- Ты пришла наниматься на место моей компаньонки сразу после того, как стало ясно, что лорд Кроуфорд не отправится от смерти дочери, по крайней мере, в ближайшее время. Сразу подружилась со всей прислугой, даже мистер Хантингтон тепло отзывался о тебе в первый же вечер – а он исключительно недоверчив, когда дело касается новых людей в доме. А ещё у тебя высочайшие рекомендации из дворца – и это при том, что ты не носитель языка, не педагог и не психолог. Но на откровения меня вызвала моментально... продолжать?
Бровь я не опустила, но мысленно поставила отделу подготовки минус два по десятибалльной шкале. Как это они прозевали столь наблюдательный объект в подотчетном доме?! Понадеялись, что давнего маминого знакомства с леди Изабель хватит, чтобы ко мне сразу отнеслись как к своей?..
Ладно, справедливости ради, то, что мама долгое время жила рядом с Мангроув-парком и гадала для будущей супруги губернатора, тоже здорово помогло делу. По крайней мере, пока она управляет особняком, меня никто не уволит без согласования с папой, но халатной подготовки это никак не извиняет!
- Очевидно, что у тебя гораздо лучше получится найти общий язык с Джейденом, - не сдавалась Линдсей, и не подозревая, что ее излишняя сметливость могла стоить кое-кому работы в Тайной Палате. – А я могу ненароком сказать что-нибудь не то или чем-то выдать свои подозрения...
И не поспоришь ведь.
- Пара вечеров, - мягко попросила она. – Просто присмотрись к нему. Не обязательно беседовать по душам, чтобы заприметить главное.
Тут я бы поспорила. Но не с ней, пожалуй.
- Тебе самой любопытно! – не выдержав моего выразительного молчания, заявила Линдсей обвиняющим тоном.
С этим я тоже не стала спорить.
- И ты наверняка стащила что-то у него из чемодана, - непреклонно заметила она.
- Намерены шантажировать меня этим, миледи? - всё-таки не стерпела я.
- Если придётся. - Линдсей обернулась. – Но вместо этого я предпочла бы присутствовать на гадании и знать, что происходит в мастерской моего будущего мужа.
Пожалуй, я начинала догадываться, как ей удалось уболтать мистера Хайнса держать ее в курсе расследования – даром что фактически это было бы должностным преступлением.
- Я выслушаю его, - твёрдым голосом пообещала я, - и попрошу время на раздумья.
"Но прежде доложусь папе, и пусть у него голова болит – на то он и куратор операции", - так и не договорила я.
Линдсей одобрительно кивнула:
- Разумеется. Даме не подобает отвечать согласием, не обдумав предложение как следует.
Я только укоризненно покачала головой.
Разбойница и интриганка. Я заранее посочувствовала её будущему мужу, но потом вспомнила, кто им будет – и сопереживание быстро переродилось в самое обычное злорадство. Но столь вульгарное и подлое поведение приличной даме не подобало и подавно, а потому о своих мыслях пришлось промолчать, взамен скромно попросив разрешения воспользоваться телефоном в кабинете Линдсей.
Открывшееся направление работы с Джейденом обрадовало папу как куратора операции и вызвало бурный протест – как у отца. Будь его воля, он бы попросту заменил меня кем-то и выдохнул с облегчением, но больше таких дылд в Тайной Палате не водилось. Агентам под прикрытием полагалось быть незаметными и не запоминающимися; строго говоря, если бы не мои "особые таланты" и гадальные глифы, я бы вовсе не попала на службу.
Упускать шанс папа не имел права.
- И что тебе мешало догадаться, что я скажу, и просто промолчать о таких-то перспективах? – проворчал он и страдальчески вздохнул в трубку. – Соглашайся. Насколько мне известно, все его прежние натурщицы вполне довольны сотрудничеством. Но это так себе показатель среди богемной молодежи, так что держи его в рамках, ладно? Хорошие отношения с Эвансами и Кроуфордами на этом этапе важнее, чем откровенность Старра. Он ведь может действительно оказаться ни при чем.
- Не похоже, - искренне сказала я. – Он какой-то... слишком простой. Ни манер, ни обхождения, говорит в лоб и не задумывается о подтексте. Как по мне, переигрывает... - я осеклась: в трубке раздались какие-то странные придушенные звуки.
Ну да, на посту господину заместителю гнусно ржать не полагалось. Даже над дочерью.
- Что?
- Ты только что проиллюстрировала общую проблему агентов под прикрытием и ведьм, - успокоившись и отдышавшись, торжественно сообщил мне папа. – Вы настолько привыкаете носить маски и играть роли, что и мысли не допускаете о том, что кто-то может обходиться и без них.
- Почему? Я вполне допускаю, что люди без второго дна существуют, - возразила я, - просто они, как правило, пешком под стол ходят, а не управляют мастерскими и не задают веяния моды.
А папа наглядно продемонстрировал, что отличает заслуженного чинушу от мужчины, много лет прожившего бок о бок с ведьмой: он попросту не стал спорить и коварно посоветовал:
- Вот и относись к нему так, словно он пешком под стол ходит. Время покажет, кто из нас прав.
Я пренебрежительно фыркнула, но трубку положила с неприятным чувством, что это буду вовсе не я.
Линдсей, вопреки ожиданиям, обнаружилась вовсе не у дверей кабинета, а в гардеробной, где она с недовольным видом перебирала вечерние платья, прикладывая к себе то одно, то другое. Мне на ее месте точно не хватило бы выдержки, чтобы не подслушать разговор. Но на то Линдсей и леди – а мое повышенное любопытство, как ни крути, было профессиональной чертой, и сейчас оно никак не давало мне покоя.
- Как думаешь? – Линдсей повернулась к зеркалам, приложив к себе атласное черное платье с вырезом-лодочкой и пышной юбкой длиной чуть ниже колена. – Если волосы завить и собрать «ракушкой», а на шею надеть нитку жемчуга?
Приличной компаньонке и воспитанной камеристке полагалось немедля согласиться. С точки зрения этикета, наряд был подобран идеально: черный цвет и скромный крой подчеркнут уважение к покойной подруге, едва приоткрытые ключицы намекнут на скорое завершение периода траура, жемчуг оттенит фарфорово-светлую кожу, а высокая прическа привлечет внимание к изящной линии шеи. Но…
В леди Линдсей не было никаких ярких красок, выразительных черт и акцентов. Светлые волосы, светлая кожа, светлые брови, серо-голубые глаза – надень на нее это безупречное платье, и на контрасте с атласом лицо превратится в белое пятно.
- Черный – не твой цвет, - честно ответила я.
Линдсей снова взглянула в зеркало. Повернула голову, позволив короткой толстой косе сползти с плеча на черный атлас.
- Кто бы говорил, - пробурчала она и вернула платье на вешалку.
Я позволила себе улыбнуться. Получилось невесело и кривовато. Даром что смуглая кожа делала любую улыбку светлее и выразительней.
Черный был не просто моим цветом – моей сутью, пусть леди Линдсей пока этого и не видела.
- Начальство еще раздумывает? – спросила она так сдержанно, что, казалось, ее сейчас разорвет от той силы, которая требовалась, чтобы не схватить меня за грудки и не вытрясти ответ немедленно.
- Начальство дало карт-бланш, - вздохнула я, и Линдсей обернулась так резко, что едва не снесла стойку с платьями. – Но прежде, чем за что-либо браться, мне нужно знать больше о Саффрон и самом Джейдене.
- Я расскажу, - с готовностью предложила Линдсей, подавшись вперед и скомкав подол домашнего платья.
Я вздохнула и вытянула из строгого пучка на макушке первую шпильку – длинную, острую и черную, в тон волосам. Прическа держалась ровно на тринадцати, и потом, после гадания, ее придется собирать заново: сила ведьмы – в ее волосах, и окружающим совершенно не обязательно знать, шарлатанка перед ними или кто-то, ради кого пару веков назад собрали бы самый роскошный костер, какой только знавал Ньямаранг.
- А это зачем? – скромно полюбопытствовала Линдсей, когда я вынула вторую шпильку – ничуть не менее убийственного вида, чем первая. – Последний бастион обороны благовоспитанной девицы?
- Эх, не застала ты времена, когда приличные дамы зажимали в зубах булавку, прежде чем въехать на поезде в тоннель, - невольно усмехнулась я, доставая третью шпильку.
Пучок ощутимо полегчал и начал потихоньку съезжать вниз с макушки.
- Ты тоже не застала, - справедливости ради заметила Линдсей, но в голосе ее звучала некоторая неуверенность – я даже обиделась немного.
Да, я старше. Но не настолько же!
- Ты тоже распусти волосы, - решилась я.
Линдсей пожала плечами и потянула за ленту. Короткая толстая коса легко распалась на отдельные пряди, светлые, как вычесанный лен. Я одобрительно улыбнулась и, вынув три шпильки разом, потянулась к своей сумочке. Пучок съехал на уровень плеч, несколько уменьшившись в объеме и болезненно натянув кожу головы. Я поморщилась и левой рукой нащупала еще две шпильки, не отрываясь от археологических раскопок в карманах сумочки.
Мешочек с глифами. Простенький белый платок с монограммой – даже не инициалы, а упрощенный логотип мастерской. Проволочная заготовка, после падения на пирс вовсе ни на что не похожая, но все еще помнящая руку мастера.
И две маленькие бутылочки с густой белесой жидкостью.
- А это что? – опасливо уточнила Линдсей, когда я взболтала обе и, задумчиво изучив бутылочки на просвет, протянула одну ей.
- Пульке, - честно ответила я и вытащила из прически последние шпильки.
Линдсей тихо ахнула. А я только с облегчением вздохнула и помотала головой, помогая волосам скорее вернуться в естественное состояние. Жесткие и тяжелые, они быстро выпрямлялись. Не прошло и пары минут, как легкая волнистость, оставшаяся после тугого пучка, разгладилась, и стало видно, что волосы совсем немного не достают до колен.
Я дернула себя за прядку – проволока, да и только – и залпом опустошила бутылочку. Во рту остался кисло-сладкий дрожжевой привкус – я поморщилась, но запивать не стала, и Линдсей, до того завороженно смотревшая на отражение моей спины в зеркале, опасливо покрутила в руках свою порцию.
- Это вино из почек агавы, - пояснила я и потянулась за мешочком с глифами. – Чтобы приготовить пульке, из агавы высасывают все соки, и растение погибает. Для кого-то это может ничего не значить… - я заткнула пробку и хозяйственно прибрала пустой флакон обратно в сумочку. – Но мы собираемся говорить с мертвыми и о мертвых, и нам нужна ниточка к потустороннему миру. И как по мне, уж лучше ее даст агава, чем кто-нибудь другой.
Линдсей нервно сглотнула и принюхалась к бутылочке, не проявляя особого желания приобщаться к потустороннему через алкоголь – пусть и совсем слабенький. Я вздохнула и, отведя взгляд, заговорила.
…моя мама в молодости была рыжей. Она пекла песочное печенье, делала сладкие леденцы и варила умопомрачительное гамбо, а уж с рыбой вытворяла такое, что иной морской окунь сам норовил запрыгнуть к ней в руки, чтобы обрести шикарное посмертие с ароматом лимона и розмарина. Мама гадала на ракушках и бусинках, на чаинках и кофейной гуще. Она знала, как сделать простейшие фейерверки из подручных средств и какой отвар лучше всего поможет простывшему ребенку быстро встать на ноги.
А вот ее старшая дочь, как показала практика, способна только на кривые бутерброды и подгоревшую яичницу. Что поделать, даже если ведовство – фамильное ремесло, дар у каждой из нас проявлялся по-своему, зачастую – самым неожиданным образом.
Прабабушка плела цветочные венки, делала травяные амулеты и виртуозно составляла парфюмерные композиции. Бабушка делала кошмарно вонючие, но удивительно действенные мази. Мама творила чудеса, не выходя с кухни. А я…
Я вздохнула и принялась доставать из сумочки разномастные пузырьки, флаконы и бутылочки.
Белесые. Янтарно-золотистые. Совершенно прозрачные и иссиня-черные. Насыщенного коньячного оттенка и чуть зеленоватые.
- Среди ведьм нет никого, кто не умел бы работать руками, - сказала я. – Наш дар – специфическая штука. Он не терпит лентяек и неумех, и алчных тоже не жалует. Ведьмы видят, слышат и знают больше, чем нормальные люди; это частенько мешает проникнуться симпатией к роду человеческому, но… мы живем на чужой милости. Если в окрестностях не найдется никого, кто был бы благодарен ведьме настолько, чтобы поделиться – едой, дровами, одеждой, неважно – или просто помочь с работой по дому, ведьма не выживет. Дар лишает иллюзий, но не позволяет озлобиться, заставляет работать и искать в себе скрытые таланты. Но мой, как выяснилось, - я хмыкнула и дополнила алкогольный ряд изящной стеклянной колбой с красной бузинной самбукой, - полностью исключает возможность построить доверительные отношения с детьми и беременными женщинами. У меня в руках все начинает бродить. Наверное, это потому, что я – первая черноволосая ведьма из семьи Блайт, и я ближе к смерти и разложению, чем кто бы то ни было. Маме и бабушке, чтобы пообщаться с призраком, понадобилось бы проводить целый ритуал с парой зеркал и свечкой. А мне хватит пары глотков пульке… впрочем, если бы я была знакома с Саффрон лично, и того бы не потребовалось.
Линдсей слушала завороженно, подавшись вперед и, кажется, позабыв и о волосах, и о том, что уж ей-то точно не обойтись без пульке (и хорошо еще, если хватит пары глотков и не придется бежать к Сирилу в погреб). А мне отчего-то подумалось, что из уж нее-то наверняка получилась бы превосходная ведьма – светлая, неравнодушная и справедливая, сосредоточенная на своем деле и своем даре.
Было что-то категорически неправильное в том, что из нас двоих дар был у меня. А ведь я не стала бы переживать из-за самоубийства Саффрон, если бы не папин приказ…
- Пей, - вздохнула я и распустила горловину гадального мешочка. – Рассказывай. И задавай вопросы.
Семья Саффрон перебралась в Ньямаранг после того, как потеряла в колониальных войнах всю старшую ветвь. Младший брат покойного баронета оказался не готов к свалившейся на него ответственности и в рекордные сроки просадил остатки фамильного состояния на выпивку и опиум, оставив после себя заложенное поместье и дочь. На этом история древнего семейства могла бесславно закончиться, но юную наследницу выручил титул, позволивший выйти замуж за успешного торговца шелком. Получив в распоряжение солидный кусок земли в сердце жаркого Ньямаранга и феерические долги, Каллум Кроуфорд развернулся в полную мощь и постепенно, шаг за шагом, подмял под себя практически всю торговлю слоновой костью в колониях. Леди Саффрон Кроуфорд родилась, когда ее отца уже прозвали «костяным королем», и росла маленькой принцессой – единственной, обожаемой и лелеемой. Ей позволялось многое из того, что настоящий аристократ счел бы совершенно неуместным: леди умела стрелять, выезжала на экспедиции в дикие джунгли и даже участвовала в скачках – словом, занималась ровно тем, что леди Линдсей запрещали безоговорочно и безапеляционно. Разумеется, категорическое неодобрение со стороны родителей только подстегнуло интерес, и девушки быстро подружились, а потом открыли для себя общее увлечение: кинематограф.
Но если Линдсей, воспитанная в вайтонских традициях сдержанности и умеренности, к фильмам относилась с ровным любопытством, то порывистая и раскованная Саффрон с головой окунулась в волшебный мир по ту сторону экрана. Кинематограф превратился в ее страсть, а когда на горизонте зажглась звезда Натана Райта, наследница Кроуфордов, по мнению высшего света, вовсе потеряла голову.
Бровь я не опустила, но мысленно поставила отделу подготовки минус два по десятибалльной шкале. Как это они прозевали столь наблюдательный объект в подотчетном доме?! Понадеялись, что давнего маминого знакомства с леди Изабель хватит, чтобы ко мне сразу отнеслись как к своей?..
Ладно, справедливости ради, то, что мама долгое время жила рядом с Мангроув-парком и гадала для будущей супруги губернатора, тоже здорово помогло делу. По крайней мере, пока она управляет особняком, меня никто не уволит без согласования с папой, но халатной подготовки это никак не извиняет!
- Очевидно, что у тебя гораздо лучше получится найти общий язык с Джейденом, - не сдавалась Линдсей, и не подозревая, что ее излишняя сметливость могла стоить кое-кому работы в Тайной Палате. – А я могу ненароком сказать что-нибудь не то или чем-то выдать свои подозрения...
И не поспоришь ведь.
- Пара вечеров, - мягко попросила она. – Просто присмотрись к нему. Не обязательно беседовать по душам, чтобы заприметить главное.
Тут я бы поспорила. Но не с ней, пожалуй.
- Тебе самой любопытно! – не выдержав моего выразительного молчания, заявила Линдсей обвиняющим тоном.
С этим я тоже не стала спорить.
- И ты наверняка стащила что-то у него из чемодана, - непреклонно заметила она.
- Намерены шантажировать меня этим, миледи? - всё-таки не стерпела я.
- Если придётся. - Линдсей обернулась. – Но вместо этого я предпочла бы присутствовать на гадании и знать, что происходит в мастерской моего будущего мужа.
Пожалуй, я начинала догадываться, как ей удалось уболтать мистера Хайнса держать ее в курсе расследования – даром что фактически это было бы должностным преступлением.
- Я выслушаю его, - твёрдым голосом пообещала я, - и попрошу время на раздумья.
"Но прежде доложусь папе, и пусть у него голова болит – на то он и куратор операции", - так и не договорила я.
Линдсей одобрительно кивнула:
- Разумеется. Даме не подобает отвечать согласием, не обдумав предложение как следует.
Я только укоризненно покачала головой.
Разбойница и интриганка. Я заранее посочувствовала её будущему мужу, но потом вспомнила, кто им будет – и сопереживание быстро переродилось в самое обычное злорадство. Но столь вульгарное и подлое поведение приличной даме не подобало и подавно, а потому о своих мыслях пришлось промолчать, взамен скромно попросив разрешения воспользоваться телефоном в кабинете Линдсей.
Открывшееся направление работы с Джейденом обрадовало папу как куратора операции и вызвало бурный протест – как у отца. Будь его воля, он бы попросту заменил меня кем-то и выдохнул с облегчением, но больше таких дылд в Тайной Палате не водилось. Агентам под прикрытием полагалось быть незаметными и не запоминающимися; строго говоря, если бы не мои "особые таланты" и гадальные глифы, я бы вовсе не попала на службу.
Упускать шанс папа не имел права.
- И что тебе мешало догадаться, что я скажу, и просто промолчать о таких-то перспективах? – проворчал он и страдальчески вздохнул в трубку. – Соглашайся. Насколько мне известно, все его прежние натурщицы вполне довольны сотрудничеством. Но это так себе показатель среди богемной молодежи, так что держи его в рамках, ладно? Хорошие отношения с Эвансами и Кроуфордами на этом этапе важнее, чем откровенность Старра. Он ведь может действительно оказаться ни при чем.
- Не похоже, - искренне сказала я. – Он какой-то... слишком простой. Ни манер, ни обхождения, говорит в лоб и не задумывается о подтексте. Как по мне, переигрывает... - я осеклась: в трубке раздались какие-то странные придушенные звуки.
Ну да, на посту господину заместителю гнусно ржать не полагалось. Даже над дочерью.
- Что?
- Ты только что проиллюстрировала общую проблему агентов под прикрытием и ведьм, - успокоившись и отдышавшись, торжественно сообщил мне папа. – Вы настолько привыкаете носить маски и играть роли, что и мысли не допускаете о том, что кто-то может обходиться и без них.
- Почему? Я вполне допускаю, что люди без второго дна существуют, - возразила я, - просто они, как правило, пешком под стол ходят, а не управляют мастерскими и не задают веяния моды.
А папа наглядно продемонстрировал, что отличает заслуженного чинушу от мужчины, много лет прожившего бок о бок с ведьмой: он попросту не стал спорить и коварно посоветовал:
- Вот и относись к нему так, словно он пешком под стол ходит. Время покажет, кто из нас прав.
Я пренебрежительно фыркнула, но трубку положила с неприятным чувством, что это буду вовсе не я.
Линдсей, вопреки ожиданиям, обнаружилась вовсе не у дверей кабинета, а в гардеробной, где она с недовольным видом перебирала вечерние платья, прикладывая к себе то одно, то другое. Мне на ее месте точно не хватило бы выдержки, чтобы не подслушать разговор. Но на то Линдсей и леди – а мое повышенное любопытство, как ни крути, было профессиональной чертой, и сейчас оно никак не давало мне покоя.
- Как думаешь? – Линдсей повернулась к зеркалам, приложив к себе атласное черное платье с вырезом-лодочкой и пышной юбкой длиной чуть ниже колена. – Если волосы завить и собрать «ракушкой», а на шею надеть нитку жемчуга?
Приличной компаньонке и воспитанной камеристке полагалось немедля согласиться. С точки зрения этикета, наряд был подобран идеально: черный цвет и скромный крой подчеркнут уважение к покойной подруге, едва приоткрытые ключицы намекнут на скорое завершение периода траура, жемчуг оттенит фарфорово-светлую кожу, а высокая прическа привлечет внимание к изящной линии шеи. Но…
В леди Линдсей не было никаких ярких красок, выразительных черт и акцентов. Светлые волосы, светлая кожа, светлые брови, серо-голубые глаза – надень на нее это безупречное платье, и на контрасте с атласом лицо превратится в белое пятно.
- Черный – не твой цвет, - честно ответила я.
Линдсей снова взглянула в зеркало. Повернула голову, позволив короткой толстой косе сползти с плеча на черный атлас.
- Кто бы говорил, - пробурчала она и вернула платье на вешалку.
Я позволила себе улыбнуться. Получилось невесело и кривовато. Даром что смуглая кожа делала любую улыбку светлее и выразительней.
Черный был не просто моим цветом – моей сутью, пусть леди Линдсей пока этого и не видела.
- Начальство еще раздумывает? – спросила она так сдержанно, что, казалось, ее сейчас разорвет от той силы, которая требовалась, чтобы не схватить меня за грудки и не вытрясти ответ немедленно.
- Начальство дало карт-бланш, - вздохнула я, и Линдсей обернулась так резко, что едва не снесла стойку с платьями. – Но прежде, чем за что-либо браться, мне нужно знать больше о Саффрон и самом Джейдене.
- Я расскажу, - с готовностью предложила Линдсей, подавшись вперед и скомкав подол домашнего платья.
Я вздохнула и вытянула из строгого пучка на макушке первую шпильку – длинную, острую и черную, в тон волосам. Прическа держалась ровно на тринадцати, и потом, после гадания, ее придется собирать заново: сила ведьмы – в ее волосах, и окружающим совершенно не обязательно знать, шарлатанка перед ними или кто-то, ради кого пару веков назад собрали бы самый роскошный костер, какой только знавал Ньямаранг.
- А это зачем? – скромно полюбопытствовала Линдсей, когда я вынула вторую шпильку – ничуть не менее убийственного вида, чем первая. – Последний бастион обороны благовоспитанной девицы?
- Эх, не застала ты времена, когда приличные дамы зажимали в зубах булавку, прежде чем въехать на поезде в тоннель, - невольно усмехнулась я, доставая третью шпильку.
Пучок ощутимо полегчал и начал потихоньку съезжать вниз с макушки.
- Ты тоже не застала, - справедливости ради заметила Линдсей, но в голосе ее звучала некоторая неуверенность – я даже обиделась немного.
Да, я старше. Но не настолько же!
- Ты тоже распусти волосы, - решилась я.
Линдсей пожала плечами и потянула за ленту. Короткая толстая коса легко распалась на отдельные пряди, светлые, как вычесанный лен. Я одобрительно улыбнулась и, вынув три шпильки разом, потянулась к своей сумочке. Пучок съехал на уровень плеч, несколько уменьшившись в объеме и болезненно натянув кожу головы. Я поморщилась и левой рукой нащупала еще две шпильки, не отрываясь от археологических раскопок в карманах сумочки.
Мешочек с глифами. Простенький белый платок с монограммой – даже не инициалы, а упрощенный логотип мастерской. Проволочная заготовка, после падения на пирс вовсе ни на что не похожая, но все еще помнящая руку мастера.
И две маленькие бутылочки с густой белесой жидкостью.
- А это что? – опасливо уточнила Линдсей, когда я взболтала обе и, задумчиво изучив бутылочки на просвет, протянула одну ей.
- Пульке, - честно ответила я и вытащила из прически последние шпильки.
Линдсей тихо ахнула. А я только с облегчением вздохнула и помотала головой, помогая волосам скорее вернуться в естественное состояние. Жесткие и тяжелые, они быстро выпрямлялись. Не прошло и пары минут, как легкая волнистость, оставшаяся после тугого пучка, разгладилась, и стало видно, что волосы совсем немного не достают до колен.
Я дернула себя за прядку – проволока, да и только – и залпом опустошила бутылочку. Во рту остался кисло-сладкий дрожжевой привкус – я поморщилась, но запивать не стала, и Линдсей, до того завороженно смотревшая на отражение моей спины в зеркале, опасливо покрутила в руках свою порцию.
- Это вино из почек агавы, - пояснила я и потянулась за мешочком с глифами. – Чтобы приготовить пульке, из агавы высасывают все соки, и растение погибает. Для кого-то это может ничего не значить… - я заткнула пробку и хозяйственно прибрала пустой флакон обратно в сумочку. – Но мы собираемся говорить с мертвыми и о мертвых, и нам нужна ниточка к потустороннему миру. И как по мне, уж лучше ее даст агава, чем кто-нибудь другой.
Линдсей нервно сглотнула и принюхалась к бутылочке, не проявляя особого желания приобщаться к потустороннему через алкоголь – пусть и совсем слабенький. Я вздохнула и, отведя взгляд, заговорила.
…моя мама в молодости была рыжей. Она пекла песочное печенье, делала сладкие леденцы и варила умопомрачительное гамбо, а уж с рыбой вытворяла такое, что иной морской окунь сам норовил запрыгнуть к ней в руки, чтобы обрести шикарное посмертие с ароматом лимона и розмарина. Мама гадала на ракушках и бусинках, на чаинках и кофейной гуще. Она знала, как сделать простейшие фейерверки из подручных средств и какой отвар лучше всего поможет простывшему ребенку быстро встать на ноги.
А вот ее старшая дочь, как показала практика, способна только на кривые бутерброды и подгоревшую яичницу. Что поделать, даже если ведовство – фамильное ремесло, дар у каждой из нас проявлялся по-своему, зачастую – самым неожиданным образом.
Прабабушка плела цветочные венки, делала травяные амулеты и виртуозно составляла парфюмерные композиции. Бабушка делала кошмарно вонючие, но удивительно действенные мази. Мама творила чудеса, не выходя с кухни. А я…
Я вздохнула и принялась доставать из сумочки разномастные пузырьки, флаконы и бутылочки.
Белесые. Янтарно-золотистые. Совершенно прозрачные и иссиня-черные. Насыщенного коньячного оттенка и чуть зеленоватые.
- Среди ведьм нет никого, кто не умел бы работать руками, - сказала я. – Наш дар – специфическая штука. Он не терпит лентяек и неумех, и алчных тоже не жалует. Ведьмы видят, слышат и знают больше, чем нормальные люди; это частенько мешает проникнуться симпатией к роду человеческому, но… мы живем на чужой милости. Если в окрестностях не найдется никого, кто был бы благодарен ведьме настолько, чтобы поделиться – едой, дровами, одеждой, неважно – или просто помочь с работой по дому, ведьма не выживет. Дар лишает иллюзий, но не позволяет озлобиться, заставляет работать и искать в себе скрытые таланты. Но мой, как выяснилось, - я хмыкнула и дополнила алкогольный ряд изящной стеклянной колбой с красной бузинной самбукой, - полностью исключает возможность построить доверительные отношения с детьми и беременными женщинами. У меня в руках все начинает бродить. Наверное, это потому, что я – первая черноволосая ведьма из семьи Блайт, и я ближе к смерти и разложению, чем кто бы то ни было. Маме и бабушке, чтобы пообщаться с призраком, понадобилось бы проводить целый ритуал с парой зеркал и свечкой. А мне хватит пары глотков пульке… впрочем, если бы я была знакома с Саффрон лично, и того бы не потребовалось.
Линдсей слушала завороженно, подавшись вперед и, кажется, позабыв и о волосах, и о том, что уж ей-то точно не обойтись без пульке (и хорошо еще, если хватит пары глотков и не придется бежать к Сирилу в погреб). А мне отчего-то подумалось, что из уж нее-то наверняка получилась бы превосходная ведьма – светлая, неравнодушная и справедливая, сосредоточенная на своем деле и своем даре.
Было что-то категорически неправильное в том, что из нас двоих дар был у меня. А ведь я не стала бы переживать из-за самоубийства Саффрон, если бы не папин приказ…
- Пей, - вздохнула я и распустила горловину гадального мешочка. – Рассказывай. И задавай вопросы.
Семья Саффрон перебралась в Ньямаранг после того, как потеряла в колониальных войнах всю старшую ветвь. Младший брат покойного баронета оказался не готов к свалившейся на него ответственности и в рекордные сроки просадил остатки фамильного состояния на выпивку и опиум, оставив после себя заложенное поместье и дочь. На этом история древнего семейства могла бесславно закончиться, но юную наследницу выручил титул, позволивший выйти замуж за успешного торговца шелком. Получив в распоряжение солидный кусок земли в сердце жаркого Ньямаранга и феерические долги, Каллум Кроуфорд развернулся в полную мощь и постепенно, шаг за шагом, подмял под себя практически всю торговлю слоновой костью в колониях. Леди Саффрон Кроуфорд родилась, когда ее отца уже прозвали «костяным королем», и росла маленькой принцессой – единственной, обожаемой и лелеемой. Ей позволялось многое из того, что настоящий аристократ счел бы совершенно неуместным: леди умела стрелять, выезжала на экспедиции в дикие джунгли и даже участвовала в скачках – словом, занималась ровно тем, что леди Линдсей запрещали безоговорочно и безапеляционно. Разумеется, категорическое неодобрение со стороны родителей только подстегнуло интерес, и девушки быстро подружились, а потом открыли для себя общее увлечение: кинематограф.
Но если Линдсей, воспитанная в вайтонских традициях сдержанности и умеренности, к фильмам относилась с ровным любопытством, то порывистая и раскованная Саффрон с головой окунулась в волшебный мир по ту сторону экрана. Кинематограф превратился в ее страсть, а когда на горизонте зажглась звезда Натана Райта, наследница Кроуфордов, по мнению высшего света, вовсе потеряла голову.
