасья. — Особенно если старинный. Только… — она на минуту задумалась. — Да. Только проследите, чтобы взяла флейту.
Составив заговор, Ильяс распрощался с леди, благо, она отказалась от джентльменского предложения подбросить до дома. Тут же, на стоянке около клуба, позвонил дамочке, возжелавшей запечатлеть свое прыщавое чадо в отчаянно рекомендованной подругами модной студии, и отменил завтрашние съемки: у него, кхе-кхе, небольшая простуда, не стоит рисковать здоровьем драгоценного чада и его прелестной мамаши.
***
Лиля открыла не сразу, Ильяс успел испугаться, что ее куда-то понесло в самый неподходящий момент. Что было бы странно, за прошедшие с последней игры полтора месяца она если куда и ходила, то лишь в Битцу или на Арбат. В игровом центре она была позавчера, так что сегодня определенно должна быть дома.
Открыла, не спросив, кто.
— Ильяс? — удивилась вяло. На двоечку. Выглядела тоже на двоечку. С минусом.
— Привет, аленький цветочек, — усмехнулся он, шагая в квартиру.
Она посторонилась, даже не спросила, зачем пришел — первый раз, без звонка, в мотоциклетной куртке. Ну да, нам на все чихать. На себя в том числе.
Огляделся. Обычная квартирка, кооперативная двушка родом из шестидесятых, скромно, подзапущено и душно. До свинюшника, как бывает при запоях и загулах, не дошло, и то слава богу. Ладно.
— Джинсы годятся, майку надевай без рукавов, на улице тридцать, — велел ей. — И ветровку. Давай, цигель-цигель.
— Куда?..
— Недалече. Одевайся.
Она пожала плечами, ушла в комнату, пошуршала там, через две минуты вернулась: те же потрепанные голубые джинсы, черный топик, обтягивающий ребра, волосы в хвост и никакой косметики. Обула кроссовки, сдернула с вешалки ветровку и рюкзачок. Господи. Дитя Освенцима! Где та прелесть в красной шапочке и с шоколадом на носу?! Такое можно снимать только на плакат «поможите-люди-добрые», без грима и костюма, как есть.
— Флейту возьми, цветочек.
Кивнула, сунула футляр в рюкзак, посмотрела без выражения. Остро захотелось поджечь гребаный игровой центр, а ее как следует встряхнуть, окунуть в прорубь и напоить скипидаром, чтобы на бумажном лице появились хоть какие краски.
Надела шлем, села позади него на мотоцикл, словно кукла. Маленькая кукла, особенно по сравнению с ним. И держаться удумала за скобы. Пришлось положить ее руки себе на пояс: крепко обхватить не смогла, рук не хватило.
— Не свались, аленький цветочек, — буркнул Ильяс и еле удержался, чтобы не добавить «мечта мазохиста».
Лилька уцепилась за ремень, и на том спасибо. Но ни полслова не проронила всю дорогу, не пожаловалась на предельную скорость и даже ни разу не завизжала на нарочито резких поворотах. Словно то волшебно-изменчивое создание, — то ли ребенок, то ли женщина, то ли идеально чистый лист, — умерло в игровом центре в Битце, а у него за спиной сейчас сидит плюшевая игрушка, только уж больно костлявая. Есть, что ли, забывает? Черт. Вот же угораздило связаться!
Проезжая Сергиев Посад, подумал: пиццей накормить? Здесь, напротив Лавры, отличная пиццерия. Нет, не стоит рисковать. Надо полегче. Остановился у магазина, купил две бутылки йогурта и шоколадку. Отнес, скормил недоразумению. Похоже, и правда не ела со вчерашнего дня — шоколадка исчезла тут же, а на щеках появилось подобие румянца. После йогурта она даже подала голос. Спасибо сказала. С ума сойти.
Но хоть можно ехать дальше без опаски потерять пассажирку. Правда, скорость он на всякий случай сбросил. Немного.
Километров через пятьдесят свернул с трассы на стремную грунтовку. По такой или на тракторе, или на мотоцикле, и только посуху. Еще через десять минут показалась деревенька. Он ездил сюда часто: поснимать реку и храм — девятнадцатого века, когда-то очень красивый, а сейчас заброшенный и обветшалый. А сейчас вот привез свою «идеальную натуру». Снял ее с мотоцикла, мотоцикл завел в сарайчик к бабульке, с которой еще пару лет назад договорился о постое. Вернулся к Лиле — она так и стояла посреди дороги, но хоть растерянно оглядывалась, а не смотрела перед собой с отсутствующим видом. И зябко куталась в ветровку.
Жара за тридцать, а ей холодно. Черт бы подрал это их полное погружение!
Он достал вторую бутылку йогурта, сунул ей в руки, махнул на храм:
— Под стеной источник. То ли святой, то ли целебный, но вода вкусная. До реки одна не ходи, там болотце. А я скоро приду.
Кивнула, задумчиво пошла по грунтовке к обваленной ограде. Хмыкнув, Ильяс сделал пару десятков снимков — нечто худющее, несчастное, на фоне заброшенного кладбища… концептуально, однако. Если усадить на могилку, сойдет за местное привидение. Неупокой. А что, неплохое названьице!
Отсняв неупокой, он на полчаса о Лиле забыл. Этот храм с просвечивающими насквозь стенами и кружевными от старости куполами он мог снимать бесконечно. Да просто быть тут, сидеть на берегу и смотреть на убегающую в поля извилистую речушку, бродить между замшелых плит, оттирать от столетней пыли кусочки фресок… Изредка он посматривал на Лилю. Похоже, волшебство этого места делало свое дело: дитя Освенцима уже бродило по кладбищу, все с той же бутылкой из-под йогурта в руках. Не бросила под куст, умница. Нельзя здесь мусорить.
Решив, что дал ей достаточно времени, чтобы осознать себя в новом месте и вдохнуть порцию кислорода, Ильяс подошел. Лиля как раз стояла около куста шиповника, мяла в пальцах шелковый лепесток. Вокруг нее с гудением летал шмель. И, о чудо, она улыбалась! Ладно, может быть и не придется пожалеть, что привез ее сюда. Ни одну модель, ни одну подружку, никого не привозил. Не хотел пачкать здешнюю тишину гламурным тусняком. А для старых друзей, которые бы поняли и не испачкали, он давно умер и воскресать не стремился.
Она убрала руку от цветка, подумала, протянула снова. Разгладила лепесток подушечкой пальца. И пошла по тропинке к храму. Не побрела, сутулясь и еле волоча ноги, а именно пошла. Скрылась в проеме двери. Ильяс минуту колебался — пойти за ней или не надо? Решил, что не стоит. Лучше еще побродить вокруг. Успел обойти дважды, а потом внутри запела флейта. Пронзительно, чисто, почти навзрыд и очень, очень светло.
Он замер на полушаге, выдохнул. И, опасаясь спугнуть, прокрался к длинной вертикальной щели в стене. Прижался лбом к холодному камню. Закрыл глаза. Под флейтовую мелодию его отпускало. Он сам не понимал, насколько боялся, что ничего не выйдет, пока вот… Вот чего здесь не хватало, понял он. Флейты. Что-то из Баха, кажется, уж очень знакомое.
Кадры через щель вышли странными, болезненными и надломленными. Острый камень, острые полосы света и угловатая бесполая фигурка с флейтой. Пыль. Полумрак в углах. Под сводом — едва угадываемые лики.
Молясь всем богам и святым, чтобы она продолжала играть, он обошел храм, сел на пороге — и снова снимал. Не столько ее, сколько мелодию теней, брошенную на пол ветку шиповника, росчерки ласточкиных крыльев над крестовиной колокольни, бабочку на треснутом колоколе. А потом опустил «Nikon» и просто слушал ее, привалившись спиной к стене. Флейта пела и пела: светлое, радостное, и надрывное, глухое, словно тянущее к земле. Умолкла, когда тени сдвинулись к ограде. Часа два прошло, не меньше.
Сбоку застучали подошвы. Остановились.
— Я что-то есть хочу, — сказала она негромко и виновато.
Он достал из никоновского футляра красное яблоко, протянул ей, не вставая. Заглянул в глаза. Вот так, снизу, они казались черными и топкими, как смола. И сама она была то ли сошедшим с фресок раненым ангелом, то ли тоскующим от вечности зла бесом. Не дожидаясь, пока она что-то скажет или укусит яблоко, взялся за «Nikon». Она поняла, замерла, отрешенно глядя на яблоко в руке.
Он сделал несколько кадров, опустил камеру, Лиля прицелилась было откусить от яблока, и вдруг опять остановилась.
— Что-то я… — Сделала полшага, вышла из тени в луч и протянула яблоко на открытой ладони, простым детским жестом. — Хочешь?
Ильяс едва не забыл про «Nikon», заглядевшись на пыльно-золотой нимб, — растрепанные волосы, просвеченные солнцем, — и улыбку, чистую и невинную. Машинально потянулся за яблоком, дотронулся до пальцев — и сердце зашлось, подскочило к горлу, от пальцев прокатилась волна мурашек. Показалось, она тоже вздрогнула, и глаза потемнели… Не смея моргнуть, чтобы не спугнуть чудо, смотрел на нее, настоящую. Не бесполого и безгрешного ребенка, а женщину. Еву. Его Еву, прекрасную и желанную до дрожи.
— Стой, не двигайся, пожалуйста…
Ильяс снова снимал ее, совсем иную, незнакомую. «Nikon» касался ее — прохладной кожи с невидимым мягким пушком, пробовал на вкус — словно розовую клубнику, обмытую дождем, раздевал и ласкал. Так, как пока не смел он сам: не здесь, не сейчас, вдруг то волшебное касание не повторится?
Он встал, подал ей руку.
— Идем к источнику. Тебе там понравится.
Коснувшись его руки, она улыбнулась, испуганно и немножко безумно: еще одна маленькая молния ударила обоих.
— Идем, — повторил он и отпустил ее ладонь.
Не здесь.
Не сейчас.
Рано еще.
Она смутилась, молча кивнула. Убрала в футляр свою флейту, спрятала в рюкзачок.
Вытащив из брошенного у порога храма рюкзака белую простыню, Ильяс сломил еще ветку шиповника. Как раз самый свет перед закатом, ее волосы будут казаться золотом.
У самого источника Лиля остановилась, глубоко вдохнула. Посмотрела на солнце.
— Вечереет же. Как обратно поедем?
— Быстро поедем, — кивнул он. — Раздевайся, заворачивайся, распускай волосы и садись на этот камушек. Подглядывать не буду.
Он отвернулся, не дожидаясь ответа, и усмехнулся сам себе. Пока не будет. Если раньше и не хотелось, то теперь… Ничего, он подождет. Но недолго.
За спиной прерывисто вздохнули, зашуршали. Неразборчиво пожаловались на холод.
Потом кашлянули.
— Я… это. Вот.
Вот. Сидела на камне, подобрав ноги, опираясь рукой для равновесия. Смотрела напряженно и любопытно.
— Ага… — протянул он, присматривая ракурс. — Ноги в воду и прекрати меня бояться. Не съем. Даже не покусаю.
Бросил в воду ветку шиповника, показал рукой, мол, волосы вперед, через плечо.
Она кивнула. Перебросила волосы, опустила ноги в воду. Поджала пальчики — ну да, вода холодная. Источник же.
Еще бы расслабилась, вот как с яблоком. Такое было лицо, мадонна и бесовское наваждение!
Лиля подождала-подождала пока начет снимать, потом заинтересовалась чем-то на дне. Наклонилась ниже — волосы почти коснулись поверхности. Всмотрелась в воду. О нем забыла. Наконец!
Затаив дыхание, он снимал, снимал — пока она не вспомнила, что надо бояться и делать умное лицо. Чуть не свалился в овражек, выругался, — молча, только молча! — и напоследок снял сверху, мадонну в омуте. Пришлось залезть на трухлявую оградку, извозить джинсы в ржавчине, но кадры того стоили. Слезать оказалось много сложнее, чем залезать. Хорошо, мадонна замечталась над водой и не видела собаки на заборе. Как ни досадно было это признавать, но его здоровый пофигизм дал трещину.
Ильяс хмыкнул, отряхивая джинсы от ржавчины и мусора, и позвал:
— Лиля?
Она вздрогнула, подняла затуманенный взгляд и выдернула ноги из воды. Покачнулась — он едва успел прыгнуть на ближний камень, поймать за плечо. Очень хотелось прижать сосульку к себе, отогреть, но по взгляду было ясно: не поймет и не одобрит. Трусишка.
— Одевайся, — скомандовал он. — Только пока не обувайся.
Сходил за рюкзаком, вынул фляжку коньяка, вернулся — она как раз завязывала волосы в хвост, дрожа и ругаясь под нос. Уже не обращая внимания на стеснение и прочую дурь, присел рядом на корточки, налил коньяка в ладонь, фляжку сунул ей и принялся растирать сначала одну замерзшую ножку, затем вторую.
Балансировать на одной ноге ей было неудобно — сначала оперлась ему на плечо, потом вцепилась, сжала пальцы. Как только отпустил, кинулась шнуровать кроссовки, а выпрямилась — улыбаясь и блестя глазами.
— Тепло. Спасибо, Илья.
Ну вот, совсем другое дело, подумал Ильяс. И ладно, пусть пока зовет так, потом привыкнет нормально. Уф. Теперь можно надеяться, что будет это самое потом...
— Домой хочу, — проворчала она под нос.
— Выпей чуть, чтоб не простыть. И поехали. Пиццу будешь?
Она сглотнула. Быстро кивнула.
— Буду. Только без осьминогов. А коньяк — не, а то упаду по дороге.
На коньяке он не настаивал. Даже сам не глотнул, хоть и хотелось — рано расслабляться.
Через полчаса они уже спускались в подвальчик: маленькую пиццерию напротив Троице-Сергиевой лавры. От вкусных запахов кружилась голова, и очень хотелось курить. Так что, оставив Лильку делать заказ «тебе что хочешь, а мне слона», он вышел на улицу, закурил сигарету. Глянул на первые звезды, едва видные из-за уличных фонарей, проверил звонки на телефоне и послал одну смску:
«Примадонна, с меня вискарь».
Заказ на слона Лиля поняла почти буквально — его стейк занимал чуть не полстола. А она алчно приглядывалась к пицце с грибами и грела руки о кружку кофе с корицей. Когда он сел за стол, потянула носом, смешно сдвинула бровки, но ничего не сказала. Кроме, разумеется, "приятного аппетита". Ладно, подумал Ильяс, не будет при тебе сигарет. Вздохнул, — искусство и жертвы, как всегда, — и принялся за слона. То есть стейк.
Лиля добралась до половины пиццы и вдруг ойкнула. Разумеется, поперхнулась и раскашлялась.
