- Я никогда не поверю, что ты сама решилась на убийства. Кто тебе приказывал?
- Я не хочу в десятый раз повторять, что никто, - держалась она неплохо.
- Скажи, а ты хотела бы стать матерью? Родить ребенка, носить малыша на руках? - голос гестаповца даже стал мягче при упоминании детей. Она затрясла головой:
- Не знаю.
- А вот у троих из них, - рука Зайберта показала на фотографии, - остались дети. Дети. Которым нужны отцы, а отцов у них забрала ты.
- Они не думали про детей, когда хотели завалить меня в постель.
- У всех есть слабости, у всех людей, - уточнил он и подошел к столу. Зажег спиртовку и спросил у Барта. - Еще кофе, лейтенант?
Барт посмотрел на свою чашку и осознал, что сделал всего один глоток, что было просто невероятно для такого любителя.
- Пожалуй, немного позже.
- Гюнтер?
- Я тоже откажусь, герр Зайберт.
- Ну вот, - в его голосе прозвучала разочарование, - только зря старался. Но вскипячу воду, вдруг кто захочет. Кстати, Барт, вы делаете большую ошибку, когда варите кофе в кипятке. Вода не должна кипеть. Либо до кипения, либо чуть позже. Этот трюк делает вкус более насыщенным.
- Благодарю за совет. Я пойду пока к себе, сейчас приедет Шульц, и мы будем работать с рапортами.
- Успеете, теперь уже торопиться некуда. Составьте мне компанию. Гюнтер мой преданный друг, но мы с ним как родные братья, уже все знаем наперед, даже мыслим одинаково, а вы можете подкинуть какие-то новые вопросы, идеи.
По его тону лейтенант понял, что лучше не уходить. Хотя его нахождение здесь начало тяготить: Барт прекрасно понимал, что будет происходить дальше. Понимала это и Татьяна, решившая оскорблениями предотвратить грядущее:
- Сука , мразь, тварь, сын свиньи и шлюхи.
- И еще четыреста восемьдесят четыре эпитета, - усмехнулся гестаповец, - мы с Гюнтером как-то две недели записывали все ругательства в наш адрес на нескольких языках. Получилось почти полтысячи. Но только пара десятков оригинальные и небанальные.
- Чтоб ты сдох в мучениях.
- Всему свое время, - Зайберт кивнул Гюнтеру, и тот достал из чемоданчика молоток. Небольшой аккуратный инструмент казался крохотным в руках такого крупного мужчины как оберштурмбанфюрер.
- Иногда боль заставляет людей, подчеркиваю, людей переосмыслить свое поведение, - гестаповец присел на корточки перед Татьяной , взял ее ногу левой рукой. Она попыталась дернуться, но он ухватился крепко, да и веревки были примотаны как нужно. Резкий взмах, и молоток ударил ей по пальцам правой ноги. От пронзительного визга у Барта зазвенело в ушах. Это был отвратительный крик. Но Зайберт сделал еще два взмаха, и визг перешел на новый уровень. Гестаповец поднялся и подошел к патефону.
- Так будет лучше. У тебя не очень приятный голос.
Заиграла мелодия, но она не могла заглушить вопли Татьяны. Барт отвернулся. Он недоумевал, почему она оставалась в сознании. Или у женщин настолько высокий болевой порог, что они могут вытерпеть такую боль?
- Гюнтер, друг мой, заткни ее пока.
В рот визжащей польки гестаповец сунул тряпку, и визг превратился в невнятное шипение.
- Герр Зайберт, вам не кажется, что это лишнее?
- Лишнее? Почему же?
- Мы ведь все равно ее казним.
- Казним. Согласен, но она забрала жизни у стольких молодых парней, которые выжили на фронте. Ее путь к смерти не должен быть простым. Или вы считаете иначе?
- Нет, - внезапно даже для себя выпалил лейтенант. Хотя за секунду перед этим он хотел сказать совсем другое.
- Вот, я об этом и веду речь. Возмездие, мы творим возмездие. Мне доставляет мало удовольствия делать все эти вещи, но возмездие должно быть хоть немного сообразным совершенным преступлениям. Мы же не сможем казнить ее несколько раз.
В том, что Зайберт не испытывает удовольствия от пыток, Барт сильно сомневался, но на лице гестаповца не было и тени улыбки, даже красноватые глаза светились сожалением.
- Кто-то должен делать и такую работу. Она грязная, неприятная и мерзкая, но необходимая. Вам нравится эта увертюра? Это "Эгмонт" Бетховена.
- Не понял пока, - честно ответил Барт. Музыка сейчас была для него просто шумом.
- Значит, не нравится, - заключил гестаповец и повернулся к Татьяне. - А тебе?
Она молчала, но не сводила взгляда с его рук. Зайберт положил молоток рядом с прутом.
- И тебе не нравится. Жаль. Но это понятно: не самое популярное произведение. Если я вытащу кляп, то ты расскажешь мне, кто отдавал приказы? Если скажешь, то все закончится относительно быстро, если нет, то я буду продолжать.
Она помотала головой. Зайберт пожал плечами и поднес прут к пламени горелки. Барт облизнул пересохшие губы и перевел взгляд на окно. Гестаповец примерно с минуту подержал кончик штыря в огне и ткнул им в колено полячки. Запах горелой кожи тут же донесся до лейтенанта, и он проклял свой чувствительный нос. Сквозь кляп все равно раздался протяжный стон. Даже связанная и с разбитой правой ногой она как-то умудрилась оттолкнуться от пола и попыталась вскочить, но Гюнтер придавил ее шею и усадил на место, высказав даже некоторое восхищение:
- Крепкая сучка, еще ни разу в обморок не ушла.
- Это все твое зелье, мой друг.
Скорее всего ей вкололи амфетамин вместе с морфином. Морфий немного смягчал боль, а амфетамин не давал потерять сознание. Татьяна выплюнула кляп и прохрипела:
- Скоты! Скоро вас всех русские перевешают!
- Значит, все же русские отдавали тебе приказы? - Барт никак не мог понять, что пытается узнать Зайберт. Гестаповец не был идиотом, чтобы верить в то, что эта психопатка действовала по указанию кого-то.
- Никто мне приказы не отдавал.
Гюнтер посмотрел на своего командира, дождался кивка и пнул женщину в спину. Она ударилась лицом о край стола и повалилась на пол. Еще одним пинком Гюнтер перекатил ее к стене с фотографиями. На месте падения Барт увидел два выбитых зуба, машинально провел языком по своим и почувствовал, что сейчас его вырвет. Зайберт заметил его внезапную бледность и сухо сказал:
- Ведро в правом углу.
Барт еле успел добраться до указанного места и опорожнил желудок в стальное ведро. Рвота была тягучей и частично попала ему на руки. Татьяна кричала от боли. И ее крик заглушал музыку. Лейтенант стоял на коленях перед ведром и не хотел поворачиваться назад. Он честно признался себе, что боится повернуть голову. Музыка прекратилась, а вместе с ней стих и крик. Зайберт спросил:
- Ты понимаешь, тупая девка, что ты натворила?
- Понимаю, - она уже не говорила, а шамкала. От наглого и дерзкого тона не осталось и следа. - понимаю. Не надо больше. Я так больше не буду.
- Что не будешь?
- Убивать не буду.
- Конечно не будешь, ведь ты сдохнешь. Или ты думала, что мы тебя лечить станем?
- Герр Зайберт, прошу вас, не надо больше.
- Хорошо, хорошо. Осталось совсем немного. Ты же вырезала глаза у своих жертв?
- Да, но я так больше не стану делать.
- Я тут подумал, что будет справедливо, если и мы у тебя заберем . Оба не получится, я хочу, чтобы ты видела что будет дальше, а вот один глаз тебе явно лишний.
Лейтенанта вырвало желчью, и он услышал, как Зайберт с участием произнес:
- На столе есть бутыль с водой, прополоскайте рот. Вам станет легче.
Но чтобы дойти до стола надо было подняться и опять видеть происходящее своими глазами, а он этого не хотел. За спиной началась какая-то возня, Татьяна молчала, и он решил, что это самое лучшее время выпить воды и выйти из допросной. А еще он надеялся, что сейчас придет Шульц и позовет его. Или вообще прекратит это безумие.
Лейтенант собрал волю в кулак и поднялся с колен. Зайберт удерживал голову женщины, а Гюнтер подносил к ее лицу нож, изо рта Татьяны, даже через кляп, который вернули на место, лезла красноватая пена. Барт закрыл глаза и подошел к столу. Чтобы взять бутыль пришлось открыть их, и он опять увидел эту троицу. Гюнтер сидел к нему спиной и держал в пальцах глаз,с которого стекала какая-то жидкость, а Зайберт улыбался.. На месте глаза женщины была кровавая прогалина. На этот раз она потеряла сознание, а может даже умерла. Лейтенанта пробила дрожь, и он чуть не уронил бутылку на пол. Зайберт пощупал шею женщины:
- Жива. Выносливое животное. Гюнтер, нашатырь или укол?
- Давайте попробуем нашатырь.
- Вы будете продолжать? - лейтенант не мог заставить себя отойти от стола, но и дальше наблюдать за этим действом не хотел. Разумом он понимал, что Зайберт всего лишь вершит мщение, но сердце подсказывало, что это все неправильно и чудовищно.
- Да, сейчас приведем ее в чувство и продолжим. У Гюнтера еще много интересных игрушек, - Зайберт не улыбался, но уже не мог подавить в своем голосе страсть. Барт вспомнил пьяную речь Шуберта, посмотрел на распростертое изуродованное тело и вытащил пистолет.
- Что вы делаете, лейтенант? - Зайберт отскочил в сторону, а Гюнтер с флакончиком нашатырного спирта замер возле чемоданчиков. Барт прицелился и выстрелил Татьяне в голову. С такого расстояния он не промахнулся. Пуля попала в нос и застряла в голове женщины. Шансов, что после этого она останется жива не было никаких.
Он ожидал, что Зайберт начнет кричать или попытается его ударить, но гестаповец только спросил:
- Зачем?
- Я должен был это прекратить, вы перегнули палку! - лейтенант убрал пистолет в кобуру.
- Ладно, черт с ней, - гестаповец снова стал беззаботным, как будто мгновение назад ничего не делал. - Не каждому дано вершить справедливость по полной мере. Напишем в рапорте, что пыталась сбежать. Может, и к лучшему, что вы прекратили эту возню.
Барт ничего не стал отвечать, а просто выскочил на улицу, чуть не сбив с ног встревоженного постового. Ему требовался свежий воздух, он не мог нормально дышать.
Вставай, чертов большевик, вставай! - кто-то тряс его за плечо, настойчиво, грубо и как-то торопливо. Косматкин открыл глаза и ощутил сильный запах горящего дерева. Над ним склонился Доброжельский. Это было невероятно, ведь он ушел от него в сильном подпитии и как опять оказался здесь он не понимал. Горит где-то? Здесь горит, идиот, - поляк резко схватил его за рукав рубашки и потащил на себя. Косматкин упирался. Они начали пить с самого утра, когда Доброжельский вернулся со службы. А учитывая, что Косматкин употреблял уже третий день подряд, то голова соображала очень плохо. Идиот русский, чтоб тебя черт забрал! - полицай отпустил его и рванул к сорванной с петель двери. Кто-то ее выбил, отметил про себя Косматкин, но все же последовал за ним. На первом этаже вовсю бушевал огонь, и он практически сразу начал трезветь. Доброжельский сунул ему в руки мокрую тряпку и прыгнул через начинавшие заниматься огнем полы коридора. Он последовал его примеру, приложив тряпку к лицу. Несколько секунд, и они оказались на улице, там Доброжельский снова схватил его за рукав и дернул в сторону калитки. У Косматкина подкосились ноги, и он повалился на землю спиной, так что теперь мог видеть, что дом охвачен пламенем почти полностью, а его комната чудом не занялась огнем. Пок акой-то странной прихоти судьбы туда даже дым не попал. А хозяйка? Пани Мария? - спросил он у полицая. Если была в доме, то там и осталась. Надо ее вытаскивать, - Косматкин попытался встать, но ноги не держали его, и он шлепнулся обратно. Полицай покачал головой: Там уже крыша начинает рушиться. Не вытащим. Будем надеяться, что ее в доме не было. Загорелось то отчего, и ты как здесь очутился? Доброжельский не успел ответить, как все затопил резкий звук пожарной сирены. Кто-то из пожарных заметил горящую крышу и включил оповещение. Только драгоценное время было потеряно. Сирена смолкла. Ты долго не залеживайся, Федорыч. Ко мне пойдем. Там переночуешь. А вещи? - у Косматкина было не так уж много вещей, но даже зимняя и осенняя обувь по нынешним временам ценилась очень высоко. Деньги, папиросы и документы у него были в карманах штанов, но денег оставалось совсем ничего — рубаху не купишь. Новые приобретать придется, - ответил полицай. - Твои сгорели. Да ты радуйся, идиот, что жив остался. А вещи, ну, черт с ними. Поделюсь с тобой своими. Только сапоги сам купишь. Так загорелось отчего? Подожгли тебя, - Доброжельский не шутил. Зачем? - изумился Косматкин. Я уже половину пути до дома прошел, как мне одна добрая душа шепнула, что вот прямо сейчас тебя поджигать будут. И кто же жег? И за что? А ты как думаешь? Так я же, получается, спас людей, не всех, конечно, но большинство. Народец по-другому считает. Решили, что офицеров ты убивал, а Таньку подставил: очень удобно, мол, устроился. Ножик соседке подкинул и в полицию сдал. Но ты же понимаешь, что... Я-то понимаю, а народ вот не особо, - Доброжельский показал рукой на горящий дом. - Вот их понимание, вот их благодарность. Тебе теперь только у меня жить придется, иначе прирежут одного. Ко мне не сунутся — побоятся, а в другом месте жив долго не останешься. Надо как-то объяснить людям, - начал Косматкин, делая вторую попытку подняться на ноги. Угу, в газете местной статью напечатай. Ты теперь — прихвостень немецкий. Но кроме меня туда же с полсотни человек с доносами пошло. Их тоже жечь станут? Но сработал только твой. Так что вот такая история. А с Марией что делать? Искать будем потом. Или среди развалин или по подружкам. Косматкин надеялся, что с ней все в порядке. Она и так натерпелась ужаса: обыски, потом еще и допрос Шульцем. Вряд ли она оставалась дома: столько событий надо было обсудить с подружками, а он на роль собеседника явно не годился: опустошенный и пьяный. - Я протрезвел полностью, - заметил он, - вот только в ногах слабость. Вставай. Сейчас пожарные прибудут. Косматкин посмотрел на горящий дом: Тут уже и тушить не надо. Пусть догорает. К соседям, главное, чтобы не перекинулось. Не должно, ветра нет. Он смотрел на горящий дом и испытывал , да ничего он не испытывал: еще один день преподнес сюрприз. Жизнь не позволяла ему спрятаться от потрясений. Он завидовал улиткам: втянул голову в раковину, и никто тебя не достанет. Жаль, что у него нет такой способности. Косматкин все же сумел подняться на ноги. Доброжельский был покрыт серым пеплом. Как ему удалось вытащить его из подвала он не понимал: чудесное спасение какое-то. Крыша рухнула с тихим шипением, и они отошли подальше. По улице бежалли несколько человек -соседи с ведрами. Он крикнул: Не надо. Доброжельский остановил его: Пусть , пусть бегут. Тебе уже все равно, что они делать будут. Ты прав, - согласился Косматкин, - ты прав. Мне вообще уже все равно. Не раскисай, большевик. Сейчас ко мне пойдем, выпьем и спать. Выпить — это хорошая мысль, - он подумал, что за последние несколько дней употребил больше, чем за полгода до этого момента, но алкоголь казался спасением. Подъехала пожарная бочка с пожарным шлангом, установленная на старенький «Форд». Машина была настолько древней, что немцы не реквизировали ее, а оставили пожарной команде. Пожарные не торопились начинать тушение, а внимательно осмотрели дом со всех сторон: Пусть порушится, потом прильем. Не особо вы торопились, - заметил Доброжельский. Как увидели, так и поехали, - возразил командир расчета, пожилой поляк с длинными усами, с самокруткой в зубах. Напишите, что поджог был в отчете. Пан Станислав, - командир расчета сделал затяжку и выдохнул дым в сторону, - я сам решу , что написать после осмотра.
- Я не хочу в десятый раз повторять, что никто, - держалась она неплохо.
- Скажи, а ты хотела бы стать матерью? Родить ребенка, носить малыша на руках? - голос гестаповца даже стал мягче при упоминании детей. Она затрясла головой:
- Не знаю.
- А вот у троих из них, - рука Зайберта показала на фотографии, - остались дети. Дети. Которым нужны отцы, а отцов у них забрала ты.
- Они не думали про детей, когда хотели завалить меня в постель.
- У всех есть слабости, у всех людей, - уточнил он и подошел к столу. Зажег спиртовку и спросил у Барта. - Еще кофе, лейтенант?
Барт посмотрел на свою чашку и осознал, что сделал всего один глоток, что было просто невероятно для такого любителя.
- Пожалуй, немного позже.
- Гюнтер?
- Я тоже откажусь, герр Зайберт.
- Ну вот, - в его голосе прозвучала разочарование, - только зря старался. Но вскипячу воду, вдруг кто захочет. Кстати, Барт, вы делаете большую ошибку, когда варите кофе в кипятке. Вода не должна кипеть. Либо до кипения, либо чуть позже. Этот трюк делает вкус более насыщенным.
- Благодарю за совет. Я пойду пока к себе, сейчас приедет Шульц, и мы будем работать с рапортами.
- Успеете, теперь уже торопиться некуда. Составьте мне компанию. Гюнтер мой преданный друг, но мы с ним как родные братья, уже все знаем наперед, даже мыслим одинаково, а вы можете подкинуть какие-то новые вопросы, идеи.
По его тону лейтенант понял, что лучше не уходить. Хотя его нахождение здесь начало тяготить: Барт прекрасно понимал, что будет происходить дальше. Понимала это и Татьяна, решившая оскорблениями предотвратить грядущее:
- Сука , мразь, тварь, сын свиньи и шлюхи.
- И еще четыреста восемьдесят четыре эпитета, - усмехнулся гестаповец, - мы с Гюнтером как-то две недели записывали все ругательства в наш адрес на нескольких языках. Получилось почти полтысячи. Но только пара десятков оригинальные и небанальные.
- Чтоб ты сдох в мучениях.
- Всему свое время, - Зайберт кивнул Гюнтеру, и тот достал из чемоданчика молоток. Небольшой аккуратный инструмент казался крохотным в руках такого крупного мужчины как оберштурмбанфюрер.
- Иногда боль заставляет людей, подчеркиваю, людей переосмыслить свое поведение, - гестаповец присел на корточки перед Татьяной , взял ее ногу левой рукой. Она попыталась дернуться, но он ухватился крепко, да и веревки были примотаны как нужно. Резкий взмах, и молоток ударил ей по пальцам правой ноги. От пронзительного визга у Барта зазвенело в ушах. Это был отвратительный крик. Но Зайберт сделал еще два взмаха, и визг перешел на новый уровень. Гестаповец поднялся и подошел к патефону.
- Так будет лучше. У тебя не очень приятный голос.
Заиграла мелодия, но она не могла заглушить вопли Татьяны. Барт отвернулся. Он недоумевал, почему она оставалась в сознании. Или у женщин настолько высокий болевой порог, что они могут вытерпеть такую боль?
- Гюнтер, друг мой, заткни ее пока.
В рот визжащей польки гестаповец сунул тряпку, и визг превратился в невнятное шипение.
- Герр Зайберт, вам не кажется, что это лишнее?
- Лишнее? Почему же?
- Мы ведь все равно ее казним.
- Казним. Согласен, но она забрала жизни у стольких молодых парней, которые выжили на фронте. Ее путь к смерти не должен быть простым. Или вы считаете иначе?
- Нет, - внезапно даже для себя выпалил лейтенант. Хотя за секунду перед этим он хотел сказать совсем другое.
- Вот, я об этом и веду речь. Возмездие, мы творим возмездие. Мне доставляет мало удовольствия делать все эти вещи, но возмездие должно быть хоть немного сообразным совершенным преступлениям. Мы же не сможем казнить ее несколько раз.
В том, что Зайберт не испытывает удовольствия от пыток, Барт сильно сомневался, но на лице гестаповца не было и тени улыбки, даже красноватые глаза светились сожалением.
- Кто-то должен делать и такую работу. Она грязная, неприятная и мерзкая, но необходимая. Вам нравится эта увертюра? Это "Эгмонт" Бетховена.
- Не понял пока, - честно ответил Барт. Музыка сейчас была для него просто шумом.
- Значит, не нравится, - заключил гестаповец и повернулся к Татьяне. - А тебе?
Она молчала, но не сводила взгляда с его рук. Зайберт положил молоток рядом с прутом.
- И тебе не нравится. Жаль. Но это понятно: не самое популярное произведение. Если я вытащу кляп, то ты расскажешь мне, кто отдавал приказы? Если скажешь, то все закончится относительно быстро, если нет, то я буду продолжать.
Она помотала головой. Зайберт пожал плечами и поднес прут к пламени горелки. Барт облизнул пересохшие губы и перевел взгляд на окно. Гестаповец примерно с минуту подержал кончик штыря в огне и ткнул им в колено полячки. Запах горелой кожи тут же донесся до лейтенанта, и он проклял свой чувствительный нос. Сквозь кляп все равно раздался протяжный стон. Даже связанная и с разбитой правой ногой она как-то умудрилась оттолкнуться от пола и попыталась вскочить, но Гюнтер придавил ее шею и усадил на место, высказав даже некоторое восхищение:
- Крепкая сучка, еще ни разу в обморок не ушла.
- Это все твое зелье, мой друг.
Скорее всего ей вкололи амфетамин вместе с морфином. Морфий немного смягчал боль, а амфетамин не давал потерять сознание. Татьяна выплюнула кляп и прохрипела:
- Скоты! Скоро вас всех русские перевешают!
- Значит, все же русские отдавали тебе приказы? - Барт никак не мог понять, что пытается узнать Зайберт. Гестаповец не был идиотом, чтобы верить в то, что эта психопатка действовала по указанию кого-то.
- Никто мне приказы не отдавал.
Гюнтер посмотрел на своего командира, дождался кивка и пнул женщину в спину. Она ударилась лицом о край стола и повалилась на пол. Еще одним пинком Гюнтер перекатил ее к стене с фотографиями. На месте падения Барт увидел два выбитых зуба, машинально провел языком по своим и почувствовал, что сейчас его вырвет. Зайберт заметил его внезапную бледность и сухо сказал:
- Ведро в правом углу.
Барт еле успел добраться до указанного места и опорожнил желудок в стальное ведро. Рвота была тягучей и частично попала ему на руки. Татьяна кричала от боли. И ее крик заглушал музыку. Лейтенант стоял на коленях перед ведром и не хотел поворачиваться назад. Он честно признался себе, что боится повернуть голову. Музыка прекратилась, а вместе с ней стих и крик. Зайберт спросил:
- Ты понимаешь, тупая девка, что ты натворила?
- Понимаю, - она уже не говорила, а шамкала. От наглого и дерзкого тона не осталось и следа. - понимаю. Не надо больше. Я так больше не буду.
- Что не будешь?
- Убивать не буду.
- Конечно не будешь, ведь ты сдохнешь. Или ты думала, что мы тебя лечить станем?
- Герр Зайберт, прошу вас, не надо больше.
- Хорошо, хорошо. Осталось совсем немного. Ты же вырезала глаза у своих жертв?
- Да, но я так больше не стану делать.
- Я тут подумал, что будет справедливо, если и мы у тебя заберем . Оба не получится, я хочу, чтобы ты видела что будет дальше, а вот один глаз тебе явно лишний.
Лейтенанта вырвало желчью, и он услышал, как Зайберт с участием произнес:
- На столе есть бутыль с водой, прополоскайте рот. Вам станет легче.
Но чтобы дойти до стола надо было подняться и опять видеть происходящее своими глазами, а он этого не хотел. За спиной началась какая-то возня, Татьяна молчала, и он решил, что это самое лучшее время выпить воды и выйти из допросной. А еще он надеялся, что сейчас придет Шульц и позовет его. Или вообще прекратит это безумие.
Лейтенант собрал волю в кулак и поднялся с колен. Зайберт удерживал голову женщины, а Гюнтер подносил к ее лицу нож, изо рта Татьяны, даже через кляп, который вернули на место, лезла красноватая пена. Барт закрыл глаза и подошел к столу. Чтобы взять бутыль пришлось открыть их, и он опять увидел эту троицу. Гюнтер сидел к нему спиной и держал в пальцах глаз,с которого стекала какая-то жидкость, а Зайберт улыбался.. На месте глаза женщины была кровавая прогалина. На этот раз она потеряла сознание, а может даже умерла. Лейтенанта пробила дрожь, и он чуть не уронил бутылку на пол. Зайберт пощупал шею женщины:
- Жива. Выносливое животное. Гюнтер, нашатырь или укол?
- Давайте попробуем нашатырь.
- Вы будете продолжать? - лейтенант не мог заставить себя отойти от стола, но и дальше наблюдать за этим действом не хотел. Разумом он понимал, что Зайберт всего лишь вершит мщение, но сердце подсказывало, что это все неправильно и чудовищно.
- Да, сейчас приведем ее в чувство и продолжим. У Гюнтера еще много интересных игрушек, - Зайберт не улыбался, но уже не мог подавить в своем голосе страсть. Барт вспомнил пьяную речь Шуберта, посмотрел на распростертое изуродованное тело и вытащил пистолет.
- Что вы делаете, лейтенант? - Зайберт отскочил в сторону, а Гюнтер с флакончиком нашатырного спирта замер возле чемоданчиков. Барт прицелился и выстрелил Татьяне в голову. С такого расстояния он не промахнулся. Пуля попала в нос и застряла в голове женщины. Шансов, что после этого она останется жива не было никаких.
Он ожидал, что Зайберт начнет кричать или попытается его ударить, но гестаповец только спросил:
- Зачем?
- Я должен был это прекратить, вы перегнули палку! - лейтенант убрал пистолет в кобуру.
- Ладно, черт с ней, - гестаповец снова стал беззаботным, как будто мгновение назад ничего не делал. - Не каждому дано вершить справедливость по полной мере. Напишем в рапорте, что пыталась сбежать. Может, и к лучшему, что вы прекратили эту возню.
Барт ничего не стал отвечать, а просто выскочил на улицу, чуть не сбив с ног встревоженного постового. Ему требовался свежий воздух, он не мог нормально дышать.
Глава 33
Вставай, чертов большевик, вставай! - кто-то тряс его за плечо, настойчиво, грубо и как-то торопливо. Косматкин открыл глаза и ощутил сильный запах горящего дерева. Над ним склонился Доброжельский. Это было невероятно, ведь он ушел от него в сильном подпитии и как опять оказался здесь он не понимал. Горит где-то? Здесь горит, идиот, - поляк резко схватил его за рукав рубашки и потащил на себя. Косматкин упирался. Они начали пить с самого утра, когда Доброжельский вернулся со службы. А учитывая, что Косматкин употреблял уже третий день подряд, то голова соображала очень плохо. Идиот русский, чтоб тебя черт забрал! - полицай отпустил его и рванул к сорванной с петель двери. Кто-то ее выбил, отметил про себя Косматкин, но все же последовал за ним. На первом этаже вовсю бушевал огонь, и он практически сразу начал трезветь. Доброжельский сунул ему в руки мокрую тряпку и прыгнул через начинавшие заниматься огнем полы коридора. Он последовал его примеру, приложив тряпку к лицу. Несколько секунд, и они оказались на улице, там Доброжельский снова схватил его за рукав и дернул в сторону калитки. У Косматкина подкосились ноги, и он повалился на землю спиной, так что теперь мог видеть, что дом охвачен пламенем почти полностью, а его комната чудом не занялась огнем. Пок акой-то странной прихоти судьбы туда даже дым не попал. А хозяйка? Пани Мария? - спросил он у полицая. Если была в доме, то там и осталась. Надо ее вытаскивать, - Косматкин попытался встать, но ноги не держали его, и он шлепнулся обратно. Полицай покачал головой: Там уже крыша начинает рушиться. Не вытащим. Будем надеяться, что ее в доме не было. Загорелось то отчего, и ты как здесь очутился? Доброжельский не успел ответить, как все затопил резкий звук пожарной сирены. Кто-то из пожарных заметил горящую крышу и включил оповещение. Только драгоценное время было потеряно. Сирена смолкла. Ты долго не залеживайся, Федорыч. Ко мне пойдем. Там переночуешь. А вещи? - у Косматкина было не так уж много вещей, но даже зимняя и осенняя обувь по нынешним временам ценилась очень высоко. Деньги, папиросы и документы у него были в карманах штанов, но денег оставалось совсем ничего — рубаху не купишь. Новые приобретать придется, - ответил полицай. - Твои сгорели. Да ты радуйся, идиот, что жив остался. А вещи, ну, черт с ними. Поделюсь с тобой своими. Только сапоги сам купишь. Так загорелось отчего? Подожгли тебя, - Доброжельский не шутил. Зачем? - изумился Косматкин. Я уже половину пути до дома прошел, как мне одна добрая душа шепнула, что вот прямо сейчас тебя поджигать будут. И кто же жег? И за что? А ты как думаешь? Так я же, получается, спас людей, не всех, конечно, но большинство. Народец по-другому считает. Решили, что офицеров ты убивал, а Таньку подставил: очень удобно, мол, устроился. Ножик соседке подкинул и в полицию сдал. Но ты же понимаешь, что... Я-то понимаю, а народ вот не особо, - Доброжельский показал рукой на горящий дом. - Вот их понимание, вот их благодарность. Тебе теперь только у меня жить придется, иначе прирежут одного. Ко мне не сунутся — побоятся, а в другом месте жив долго не останешься. Надо как-то объяснить людям, - начал Косматкин, делая вторую попытку подняться на ноги. Угу, в газете местной статью напечатай. Ты теперь — прихвостень немецкий. Но кроме меня туда же с полсотни человек с доносами пошло. Их тоже жечь станут? Но сработал только твой. Так что вот такая история. А с Марией что делать? Искать будем потом. Или среди развалин или по подружкам. Косматкин надеялся, что с ней все в порядке. Она и так натерпелась ужаса: обыски, потом еще и допрос Шульцем. Вряд ли она оставалась дома: столько событий надо было обсудить с подружками, а он на роль собеседника явно не годился: опустошенный и пьяный. - Я протрезвел полностью, - заметил он, - вот только в ногах слабость. Вставай. Сейчас пожарные прибудут. Косматкин посмотрел на горящий дом: Тут уже и тушить не надо. Пусть догорает. К соседям, главное, чтобы не перекинулось. Не должно, ветра нет. Он смотрел на горящий дом и испытывал , да ничего он не испытывал: еще один день преподнес сюрприз. Жизнь не позволяла ему спрятаться от потрясений. Он завидовал улиткам: втянул голову в раковину, и никто тебя не достанет. Жаль, что у него нет такой способности. Косматкин все же сумел подняться на ноги. Доброжельский был покрыт серым пеплом. Как ему удалось вытащить его из подвала он не понимал: чудесное спасение какое-то. Крыша рухнула с тихим шипением, и они отошли подальше. По улице бежалли несколько человек -соседи с ведрами. Он крикнул: Не надо. Доброжельский остановил его: Пусть , пусть бегут. Тебе уже все равно, что они делать будут. Ты прав, - согласился Косматкин, - ты прав. Мне вообще уже все равно. Не раскисай, большевик. Сейчас ко мне пойдем, выпьем и спать. Выпить — это хорошая мысль, - он подумал, что за последние несколько дней употребил больше, чем за полгода до этого момента, но алкоголь казался спасением. Подъехала пожарная бочка с пожарным шлангом, установленная на старенький «Форд». Машина была настолько древней, что немцы не реквизировали ее, а оставили пожарной команде. Пожарные не торопились начинать тушение, а внимательно осмотрели дом со всех сторон: Пусть порушится, потом прильем. Не особо вы торопились, - заметил Доброжельский. Как увидели, так и поехали, - возразил командир расчета, пожилой поляк с длинными усами, с самокруткой в зубах. Напишите, что поджог был в отчете. Пан Станислав, - командир расчета сделал затяжку и выдохнул дым в сторону, - я сам решу , что написать после осмотра.
