Холод лез из всех щелей и углов, сползал из-под сводов потолка, догонял сквозняками, поднимался от каменных полов. Эти холодом решимость Лены значительно поколебало. Выглядевшее в прабабушкином рассказе таким простым «одну ночь» превратилось в «Целую ночь?!». Но не сдаваться же, когда проделан уже такой путь.
Лена достала мобильник, убедилась, что сети нет, как предсказывали обе бабушки и мама, сунула его обратно, пристроила сумку на завитке колонны и пошла осматриваться. Воображение у неё всегда было хорошим и представить эти залы, заполненными людьми, получалось легко. Только холод упрямо вторгался в фантазии и вместо бальных платьев на красавицах виделись меха. И та, перед которой преклонил колено красивый юноша, куталась в роскошный соболиный палантин.
О красоте юноши прабабушка ничего не говорила, как и о преклонённом колене. Но разве могло быть иначе? Что он сказал тогда юной красавице, что та вспылила и наградила его проклятием? Сколько «пра-» собралось бы в поколениях между ней и Леной? Замок ощутимо отдавал средневековьем. Количество «пра-» Лену волновало мало, а хозяина замка, раз за разом призывавшего потомков той, первой, для избавления от проклятия, становилось жалко. Ни одна ведь не избавила. И ни одна из трёх пытавшихся, кто мог поделиться этой тайной, не призналась почему. Они и в том, кем он стал, не признались. Нельзя. Нарушатся условия. Лишь из маминых намёков понималось, что кем-то чудовищным.
Стоило Лене вспомнить маму, и стало страшно. В этот средневековый антураж вполне вписывался монстр. Дома, когда решалась, страшно не было. Было романтично и виделся не жуткий монстр, а грустный призрак, диктующий дряхлому слуге текст коротких писем.
Кстати, о письмах. Должно быть третье. Прабабушка его находила у камина, на бабушку оно с потолка спикировало, мамино было пришпилено к колонне. Ни в одном из указанных мест ничего не отыскалось. Зато за спиной что-то упало с глухим стуком. Лена вскрикнула и юркнула за осматриваемую колонну, умом понимая, что не спрячет та, в случае чего, не спасёт. И ничто не спрячет и не спасёт. Она полностью во власти неизвестного чудовища. Паника, подобно холоду, обрушилась со всех сторон. Жуткий монстр виделся в углах, хлопал крыльями под потолком, завывал из окон, скрёб когтями каменные плиты полов.
Несколько минут она сидела, сжавшись в комок, закрыв глаза и заткнув уши. Ничего не происходило. Ужас начал отступать, возвращалась способность думать. Будь всё совсем кошмарно, не отпустили бы её сюда. Да и вернулись же все прошлые претендентки на спасение от проклятия, выжили.
Лена осторожно выглянула из ненадёжного убежища. Всё спокойно, никаких монстров. Только рожок завитка, на котором висела сумка, отломился. Падение сумки она и услышала. Сразу стало легче дышать. Лена подобрала сумку, запихнула на место выпавшую косметичку и листок с первым письмом… И нет, что-то её смутило, листок она вытянула обратно. Третье письмо. «Рад что ты пришла. Ужин на столе. Постель приготовлена. Увидимся». Вроде бы всё пока шло цивилизованно, без монстровых кошмаров. Лена опять вернулась к версии грустного призрака и головой покрутила в поисках его самого или хотя бы слуги. Не увидела. Забрала сумку и побрела разыскивать стол и кровать.
*
Искомое обнаружилось в одной комнате. Или палате? Комната к замку не очень подходила. А от палаты веяло больницей. Как и от покоев. В приёмный покой ей точно не хотелось. В общем, с определением помещения она остановилась на спальне. Спальня никакого негатива не вызывала. В ней даже горел камин и было тепло. А вот ужин…
Лена с большим сомнением осмотрела склизкую массу непонятной каши и бледно-жёлтую бурду, отдалённо напоминающую чай. На месте вычурного солидного блюда и изящной чашки тонкого фарфора она бы таким наполнением оскорбилась. На их месте Лена, к счастью, не была, а хозяина отказом от «щедрого» угощения, не задумываясь, оскорбила. Обошлась бабушкиными пирожками и кофе из термоса, чуть ли не насильно вручённого ей мамой.
Кровать скрипела при каждом движении, а от постели несло сыростью и затхлостью. С этим Лена кое-как примирилась, хотя раздеться не решилась. Так и улеглась в джинсах и свитере, заменив подушку собственным пуховиком. Повертелась, устраиваясь поудобнее, усталость быстро взяла своё, и Лена заснула.
Разбудил её совершенно потусторонний визг. Тут же вернулся былой страх. Лена вскочила, готовясь бежать, и плюхнулась обратно, понимая, что бежать некуда, – визжало совсем близко. Она зажмурилась, заткнула уши руками, спасаясь от этого визга, противного и злого. Хорошо, хоть длился он не долго.
Плохо, что едва визг начал стихать, Лена открыла глаза и увидела тень на стене. Напрочь разрушающую образ грустного призрака. Тень была явно мужская, весьма упитанная, низкорослая и сердито топочущая ногами. Да и фиг бы с ней, с тенью. Лена не видела того, кто её отбрасывал. Вот это было по-настоящему страшно.
– Ты где? – едва выдавила она.
Тень немедленно перестала топать, сложила руки на животе и возвестила:
– Я готов простить тебя, недостойная. Лобызай.
– В смысле? – не поняла Лена. – Что простить? Кого целовать?
– Я прощаю твой отказ от моих яств, дозволяю лобызать себя и беру тебя замуж.
– Чего? – Лена даже почувствовала, как у неё лицо вытягивается. – Дозволяешь? А меня спросить?
– Зачем? – удивилась тень. – Довольно того, что дозволил. И счёт не предъявил.
– Счёт?
– За постой, столование и билет на дорогу.
Кажется, вопрос за что сей индивид схлопотал проклятие, отпал сам собой. Остался другой вопрос.
– Ты бы показался, жених. Не в тень же тебя целовать.
Что-то зашуршало и из-за фарфоровой чашки выбрался хомяк. Подбоченился, упёр лапу в толстенький бок и выпятил щёку.
– Лобызай.
Лена расхохоталась:
– Нет уж, хомяком ты симпатичней, – сунула ноги в сапоги, подхватила пуховик с сумкой и ринулась на выход.
– Стой, недостойная! – неслось ей вслед. – Сами же пожалеете! Так и будете одних девок рожать, пока меня не расколдуете.
Лена отвечать не стала, пнула не пожелавшую сразу открыться решётку, едва дождалась, что та начнёт подниматься, поднырнула под неё и скрылась в тумане. Подумаешь, одни девочки в роду рождаются. Не такая уж проблема.
ещё одна конкурсная миниатюра
Сколько раз она рассказывала ему про эту долину? Десять? Сто? А сколько раз он дослушал? На второй вопрос ответить было легче – ни разу. Всегда находилось что-то, что отвлекало, что было важнее, интересней. И всё же он её узнавал. Отсюда, с серпантина, всё отлично просматривалось. Долина была та самая, сложившаяся из обрывков рассказов, из неумелых набросков, сделанных карандашом на тетрадном листке. Даже облака той формы, что… Он сам себя оборвал. Ориентироваться на форму облаков смешно и нелепо. Горы – да, они неизменны. И русло речушки, почти ручья, можно принять за константу. Но облака… И всё-таки они похожи на те, какими она их описывала.
Когда она бывала здесь? Она утверждала, что никогда. Что видела это место во сне. Во снах, повторяющихся раз за разом. И мечтала увидеть наяву.
Старой занозой кольнула ревность. Правда ли, сны? А может, воспоминания? О том, с кем она была здесь, кто был до него, кому она отдала часть своего сердца. Или не часть? Она не скрывала, что была влюблена однажды, но отказывалась хоть что-то сказать о том, первом.
Он вернулся в машину, повернул ключ зажигания и… И заглушил мотор. Ударил обеими руками по рулю, стиснул зубы. Больно. Больно от этой дурной ревности. И от того, что эта долина из её снов есть на самом деле, больно. А больнее всего, что её, той, которую он продолжает ревновать, больше нет.
Сзади взвыл сигнал другого авто, требующего освободить дорогу. Как всегда. Обязательно должно случиться что-то, что отвлечёт его от неё. Даже теперь, когда её нет. В этот раз он не дал себя отвлечь. Включил аварийку, сквозь зубы отказался от помощи водителя чёрного универсала… такого же, какой унёс её жизнь. И скрывшись за откинутым капотом, включил навигатор.
Чтобы попасть в долину, пришлось дать приличный круг и минут двадцать идти пешком. Он сам не понимал зачем. Почтить её память, осуществив несбывшуюся мечту? Глупо. Ей теперь всё равно. Сделать себе ещё больнее? Да куда уж ещё… А между тем боль уходила, появлялось что-то другое, неясное, но знакомое. Такое, как… как она? На мгновение ему показалось, что сходит с ума, настолько ощутимым стало её присутствие. Ещё немного – и он услышит её шаги, её смех, почувствует её руки на своих плечах. Он закрыл глаза и прошептал:
– Где ты?
Щеки коснулся ветер. Ветерок, совсем лёгкий, как её дыхание. И всё. Больше ничего, никакого ответа. Да и какой мог быть ответ от той, которой нет. Ему ли этого не понимать? Понимал. Понимал, но принять не мог. Слишком многого он не успел, не сделал, не сказал ей. И самое главное не сказанное он не смог сказать и теперь. Вместо того, самого главного, он уже не прошептал – прокричал куда-то вверх, за не изменившиеся облака:
– Вернись!
Не ответила. Никто не ответил. Только одинокая ромашка у его ног испугалась этого крика. Он почувствовал этот испуг. Не увидел в трепещущих лепестках, в дрожащих листьях, а именно почувствовал. Даже головой помотал, отгоняя наваждение. Какой страх может быть у цветка? Наваждение не отступало, и капелька росы была до невозможности похожа на слезу.
Ко всем глупым решениям сегодняшнего дня он добавил ещё одно. Ругал сам себя, смеялся над собой и руками выкапывал этот несчастный цветок. Осторожно, чтобы не повредить корни. И бегал к речушке-ручейку смочить рубашку, чтобы обернуть их.
Всю дорогу домой он говорил. С цветком. Поражаясь сам себе. Он, взрослый серьёзный мужчина разговаривал с цветком. Обо всём. О свитере, который кололся без рубашки, и о том, что после её стирки свитера не кололись. О работе и о том, что она совсем ничего не понимала в его работе, но никто не понимал его лучше, чем она. О доме, в котором стало тихо, но совсем не той тишиной, какую умела создавать она. Об этой долине, в которую она мечтала попасть, а он не нашёл времени найти её тогда и вдруг нашёл сейчас. И о том, что после долины, ему стало легче, словно она была рядом.
– Ты здесь? – он сам не поверил, что спросил это у ромашки, но повторил ещё раз: – Ты здесь?
И мог поклясться, что ромашка кивнула. Не из-за ухаба, не из-за резкого поворота – сама кивнула. Он съехал на обочину и долго молча смотрел на цветок. Потом сказал:
– Я эгоист, даже сейчас. И даже сейчас, представляешь, я тебя ревную. Ужасно, но это так. Он… тот, кого ты… Он был лучше меня?
Один листик чуть шевельнулся, потом ещё и развернулся, указав острым кончиком на него.
– Я лучше?
Головка цветка качнулась, словно отрицая его предположение.
– Нет? Он… Подожди…
Он вдруг вспомнил девчонку в платье с ромашками. Даже не саму девчонку – платье. Сама она была слишком маленькой, чтобы он, очень взрослый десятиклассник, её заметил. А платье запомнилось. Оно так часто мелькало рядом с ним.
– Это была ты. А он – это я. Да? Я не узнал тебя. Ты ждала, что узнаю, поэтому не говорила.
Цветы не умеют вздыхать, но он слышал этот вздох и был уверен, что ему не послышалось.
– Что же я наделал… мы наделали…
Той ссоры, где он вспылил из-за этой ревности, а она, крикнув, что он слепой болван, убежала из дома, могло не быть. И чёрного универсала с пьяным ублюдком за рулём. И приговора – из комы не выйдет. Сегодня окончательно подтверждённого. Ещё утром он должен был подписать согласие на отключение аппаратов. Он дал сам себе отсрочку, на один день, пока отвозил светило медицины, подтвердившее приговор. А на обратном пути случилась эта долина.
– Говорят, что иногда даётся второй шанс. Кажется, нам нужен третий. Вернись, пожалуйста. Я… – те слова, что он ни разу не говорил ей, сами сорвались с языка: – Я люблю тебя.
Медперсонал смотрел на него с сочувствием и украдкой крутил пальцем у виска. Он замечал это краем глаза. Плевать. Вопрос с медициной легко решали деньги. А другой вопрос…
– Ты обещала, – сказал он ромашке, обосновавшейся в притащенной откуда-то кадке, и ей, опутанной трубками и проводами.
Едва заметно кивнула ромашка.
Едва заметно дрогнули её ресницы.
Лена достала мобильник, убедилась, что сети нет, как предсказывали обе бабушки и мама, сунула его обратно, пристроила сумку на завитке колонны и пошла осматриваться. Воображение у неё всегда было хорошим и представить эти залы, заполненными людьми, получалось легко. Только холод упрямо вторгался в фантазии и вместо бальных платьев на красавицах виделись меха. И та, перед которой преклонил колено красивый юноша, куталась в роскошный соболиный палантин.
О красоте юноши прабабушка ничего не говорила, как и о преклонённом колене. Но разве могло быть иначе? Что он сказал тогда юной красавице, что та вспылила и наградила его проклятием? Сколько «пра-» собралось бы в поколениях между ней и Леной? Замок ощутимо отдавал средневековьем. Количество «пра-» Лену волновало мало, а хозяина замка, раз за разом призывавшего потомков той, первой, для избавления от проклятия, становилось жалко. Ни одна ведь не избавила. И ни одна из трёх пытавшихся, кто мог поделиться этой тайной, не призналась почему. Они и в том, кем он стал, не признались. Нельзя. Нарушатся условия. Лишь из маминых намёков понималось, что кем-то чудовищным.
Стоило Лене вспомнить маму, и стало страшно. В этот средневековый антураж вполне вписывался монстр. Дома, когда решалась, страшно не было. Было романтично и виделся не жуткий монстр, а грустный призрак, диктующий дряхлому слуге текст коротких писем.
Кстати, о письмах. Должно быть третье. Прабабушка его находила у камина, на бабушку оно с потолка спикировало, мамино было пришпилено к колонне. Ни в одном из указанных мест ничего не отыскалось. Зато за спиной что-то упало с глухим стуком. Лена вскрикнула и юркнула за осматриваемую колонну, умом понимая, что не спрячет та, в случае чего, не спасёт. И ничто не спрячет и не спасёт. Она полностью во власти неизвестного чудовища. Паника, подобно холоду, обрушилась со всех сторон. Жуткий монстр виделся в углах, хлопал крыльями под потолком, завывал из окон, скрёб когтями каменные плиты полов.
Несколько минут она сидела, сжавшись в комок, закрыв глаза и заткнув уши. Ничего не происходило. Ужас начал отступать, возвращалась способность думать. Будь всё совсем кошмарно, не отпустили бы её сюда. Да и вернулись же все прошлые претендентки на спасение от проклятия, выжили.
Лена осторожно выглянула из ненадёжного убежища. Всё спокойно, никаких монстров. Только рожок завитка, на котором висела сумка, отломился. Падение сумки она и услышала. Сразу стало легче дышать. Лена подобрала сумку, запихнула на место выпавшую косметичку и листок с первым письмом… И нет, что-то её смутило, листок она вытянула обратно. Третье письмо. «Рад что ты пришла. Ужин на столе. Постель приготовлена. Увидимся». Вроде бы всё пока шло цивилизованно, без монстровых кошмаров. Лена опять вернулась к версии грустного призрака и головой покрутила в поисках его самого или хотя бы слуги. Не увидела. Забрала сумку и побрела разыскивать стол и кровать.
*
Искомое обнаружилось в одной комнате. Или палате? Комната к замку не очень подходила. А от палаты веяло больницей. Как и от покоев. В приёмный покой ей точно не хотелось. В общем, с определением помещения она остановилась на спальне. Спальня никакого негатива не вызывала. В ней даже горел камин и было тепло. А вот ужин…
Лена с большим сомнением осмотрела склизкую массу непонятной каши и бледно-жёлтую бурду, отдалённо напоминающую чай. На месте вычурного солидного блюда и изящной чашки тонкого фарфора она бы таким наполнением оскорбилась. На их месте Лена, к счастью, не была, а хозяина отказом от «щедрого» угощения, не задумываясь, оскорбила. Обошлась бабушкиными пирожками и кофе из термоса, чуть ли не насильно вручённого ей мамой.
Кровать скрипела при каждом движении, а от постели несло сыростью и затхлостью. С этим Лена кое-как примирилась, хотя раздеться не решилась. Так и улеглась в джинсах и свитере, заменив подушку собственным пуховиком. Повертелась, устраиваясь поудобнее, усталость быстро взяла своё, и Лена заснула.
Разбудил её совершенно потусторонний визг. Тут же вернулся былой страх. Лена вскочила, готовясь бежать, и плюхнулась обратно, понимая, что бежать некуда, – визжало совсем близко. Она зажмурилась, заткнула уши руками, спасаясь от этого визга, противного и злого. Хорошо, хоть длился он не долго.
Плохо, что едва визг начал стихать, Лена открыла глаза и увидела тень на стене. Напрочь разрушающую образ грустного призрака. Тень была явно мужская, весьма упитанная, низкорослая и сердито топочущая ногами. Да и фиг бы с ней, с тенью. Лена не видела того, кто её отбрасывал. Вот это было по-настоящему страшно.
– Ты где? – едва выдавила она.
Тень немедленно перестала топать, сложила руки на животе и возвестила:
– Я готов простить тебя, недостойная. Лобызай.
– В смысле? – не поняла Лена. – Что простить? Кого целовать?
– Я прощаю твой отказ от моих яств, дозволяю лобызать себя и беру тебя замуж.
– Чего? – Лена даже почувствовала, как у неё лицо вытягивается. – Дозволяешь? А меня спросить?
– Зачем? – удивилась тень. – Довольно того, что дозволил. И счёт не предъявил.
– Счёт?
– За постой, столование и билет на дорогу.
Кажется, вопрос за что сей индивид схлопотал проклятие, отпал сам собой. Остался другой вопрос.
– Ты бы показался, жених. Не в тень же тебя целовать.
Что-то зашуршало и из-за фарфоровой чашки выбрался хомяк. Подбоченился, упёр лапу в толстенький бок и выпятил щёку.
– Лобызай.
Лена расхохоталась:
– Нет уж, хомяком ты симпатичней, – сунула ноги в сапоги, подхватила пуховик с сумкой и ринулась на выход.
– Стой, недостойная! – неслось ей вслед. – Сами же пожалеете! Так и будете одних девок рожать, пока меня не расколдуете.
Лена отвечать не стала, пнула не пожелавшую сразу открыться решётку, едва дождалась, что та начнёт подниматься, поднырнула под неё и скрылась в тумане. Подумаешь, одни девочки в роду рождаются. Не такая уж проблема.
Прода от 22.05.2026, 21:57
Часть - Третий шанс
ещё одна конкурсная миниатюра
Сколько раз она рассказывала ему про эту долину? Десять? Сто? А сколько раз он дослушал? На второй вопрос ответить было легче – ни разу. Всегда находилось что-то, что отвлекало, что было важнее, интересней. И всё же он её узнавал. Отсюда, с серпантина, всё отлично просматривалось. Долина была та самая, сложившаяся из обрывков рассказов, из неумелых набросков, сделанных карандашом на тетрадном листке. Даже облака той формы, что… Он сам себя оборвал. Ориентироваться на форму облаков смешно и нелепо. Горы – да, они неизменны. И русло речушки, почти ручья, можно принять за константу. Но облака… И всё-таки они похожи на те, какими она их описывала.
Когда она бывала здесь? Она утверждала, что никогда. Что видела это место во сне. Во снах, повторяющихся раз за разом. И мечтала увидеть наяву.
Старой занозой кольнула ревность. Правда ли, сны? А может, воспоминания? О том, с кем она была здесь, кто был до него, кому она отдала часть своего сердца. Или не часть? Она не скрывала, что была влюблена однажды, но отказывалась хоть что-то сказать о том, первом.
Он вернулся в машину, повернул ключ зажигания и… И заглушил мотор. Ударил обеими руками по рулю, стиснул зубы. Больно. Больно от этой дурной ревности. И от того, что эта долина из её снов есть на самом деле, больно. А больнее всего, что её, той, которую он продолжает ревновать, больше нет.
Сзади взвыл сигнал другого авто, требующего освободить дорогу. Как всегда. Обязательно должно случиться что-то, что отвлечёт его от неё. Даже теперь, когда её нет. В этот раз он не дал себя отвлечь. Включил аварийку, сквозь зубы отказался от помощи водителя чёрного универсала… такого же, какой унёс её жизнь. И скрывшись за откинутым капотом, включил навигатор.
Чтобы попасть в долину, пришлось дать приличный круг и минут двадцать идти пешком. Он сам не понимал зачем. Почтить её память, осуществив несбывшуюся мечту? Глупо. Ей теперь всё равно. Сделать себе ещё больнее? Да куда уж ещё… А между тем боль уходила, появлялось что-то другое, неясное, но знакомое. Такое, как… как она? На мгновение ему показалось, что сходит с ума, настолько ощутимым стало её присутствие. Ещё немного – и он услышит её шаги, её смех, почувствует её руки на своих плечах. Он закрыл глаза и прошептал:
– Где ты?
Щеки коснулся ветер. Ветерок, совсем лёгкий, как её дыхание. И всё. Больше ничего, никакого ответа. Да и какой мог быть ответ от той, которой нет. Ему ли этого не понимать? Понимал. Понимал, но принять не мог. Слишком многого он не успел, не сделал, не сказал ей. И самое главное не сказанное он не смог сказать и теперь. Вместо того, самого главного, он уже не прошептал – прокричал куда-то вверх, за не изменившиеся облака:
– Вернись!
Не ответила. Никто не ответил. Только одинокая ромашка у его ног испугалась этого крика. Он почувствовал этот испуг. Не увидел в трепещущих лепестках, в дрожащих листьях, а именно почувствовал. Даже головой помотал, отгоняя наваждение. Какой страх может быть у цветка? Наваждение не отступало, и капелька росы была до невозможности похожа на слезу.
Ко всем глупым решениям сегодняшнего дня он добавил ещё одно. Ругал сам себя, смеялся над собой и руками выкапывал этот несчастный цветок. Осторожно, чтобы не повредить корни. И бегал к речушке-ручейку смочить рубашку, чтобы обернуть их.
Всю дорогу домой он говорил. С цветком. Поражаясь сам себе. Он, взрослый серьёзный мужчина разговаривал с цветком. Обо всём. О свитере, который кололся без рубашки, и о том, что после её стирки свитера не кололись. О работе и о том, что она совсем ничего не понимала в его работе, но никто не понимал его лучше, чем она. О доме, в котором стало тихо, но совсем не той тишиной, какую умела создавать она. Об этой долине, в которую она мечтала попасть, а он не нашёл времени найти её тогда и вдруг нашёл сейчас. И о том, что после долины, ему стало легче, словно она была рядом.
– Ты здесь? – он сам не поверил, что спросил это у ромашки, но повторил ещё раз: – Ты здесь?
И мог поклясться, что ромашка кивнула. Не из-за ухаба, не из-за резкого поворота – сама кивнула. Он съехал на обочину и долго молча смотрел на цветок. Потом сказал:
– Я эгоист, даже сейчас. И даже сейчас, представляешь, я тебя ревную. Ужасно, но это так. Он… тот, кого ты… Он был лучше меня?
Один листик чуть шевельнулся, потом ещё и развернулся, указав острым кончиком на него.
– Я лучше?
Головка цветка качнулась, словно отрицая его предположение.
– Нет? Он… Подожди…
Он вдруг вспомнил девчонку в платье с ромашками. Даже не саму девчонку – платье. Сама она была слишком маленькой, чтобы он, очень взрослый десятиклассник, её заметил. А платье запомнилось. Оно так часто мелькало рядом с ним.
– Это была ты. А он – это я. Да? Я не узнал тебя. Ты ждала, что узнаю, поэтому не говорила.
Цветы не умеют вздыхать, но он слышал этот вздох и был уверен, что ему не послышалось.
– Что же я наделал… мы наделали…
Той ссоры, где он вспылил из-за этой ревности, а она, крикнув, что он слепой болван, убежала из дома, могло не быть. И чёрного универсала с пьяным ублюдком за рулём. И приговора – из комы не выйдет. Сегодня окончательно подтверждённого. Ещё утром он должен был подписать согласие на отключение аппаратов. Он дал сам себе отсрочку, на один день, пока отвозил светило медицины, подтвердившее приговор. А на обратном пути случилась эта долина.
– Говорят, что иногда даётся второй шанс. Кажется, нам нужен третий. Вернись, пожалуйста. Я… – те слова, что он ни разу не говорил ей, сами сорвались с языка: – Я люблю тебя.
Медперсонал смотрел на него с сочувствием и украдкой крутил пальцем у виска. Он замечал это краем глаза. Плевать. Вопрос с медициной легко решали деньги. А другой вопрос…
– Ты обещала, – сказал он ромашке, обосновавшейся в притащенной откуда-то кадке, и ей, опутанной трубками и проводами.
Едва заметно кивнула ромашка.
Едва заметно дрогнули её ресницы.
