(2) — не могу удержаться и не рассказать вам (может, вы и знаете?) о том, что, хотя для нашего уха имя «Шляпник» героя «Алисы в стране чудес» куда благозвучней (и, конечно, больше подходит харизматичному Джонни Деппу из фильма Тима Бертона), однако перевод «Болванщик» куда точней. В 19 веке при изготовлении шляп использовали пары ртути, поэтому шляпных дел мастера (hatters) были вечно не в себе. Даже была поговорка «Безумен, как шляпник», да и само слово hatter вызывает мощную ассоциацию с человеком «не в своем уме». У русского слова «шляпник» такой коннотации нет, зато она есть у «болванщика», однокоренного не только с «болванкой», но и с «болваном».
Глава восьмая
Настоящая Гермиона устало прислонилась к иллюзорной, но, наверное, шершавой кремово-белой стене, пытаясь сосредоточиться на тактильных ощущениях, негромко вздохнула и сумела перевести взгляд на саму себя, спящую на узкой кровати. Вырваться из воспоминаний о мутных снах в этот, относительно реальный, мир было непросто, но она справилась. Гермиона-из-воспоминаний лежала на боку, крепко и даже как будто отчаянно обхватив руками тонкую подушку. Она не разделась до конца, и из-под лёгкого одеяла, чуть сползшего с плеч, виднелась белая футболка.
Та Гермиона спала крепко, но это был нездоровый сон, тот, от которого просыпаются разбитыми и уставшими, как будто и не спали вовсе. Собственно, такой она и проснётся через несколько часов — воспоминание было свежим, и Гермионе, в сущности, не требовалось пересматривать его, в отличие от многих других.
Её память, как оказалось, хранила сотни мельчайших подробностей о каждой встрече с человеком-василиском Майкрофтом Холмсом, начиная с самой первой, когда Гермиона (Мерлин, тощая растрёпанная девчонка, не умеющая ходить на каблуках) пыталась шантажировать его жизнью и благополучием брата. Майкрофт тогда продемонстрировал просто ошеломляющую выдержку. Возможно, он был слишком взволнован пропажей Шерлока, возможно, ещё не набрался опыта ведения политических игр — во всяком случае, он не вколол ей какого-нибудь транквилизатора и не отволок на допрос, а был почти по-джентльменски вежлив.
Трижды Гермиона пересматривала воспоминание, связанное с одним из самых страшных моментов её жизни — со смертью Рона. Тогда она пришла к Холмсу с деловым разговором, а в итоге напилась и отключилась в кресле. Как она ни всматривалась в тёмную пелену, она не сумела разглядеть, кто же тогда забрал у неё волшебную палочку из рук и укрыл пледом.
Худшим из воспоминаний стало то, после которого Гермиона решила перестать лечить нервы огневиски — в котором она выпила столько, что Майкрофт был вынужден везти её домой. В тот момент ей, в сущности, было всё равно — разве что мучило чувство стыда за потерянную репутацию. Иначе она, конечно, спросила бы себя: почему Майкрофт поехал сам? Почему не послал водителя или одного из своих безмолвных и безликих, почти как невыразимцы, агентов? Не то, чтобы она сумела тогда дать ответ на этот вопрос, но, может, хотя бы задалась им?
А теперь она стояла здесь, в этой якобы гостевой спальне, куда её отправил Майкрофт после смерти Джейн. Если бы не усталость, она сразу узнала бы эту комнату — и узкую кровать, и платяной шкаф, и даже нелепейшую подборку книг на полке.
Призрачная Гермиона нахмурилась и крепче вцепилась в подушку, а реальная подошла к полкам и коснулась пальцами потрепанного Диккенса. Пальцы прошли сквозь книгу, ухватив лишь воздух, но она помнила «Оливера Твиста» едва ли не наизусть, так что едва ли нашла бы в книге что-то новое. Майкрофт был не из тех людей, которые делают на полях пометки. И не из тех, которые читают Диккенса. Невозможно было представить себе его сидящим в кресле, положившим на американский манер ноги на журнальный столик и листающим художественный роман.
И всё-таки он держал его здесь, как и несколько томиков античной поэзии. Гермиона слабо улыбнулась. Она могла сразу догадаться, что никакой гостевой комнаты в этом доме нет. Майкрофт не любил людей, отгораживался от них толстыми стенами кабинета, секретарями и агентами, мобильным телефоном, громадным письменным столом и рептилоидным взглядом — ради кого он стал бы заводить гостевую спальню, да ещё и с расстеленной кроватью и книжной полкой? Может, для Шерлока? Но он уже почти год как в бегах. Да и вряд ли для него имелась здесь спальня — почему-то Гермиона не сомневалась в том, что Майкрофт скорее отвезёт брата к тому домой, на Бейкер-стрит, и там будет сидеть у его постели, нежели пустит к себе, в свою крепость.
«Меня он тоже мог отвезти домой», — спокойно подумала Гермиона. Разумеется, мог, однако не сделал этого из каких-то своих побуждений.
— Мерлин, — пробормотала она вслух, — Грейнджер, перестала бы ты нести чушь.
Почему-то её внутренне «я» на обращение «Эй, ты, Грейнджер» реагировало куда лучше, чем на ласковое «Гермиона, дорогая», вот и сейчас послушно убрало в сторону все иносказания и расплывчатые формулировки. В конце концов, это было очень просто — сказать самой себе, что Майкрофт Холмс… заботился о ней.
Гермиона застонала и пожелала прижаться лбом к стене или к прохладному окну, чтобы остудить бушующий в голове пожар. Эта мысль: «Майкрофт Холмс заботится обо мне», — полыхала, воспламеняя все прочие мысли и воспоминания, окрашивая мир перед глазами в ало-оранжевый с чёрными прожилками цвет.
Вынырнув из Омута памяти, Гермиона бессильно упала на колени и спрятала лицо в ладонях. Мерлин, ей было стыдно от этой мысли, как будто в ней содержалось что-то неприличное. На самом деле, так и было — даже допустить в Майкрофте что-то похожее на человеческие чувства казалось неприличным, а признать, что эти чувства направлены на неё саму — немыслимо! Нелепо!
Гарри всё угадал быстрее и точнее, с первого же взгляда, с первой же встречи с Майкрофтом. Носорогоподобный, нечуткий Гарри понял это раньше неё, менталиста со стажем, человека, для которого все порывы человеческой души должны быть понятны и очевидны.
Гермионе очень хотелось вскочить сейчас, аппарировать к Майкрофту в кабинет и накричать на него, обвинить его… в чём? Она, пожалуй, не могла этого сформулировать, но обвинение вертелось на языке и сорвалось бы, как только представилась бы возможность.
«Как вы смели?», — начиналось оно, но чем его закончить, Гермиона не знала. Все варианты звучали одинаково глупо и жалко. «Как вы смели заботиться обо мне?» «Как вы смели влюб…», — нет, даже в мыслях она не могла этого произнести. «Как вы смели испытать ко мне романтические чувства?» — на этом Гермиона сложилась пополам и засмеялась: громко, надрывно и однозначно нездорово. Мерлин, как ей только в голову пришла эта формулировка? Из каких глубин подсознания? Из каких недочитанных в детстве романов она её выкопала?
Не было сомнений в том, что Майкрофт в ответ смерит её своим обычным взглядом и спросит что-то вроде: «Вы пьяны?» Хотя нет, не спросит. Ему хватит ледяного взгляда и приподнятой брови, и Гермиона сама аппарирует прочь вместе со всеми своими дурацкими обвинениями.
Она не знала, сколько времени просидела на полу, обхватив себя за плечи и всхлипывая то и дело, но в конце концов колени затекли, и она заставила себя встать и отправиться в ванную. Из зеркала на неё глянуло чудовище, но Гермиона не стала уделять ему внимания, а просто пустила холодную воду и как следует умылась, так, что кожу начало пощипывать.
Стало легче, во всяком случае, никуда бежать и никого обвинять уже не хотелось. Гермиона бросила короткий взгляд на отражение — там по-прежнему было чудовище, но уже менее страшное. Журчание воды успокаивало, и Гермиона вслушивалась в него почти минуту, прежде чем завернуть кран и вернуться в гостиную.
Омут памяти стоял на столе и казался свидетелем преступления. Или уликой. Гермиона аккуратно вернула воспоминания себе, а Омут — на место, в шкаф, и решительно села за стол. Идея разобраться в себе и своих проблемах её уже не слишком привлекала, а думать о Майкрофте было тошно, поэтому она подвинула к себе папку с материалами об обскурах и принялась за уже сотню раз перечитанную главу из «Фантастических тварей и мест их обитания» Скамандера — самое полное описание явления обскура из существующих в британской научной школе.
Хотя текст был знаком, буквы не желали складываться в слова. Смысл ускользал. Джейн уже не было, а значит, некуда было торопиться с исследованием. Обскуры — явление действительно редкое, хвала Мерлину и всем богам. Она могла хоть двадцать лет выводить новые теории, строить предположения, писать научные работы — от этого не зависела ничья жизнь. Уже нет.
Но если когда-нибудь ей вновь доведётся встретить обскура — она должна знать, как его спасти. Потому что вторую Джейн она не переживёт. Значит, нужно было работать — несмотря ни на что.
Гермиона никогда не получила бы не то, что научной степени, даже бакалаврского диплома, если бы не умела отключаться от посторонних мыслей и эмоций. Когда она писала первые статьи, ей от тоски выть и на стены лезть хотелось, однако же она стискивала зубы, глотала слёзы, сгрызала до мяса ногти, но продолжала перерывать горы книг и выполнять свою работу.
Сейчас было проще, её душило не глухое отчаянье, а просто раздражение, и спустя несколько минут она сумела его побороть. Текст обрёл смысл, Гермиона подчеркнула ещё несколько предложений и подвинула к себе стопку книг, которую ей подготовили архивариусы Отдела тайн — всё, где так или иначе упоминались обскуры, обскури или обскурусы. С первыми двумя томами Гермиона разделалась быстро — это были старые справочники по магическим аномалиям, и нужной информации было всего несколько абзацев в каждой. И хотя одна из книг была написана на староанглийском, это не составило значительного труда: в определённый момент Гермиона поставила перед собой цель научиться понимать Шекспира целиком без адаптаций и сносок, и успешно её достигла, так что слог и лексика образца тысяча пятьсот девяносто второго года не могли её напугать.
Зато разбор третьей книги в стопке — с перспективным названием «Магия: сущность или энергия?» — отнял добрых четыре часа. Гермиона свободно читала на французском, но здесь столкнулась с очень тяжёлым, громоздким слогом, отдалённо напоминавшим слог Николаса Фламеля, и едва пробралась сквозь него, зато подготовленный для конспекта свиток пергамента покрылся короткими заметками и выписками.
О самих обскурах автор писал преступно мало, зато привёл обширное исследование того, как магия влияет на сознание носителя. Не реализуясь в заклинаниях и стихийных выбросах, она накапливается, давит на психику. Рибо подробно и дотошно расписывал, как, не высвобождаясь, магия начинает изменять носителя, искажает его память, сбивает физиологические процессы.
«Я знал мальчика, который отказывался колдовать, — писал автор (в вольном переводе на английский), — но сила его не вырывалась из тела, как у обскури, а сохранялась внутри. Этот мальчик поразил меня тем, что совершенно не чувствовал боли и даже не осознавал её, однако его разум был способен фиксировать наличие телесных повреждений».
Гермиона подчеркнула жирной линией: «… не вырывалась из тела», — и закусила кончик пера. Похожая формулировка была в переведённом корейском трактате о запертой магии. Может, где-то совсем рядом и крылась разгадка? Обскуры не справляются с магией, и она вырывается из их тела. А если помочь ребёнку расслабиться и не сопротивляться? Потечёт ли магия по сосудам, как кровь? Пусть такой ребёнок и не сможет полноценно колдовать, но он хотя бы будет жив.
В любом случае, кажется всё упиралось в принятие, то есть в основную проблему обскуров. Нужно было заставить ребёнка, отрицающего всё магическое, принять магию в том или ином виде.
«Как будто это так легко — принять то, о чём не хочешь даже думать?», — едко спросила Гермиона у самой себя и поёжилась, но попыталась возразить: «Я и принимаю», — однако отлично знала, что это наглая и неприкрытая ложь.
Даже она, взрослый человек опытный менталист, не могла принять того, что её пугало. Детям, теоретически, это должно быть проще, но на деле… Как им сделать это, где найти сил? Гермиона раздраженно захлопнула книгу и отложила в сторону пергамент, тут же свернувшийся в свиток.
По всему выходило, что требуется не ментальное влияние и не психологическая поддержка — этого не хватит. Сознание человека обладает отличными защитными механизмами и не подпускает то, что может его ранить. Если ломать эту защиту, то можно нанести непоправимый урон, в сравнении с которым смерть будет благом.
Гермиона прикрыла уставшие от непрерывного чтения глаза, потёрла веки, под которыми, кажется, набился песок, и пробормотала: «Это невозможно».
Наверное, кто-то другой получит Геттингенскую премию по менталистике в следующем году и кто-то другой сможет с гордостью сказать самому себе и всему миру: «Я спас обскуров». И этот другой посмотрит в глаза ребёнку, еще недавно обречённому, у которого теперь впереди вся жизнь.
Это будет не она, потому что, в сущности, как она может вылечить других, если сама — больна и разломана на кусочки?
Будь она не одна, сейчас встала бы из-за стола и ушла бы в спальню, где оказалась бы в надёжных, сильных объятиях человека, который шепнул бы ей: «Ты со всем справишься». Была у неё давным-давно такая фантазия: воображать в те минуты, когда особенно тяжело и страшно, что некто обнимает её сзади за плечи. Так делал папа — много лет назад. Когда Гермиона шла в первый класс, одновременно мечтая о новых знаниях и отчаянно боясь новых людей, папа просто встал у неё за спиной, положил ей на плечо свою небольшую, но крепкую ладонь, и сказал: «Не бойся, я рядом». И то же самое он повторил, провожая её впервые на «Хогвартс-экспресс».
Гермиона дотронулась до своего плеча и обернулась, но разумеется, комната была пуста. Ни папа, ни еще кто-нибудь не стоял позади. Впереди же был исписанный пергамент, папка с переработанными материалами и стопка непрочитанных книг, которые сейчас пугали хуже дементоров, потому что сулили неудачи, разочарование и отчаянье.
Корешки книг скалились золотыми зубами. Гермиона вытащила из стопки одну, написанную арабской вязью, и поморщилась. Эта книга была как насмешка: лежала здесь, ухмылялась, кричала о том, что хранит в себе ответы на все нужные вопросы, но не желала быть прочитанной.
В Отделе тайн, разумеется, работали переводчики-полиглоты, а также специалисты по редким и мертвым языкам, а недавно лингвистический отдел представил артефакт для письменного перевода текстов на любые языки мира. Но Гермиону злило именно то, что она сама не может прочесть этой книги.
Она встала из-за стола, трансфигурировала домашнюю одежду в деловой костюм, схватила книгу и резко крутанулась на месте, возникая с негромким хлопком в самом тёмном углу кабинета на Уайт-холл.
Майкрофт если и был удивлён, то не показал этого — словно она заранее предупредила о визите. Вежливо поднялся, сухо поприветствовал, сопроводив своё «Добрый вечер, Гермиона, чему обязан?» наклоном головы и приглашающим жестом.
