Небольшая и очень скромная комната, в которой из обстановки было всего одно кресло, низкий стол с графином воды. Три стены были обшиты деревянными панелями, а одна осталась белой: где-то в глубине памяти Гермионы шевельнулось подходящее воспоминание, но так и не всплыло на поверхность, и назначение белой стены осталось для неё загадкой.
Не говоря ни слова, Майкрофт указал на кресло, предлагая садиться, и Гермиона повиновалась, потому что очень хотела сейчас повиноваться. Было что-то жуткое, но благодатное в том, чтобы на время лишиться собственной воли и довериться чужой.
Кресло было не кожаное, как рабочие кресла Майкрофта, а с тёплым шерстяным чехлом. Гермиона села на край и обхватила себя руками за плечи. Когда-то она очень боялась показать Холмсу свою слабость, но теперь это было безразлично. Он уже знал, насколько она слабая, и новое доказательство ничего не изменит.
Гермиона не заметила, как Майкрофт вышел, но сразу почувствовала, что он вернулся — по коже пробежали мурашки. Майкрофт протянул ей стакан с мутноватой прозрачной жидкостью. Гермиона принюхалась, но не уловила даже слабого призвука алкоголя.
— Что это?
Майкрофт поджал губы, и на мгновение Гермиона подумала, что сейчас он пошутит: конечно же яд. Но вместо этого он просто отошёл к белой стене и прислонился к ней плечом, сложив руки на груди, и только оттуда ответил:
— Успокоительное. Небольшая доза, снотворного эффекта быть не должно, полагаю, что я верно определил ваш вес и рассчитал дозу.
Гермиона сглотнула и выдавила из себя неуверенное:
— Спасибо, — на самом деле, она предпочла бы сейчас напиться до потери сознания, отключиться, чтобы не думать о произошедшем, не видеть разрушенного дома номер девять, а главное, мёртвой, похожей на сломанную игрушку Джейн.
По обыкновению, Майкрофт угадал ее мысли и заметил, впрочем, без неприязни:
— Крепкий алкоголь вам противопоказан, Гермиона. Вы не умеете пить.
Вспомнилось, как он отвозил её, пьяную, домой, и стало стыдно. Но это чувство не смогло побороть той боли, которая терзала её, и быстро сошло на нет. Гермиона медленно выпила лекарство, почти не чувствуя его вкуса, как воду.
Некоторое время прошло в молчании. Успокоительное делало своё дело, постепенно страшные видения отступали, Гермиона ощущала, как выравнивается её дыхание и как на смену оцепенелому ужасу приходит томная, мягкая апатия. Но спать и правда не хотелось.
Майкрофт демонстративно посмотрел на наручные часы и заметил:
— Должно быть, вам стало лучше.
Гермиона кивнула, а потом, точно понимая, что ещё будет жалеть об этом, сказала:
— Джейн умерла у меня на руках.
Если бы ей предложили выбрать конфидента, из всего населения планеты Гермиона, в здравом уме и твёрдой памяти, ни за что на свете не сделала бы им Майкрофта Холмса. Но сейчас она не могла удержать слов, и забормотала, невнятно, тяжело:
— Она была слишком слаба после приступа, и я думала, что смогу удержать её. Еще немного, и я, наверное, нашла бы… Я видела её магию, чувствовала её, и, если бы было время, я смогла бы её успокоить, — она шумно вдохнула, хлюпая носом, — мне просто не хватило времени. Если бы я пришла к вам раньше, а не тянула бы до последнего… Я убила её.
Она собиралась пойти к Майкрофту, как только узнала об обскуре, но всё колебалась, сомневалась, чего-то ждала, надеялась, что Аврорат или невыразимцы разыщут ребёнка. Не затяни она с поисками, Джейн была бы жива.
— Её мать никогда не узнает, как потеряла ребёнка, — продолжила она тише, — ей сотрут память и внушат что-нибудь безопасное. Про автокатастрофу или несчастный случай. Или убедят, что Джейн вообще никогда не существовало.
А ещё ей не дадут похоронить дочь — тело Джейн заберут в Отдел тайн, и уже завтра невыразимцы препарируют её мозг, чтобы попытаться найти патологию, которая делает из ребёнка чудовище.
Несколько дней — вот и всё, чего не хватило Гермионе. Несколько дней промедления убили Джейн.
— Вы выбираете удобную, но непродуктивную позицию, Гермиона, — отстраненно сказал Майкрофт. — Самообвинение кажется людям очень выгодной стратегией ухода от действительности.
Гермиона закрыла глаза, стакан выпал из её ослабевших пальцев и почти бесшумно упал на мягкий ковёр.
— Вы понятия не имеете, о чём говорите, — прошептала она. — Иначе никогда не назвали бы это удобным. Вы не знаете, каково это — понимать, что твоя собственная глупость, нерасторопность, трусость, слабость привели к смерти других людей.
Она заставила себя открыть глаза и посмотрела на Майкрофта, но не увидела на его лице смятения или стыда, разумеется. Он улыбался углами губ, глядя на неё ледяными и казавшимися сейчас, в слабом боковом свете, очень светлыми глазами. Гермиона отвернулась, чтобы не видеть этой жуткой улыбки, а Майкрофт медленно произнёс:
— С вашей стороны наивно полагать, что, учитывая занимаемую мной должность, я не несу ответственности за жизни и смерти людей.
Такую ответственность Гермиона тоже знала — когда сердце сжимается при мысли о том, что где-то там, далеко, в эту самую минуту кто-то гибнет, чтобы торжествовало правое дело. Они с Гарри и Роном год прятались по лесам от Волдеморта, вслушиваясь в редкие сводки на колдорадио и пытаясь удержать в памяти многочисленные имена погибших и пропавших без вести. Это было больно, тяжело и страшно, но совсем иначе. С этим можно было жить, потому что тоску и душевную боль уменьшало осознание того, что правда победила.
— Вы хорошо знаете моего брата, — между тем, продолжил Майкрофт. Гермиона снова перевела на него взгляд, потеряв нить разговора. — Однако вам неизвестно, разумеется, что у моих родителей было трое детей.
Рот Гермионы наполнился горькой слюной. Она ещё не знала, что ей собирается сказать Майкрофт, но какая-то часть её очень хотела этого не слышать.
— Я старший, Шерлок на семь лет младше меня. И самая младшая… — на долю секунды Гермионе показалось, что Майкрофт прервёт рассказ и сменит тему, но он этого не сделал, только его губы побелели. Если бы Гермиона верила в то, что он способен испытывать человеческие чувства, она сказала бы, что эти слова причиняют ему страдания. Однако он справился с собой и заговорил снова: — Сестра. Она была другой с самого начала, и дело не только в гениальности.
— Три гения в семье? — Гермиона слабо улыбнулась, но Майкрофт, кажется, не заметил этого.
— В сравнении с ней и я, и Шерлок были полными идиотами, уверяю вас. Но она была действительно другой. Одной из вас, наверное.
Гермиона была вынуждена смотреть в холодные и пустые глаза Майкрофта, отвернуться было невозможно.
— Мы не знали ничего о магии. Но я понимал, что её способности противоестественны и опасны, поэтому пользовался своим авторитетом старшего брата, чтобы убедить её… — он почти беззвучно выдохнул, — убедить её контролировать себя, сдерживаться.
«Пожалуйста, хватит», — подумала Гермиона с отчаяньем.
— Но у неё это не получалось. Я… не следил за ней достаточно тщательно, она была достаточно самостоятельной, в отличие от Шерлока, поэтому не смог её остановить. Ей было пять, когда она убила ребёнка. Потом сожгла наш дом. И наконец…
Он всё также не отворачивался, и глаза оставались такими же пустыми.
— Где она сейчас, — спросила Гермиона, точно зная ответ. Лицо мёртвой Джейн виделось ей как наяву.
— Она мертва. И это моя вина и моя ошибка.
— Вам было одиннадцать, — едва шевеля губами, сказала Гермиона.
Он отвёл взгляд и отошел куда-то в сторону, и уже оттуда добавил:
— Очень удобно упиваться жалостью к себе и самобичеванием, но, повторюсь, непродуктивно. В этом доме есть гостевая спальня, из этой двери по лестнице, первая дверь направо. Советую вам занять её, а утром вернуться к своей работе.
Тихо стукнула дверь, Майкрофт ушёл, а Гермиона ещё долго сидела, глядя перед собой на пустую белую стену, и вдруг вспомнила, как ещё ребёнком была вместе с родителями в гостях у их знакомых, и там была оборудована отдельная комната для просмотра фильмов, напротив белой стены стоял старый кинопроектор. Она резко обернулась, но, разумеется, никакого кинопроектора не увидела — было бы глупо думать, что Майкрофт мог вечерами в одиночестве смотреть старые фильмы, сидя в кресле с шерстяным чехлом.
Как ни странно, боль в груди стала как будто чуть тише, и именно поэтому Гермиона не стала аппарировать к себе домой, а поднялась на второй этаж, открыла первую справа дверь, вошла в комнату и, не раздеваясь, упала на кровать, краем сознания отмечая, что она застелена белым чистым и даже чуть хрустящим бельем. В общем-то логично предположить, что в таком большом доме есть работники — представить себе Майкрофта, занятого приготовлением еды, не удавалось.
Бельё пахло свежестью и хвоей, и этот запах успокаивал. Подумалось, что нужно отыскать ванную или хотя бы использовать очищающее заклинание, но на это не было сил. Гермиона с трудом перевернулась на спину и уставилась в белый потолок. Скосила глаза в сторону — комната была практически безликой, в углу стоял небольшой платяной шкаф, возле него висели книжные полки, но разобрать названия на корешках не удавалось.
— Нокс, — пробормотала Гермиона, и ночник потух. Океан в её сознании мягко зашумел, волны поднимались всё выше, и вскоре все воспоминания, волнения и тревоги поглотила голубая прохладная вода.
Когда Гермиона проснулась, в незанавешенное окно уже било солнце. «Темпус» показал половину десятого, и это заставило Гермиону подскочить на месте. Несколько очищающих заклинаний, и она аппарировала ко входу в министерство, набросила на себя личину невыразимца и поспешила вниз, к себе в отдел.
Рассказывать мистеру Кто о том, что вчера произошло, оказалось на удивление не так тяжело — Гермионе всё ещё было до слёз жалко маленькую Джейн, но груз вины уже не так отчаянно придавливал её к земле. Почему-то вспомнилось, что, не возвращая Майкрофту воспоминания, она руководствовалась соображениями безопасности — только очень тяжёлая ситуация послужила причиной того, что глава Отдела тайн дал разрешение на посвящение маггла в проблемы волшебного мира и гарантировал его неприкосновенность. Таковой ситуацией стало первое нападение на жилой дом — и после этого Гермиона действовала так быстро, как могла. Недостаточно быстро, к сожалению — но на пределе возможностей.
— Досадно, — заметил мистер Кто, — и девочку жаль.
Гермиона догадывалась, что ему не жаль — мистера Кто интересовали исключительно открытия в разных областях магической науки, сострадание было ему, наверное, даже более чуждо, чем…
Она осеклась на этой мысли. По привычке она собиралась додумать: «… чем Майкрофту Холмсу», — но не сумела этого сделать. Вчера Майкрофт помог ей, по сути — спас от глубочайшего, чёрного отчаяния. Он сделал это не так, как нормальный человек — не наливал чаю, не успокаивал и не подбадривал, но Гермиона по своему опыту знала: далеко не всегда человеку требуется такой тип утешения. Майкрофт дал ей именно то, что было необходимо: поддержку. Ощущение того, что она не одна. Возможно, у него для этого были свои мотивы и причины, но это не имело значения.
— Мисс Ата? — позвал её мистер Кто, и она, услышав свой псевдоним, очнулась от размышлений и переспросила:
— Да?
— Я сказал, отдохните до понедельника.
Гермиона поблагодарила его и вышла из кабинета, почти неприязненно посмотрев на синюю дверь — она давно жалела о выбранном имени, но менять его было поздно. Мистер Кто несколько раз назвал её «мисс без имени», прежде чем она в раздражении выдохнула: «Ата». Ей тогда хотелось наказать себя побольней за всё совершённое, и назваться именем богини глупости, помутнённого разума и безрассудства показалось… подходящим. Едва произнеся это имя, она пожалела о нём, но было поздно. Мистер Кто и не подумал её отговаривать, только равнодушно пожал плечами и сказал: «Ата, значит Ата. Добро пожаловать в Отдел тайн».
Гермиона аппарировала к себе домой — в лондонскую квартиру. Домик в Дувре она продала — он уже не был надёжной крепостью, не дарил ощущение безопасности, а потому не был нужен. Удивительно, но, собирая вещи, она не чувствовала ни малейшего сожаления, наоборот, и стены, и мебель, и вид из окна на старый замок стали раздражать. Небольшая квартирка на окраине Лондона оказалась удачной заменой, она была безликая и унылая, зато её не наполняли воспоминания. Вида из окна не было вовсе — только крошечный дворик, пожарная лестница, трубы и стена.
Дома Гермиона первым делом залезла в душ и двадцать минут мылась, терла мочалкой кожу, полоскала волосы, но полностью чистой себя не почувствовала. Стало вдруг до боли под ребрами грустно и одиноко.
Одиночество не тяготило её уже много лет, и вдруг сейчас захотелось, чтобы квартира не была пустой, чтобы был кто-нибудь живой за стеной. Кошка, домохозяйка, какой-нибудь сосед, клиент — кто угодно.
Она выключила воду, насухо вытерлась, влезла в чистую мантию и вышла из ванной — и едва не вскрикнула. На подоконнике сидел, болтая ногой, Гарри.
— Что ты здесь делаешь? — едва сумела выговорить Гермиона. Друг соскочил с подоконника и быстро проговорил:
— Извини за вторжение, просто я не был уверен, что ты меня пустишь, так что… вошёл сам.
Гермиона тряхнула головой и пробормотала:
— Знаешь, на секунду, когда я увидела тебя на подоконнике, я подумала…
Она замолчала, а Гарри недоуменно взлохматил волосы. Он не отличался способностью читать мысли, поэтому она была вынуждена закончить:
— Джим Брук часто сидел на подоконнике, я испугалась.
Гарри виновато опустил голову и сказал ещё раз:
— Извини.
Гермиона улыбнулась и задвинула непрошенные мысли поглубже. Гарри не был частым гостем в её доме, но она была рада его видеть — несмотря ни на что. Взмахом палочки она призвала чайник и чашки, Гарри уселся на диван, доставшийся Гермионе от прошлых владельцев квартиры, рыжеватый и потрёпанный, налил обе чашки и только после этого спросил:
— Ты в порядке?
Почему-то Гермиона сразу поняла, что он знает о произошедшем.
— Кто тебе рассказал?
На лице Гарри отразилось что-то похожее на смущение, сделавшее его очень похожим на того мальчишку, которого Гермиона очень хорошо помнила. От него давно ничего не осталось — наркотики или что-то другое сделали лицо целителя Поттера узким, длинным и излишне худым, в волосах уже виднелась седина, а пронзительные зелёные глаза потемнели и как будто потускнели. Но, неловко уставившись в пол, он стал похож на нескладного, доброго и отважного подростка, её лучшего друга, за которым она готова была идти без колебаний куда угодно. «Вместе с Роном», — не вовремя добавил противный голосок изнутри. И она согласилась с ним: «Вместе с Роном».
Мерлин, из них троих Рон был самым счастливым. Он так и остался молодым солнечным парнем, не ведающим сомнений и угрызений совести. Побег во время поисков крестражей был самым тяжёлым его преступлением. Ей и Гарри повезло меньше.
Не говоря ни слова, Майкрофт указал на кресло, предлагая садиться, и Гермиона повиновалась, потому что очень хотела сейчас повиноваться. Было что-то жуткое, но благодатное в том, чтобы на время лишиться собственной воли и довериться чужой.
Кресло было не кожаное, как рабочие кресла Майкрофта, а с тёплым шерстяным чехлом. Гермиона села на край и обхватила себя руками за плечи. Когда-то она очень боялась показать Холмсу свою слабость, но теперь это было безразлично. Он уже знал, насколько она слабая, и новое доказательство ничего не изменит.
Гермиона не заметила, как Майкрофт вышел, но сразу почувствовала, что он вернулся — по коже пробежали мурашки. Майкрофт протянул ей стакан с мутноватой прозрачной жидкостью. Гермиона принюхалась, но не уловила даже слабого призвука алкоголя.
— Что это?
Майкрофт поджал губы, и на мгновение Гермиона подумала, что сейчас он пошутит: конечно же яд. Но вместо этого он просто отошёл к белой стене и прислонился к ней плечом, сложив руки на груди, и только оттуда ответил:
— Успокоительное. Небольшая доза, снотворного эффекта быть не должно, полагаю, что я верно определил ваш вес и рассчитал дозу.
Гермиона сглотнула и выдавила из себя неуверенное:
— Спасибо, — на самом деле, она предпочла бы сейчас напиться до потери сознания, отключиться, чтобы не думать о произошедшем, не видеть разрушенного дома номер девять, а главное, мёртвой, похожей на сломанную игрушку Джейн.
По обыкновению, Майкрофт угадал ее мысли и заметил, впрочем, без неприязни:
— Крепкий алкоголь вам противопоказан, Гермиона. Вы не умеете пить.
Вспомнилось, как он отвозил её, пьяную, домой, и стало стыдно. Но это чувство не смогло побороть той боли, которая терзала её, и быстро сошло на нет. Гермиона медленно выпила лекарство, почти не чувствуя его вкуса, как воду.
Некоторое время прошло в молчании. Успокоительное делало своё дело, постепенно страшные видения отступали, Гермиона ощущала, как выравнивается её дыхание и как на смену оцепенелому ужасу приходит томная, мягкая апатия. Но спать и правда не хотелось.
Майкрофт демонстративно посмотрел на наручные часы и заметил:
— Должно быть, вам стало лучше.
Гермиона кивнула, а потом, точно понимая, что ещё будет жалеть об этом, сказала:
— Джейн умерла у меня на руках.
Если бы ей предложили выбрать конфидента, из всего населения планеты Гермиона, в здравом уме и твёрдой памяти, ни за что на свете не сделала бы им Майкрофта Холмса. Но сейчас она не могла удержать слов, и забормотала, невнятно, тяжело:
— Она была слишком слаба после приступа, и я думала, что смогу удержать её. Еще немного, и я, наверное, нашла бы… Я видела её магию, чувствовала её, и, если бы было время, я смогла бы её успокоить, — она шумно вдохнула, хлюпая носом, — мне просто не хватило времени. Если бы я пришла к вам раньше, а не тянула бы до последнего… Я убила её.
Она собиралась пойти к Майкрофту, как только узнала об обскуре, но всё колебалась, сомневалась, чего-то ждала, надеялась, что Аврорат или невыразимцы разыщут ребёнка. Не затяни она с поисками, Джейн была бы жива.
— Её мать никогда не узнает, как потеряла ребёнка, — продолжила она тише, — ей сотрут память и внушат что-нибудь безопасное. Про автокатастрофу или несчастный случай. Или убедят, что Джейн вообще никогда не существовало.
А ещё ей не дадут похоронить дочь — тело Джейн заберут в Отдел тайн, и уже завтра невыразимцы препарируют её мозг, чтобы попытаться найти патологию, которая делает из ребёнка чудовище.
Несколько дней — вот и всё, чего не хватило Гермионе. Несколько дней промедления убили Джейн.
— Вы выбираете удобную, но непродуктивную позицию, Гермиона, — отстраненно сказал Майкрофт. — Самообвинение кажется людям очень выгодной стратегией ухода от действительности.
Гермиона закрыла глаза, стакан выпал из её ослабевших пальцев и почти бесшумно упал на мягкий ковёр.
— Вы понятия не имеете, о чём говорите, — прошептала она. — Иначе никогда не назвали бы это удобным. Вы не знаете, каково это — понимать, что твоя собственная глупость, нерасторопность, трусость, слабость привели к смерти других людей.
Она заставила себя открыть глаза и посмотрела на Майкрофта, но не увидела на его лице смятения или стыда, разумеется. Он улыбался углами губ, глядя на неё ледяными и казавшимися сейчас, в слабом боковом свете, очень светлыми глазами. Гермиона отвернулась, чтобы не видеть этой жуткой улыбки, а Майкрофт медленно произнёс:
— С вашей стороны наивно полагать, что, учитывая занимаемую мной должность, я не несу ответственности за жизни и смерти людей.
Такую ответственность Гермиона тоже знала — когда сердце сжимается при мысли о том, что где-то там, далеко, в эту самую минуту кто-то гибнет, чтобы торжествовало правое дело. Они с Гарри и Роном год прятались по лесам от Волдеморта, вслушиваясь в редкие сводки на колдорадио и пытаясь удержать в памяти многочисленные имена погибших и пропавших без вести. Это было больно, тяжело и страшно, но совсем иначе. С этим можно было жить, потому что тоску и душевную боль уменьшало осознание того, что правда победила.
— Вы хорошо знаете моего брата, — между тем, продолжил Майкрофт. Гермиона снова перевела на него взгляд, потеряв нить разговора. — Однако вам неизвестно, разумеется, что у моих родителей было трое детей.
Рот Гермионы наполнился горькой слюной. Она ещё не знала, что ей собирается сказать Майкрофт, но какая-то часть её очень хотела этого не слышать.
— Я старший, Шерлок на семь лет младше меня. И самая младшая… — на долю секунды Гермионе показалось, что Майкрофт прервёт рассказ и сменит тему, но он этого не сделал, только его губы побелели. Если бы Гермиона верила в то, что он способен испытывать человеческие чувства, она сказала бы, что эти слова причиняют ему страдания. Однако он справился с собой и заговорил снова: — Сестра. Она была другой с самого начала, и дело не только в гениальности.
— Три гения в семье? — Гермиона слабо улыбнулась, но Майкрофт, кажется, не заметил этого.
— В сравнении с ней и я, и Шерлок были полными идиотами, уверяю вас. Но она была действительно другой. Одной из вас, наверное.
Гермиона была вынуждена смотреть в холодные и пустые глаза Майкрофта, отвернуться было невозможно.
— Мы не знали ничего о магии. Но я понимал, что её способности противоестественны и опасны, поэтому пользовался своим авторитетом старшего брата, чтобы убедить её… — он почти беззвучно выдохнул, — убедить её контролировать себя, сдерживаться.
«Пожалуйста, хватит», — подумала Гермиона с отчаяньем.
— Но у неё это не получалось. Я… не следил за ней достаточно тщательно, она была достаточно самостоятельной, в отличие от Шерлока, поэтому не смог её остановить. Ей было пять, когда она убила ребёнка. Потом сожгла наш дом. И наконец…
Он всё также не отворачивался, и глаза оставались такими же пустыми.
— Где она сейчас, — спросила Гермиона, точно зная ответ. Лицо мёртвой Джейн виделось ей как наяву.
— Она мертва. И это моя вина и моя ошибка.
— Вам было одиннадцать, — едва шевеля губами, сказала Гермиона.
Он отвёл взгляд и отошел куда-то в сторону, и уже оттуда добавил:
— Очень удобно упиваться жалостью к себе и самобичеванием, но, повторюсь, непродуктивно. В этом доме есть гостевая спальня, из этой двери по лестнице, первая дверь направо. Советую вам занять её, а утром вернуться к своей работе.
Тихо стукнула дверь, Майкрофт ушёл, а Гермиона ещё долго сидела, глядя перед собой на пустую белую стену, и вдруг вспомнила, как ещё ребёнком была вместе с родителями в гостях у их знакомых, и там была оборудована отдельная комната для просмотра фильмов, напротив белой стены стоял старый кинопроектор. Она резко обернулась, но, разумеется, никакого кинопроектора не увидела — было бы глупо думать, что Майкрофт мог вечерами в одиночестве смотреть старые фильмы, сидя в кресле с шерстяным чехлом.
Как ни странно, боль в груди стала как будто чуть тише, и именно поэтому Гермиона не стала аппарировать к себе домой, а поднялась на второй этаж, открыла первую справа дверь, вошла в комнату и, не раздеваясь, упала на кровать, краем сознания отмечая, что она застелена белым чистым и даже чуть хрустящим бельем. В общем-то логично предположить, что в таком большом доме есть работники — представить себе Майкрофта, занятого приготовлением еды, не удавалось.
Бельё пахло свежестью и хвоей, и этот запах успокаивал. Подумалось, что нужно отыскать ванную или хотя бы использовать очищающее заклинание, но на это не было сил. Гермиона с трудом перевернулась на спину и уставилась в белый потолок. Скосила глаза в сторону — комната была практически безликой, в углу стоял небольшой платяной шкаф, возле него висели книжные полки, но разобрать названия на корешках не удавалось.
— Нокс, — пробормотала Гермиона, и ночник потух. Океан в её сознании мягко зашумел, волны поднимались всё выше, и вскоре все воспоминания, волнения и тревоги поглотила голубая прохладная вода.
Когда Гермиона проснулась, в незанавешенное окно уже било солнце. «Темпус» показал половину десятого, и это заставило Гермиону подскочить на месте. Несколько очищающих заклинаний, и она аппарировала ко входу в министерство, набросила на себя личину невыразимца и поспешила вниз, к себе в отдел.
Рассказывать мистеру Кто о том, что вчера произошло, оказалось на удивление не так тяжело — Гермионе всё ещё было до слёз жалко маленькую Джейн, но груз вины уже не так отчаянно придавливал её к земле. Почему-то вспомнилось, что, не возвращая Майкрофту воспоминания, она руководствовалась соображениями безопасности — только очень тяжёлая ситуация послужила причиной того, что глава Отдела тайн дал разрешение на посвящение маггла в проблемы волшебного мира и гарантировал его неприкосновенность. Таковой ситуацией стало первое нападение на жилой дом — и после этого Гермиона действовала так быстро, как могла. Недостаточно быстро, к сожалению — но на пределе возможностей.
— Досадно, — заметил мистер Кто, — и девочку жаль.
Гермиона догадывалась, что ему не жаль — мистера Кто интересовали исключительно открытия в разных областях магической науки, сострадание было ему, наверное, даже более чуждо, чем…
Она осеклась на этой мысли. По привычке она собиралась додумать: «… чем Майкрофту Холмсу», — но не сумела этого сделать. Вчера Майкрофт помог ей, по сути — спас от глубочайшего, чёрного отчаяния. Он сделал это не так, как нормальный человек — не наливал чаю, не успокаивал и не подбадривал, но Гермиона по своему опыту знала: далеко не всегда человеку требуется такой тип утешения. Майкрофт дал ей именно то, что было необходимо: поддержку. Ощущение того, что она не одна. Возможно, у него для этого были свои мотивы и причины, но это не имело значения.
— Мисс Ата? — позвал её мистер Кто, и она, услышав свой псевдоним, очнулась от размышлений и переспросила:
— Да?
— Я сказал, отдохните до понедельника.
Гермиона поблагодарила его и вышла из кабинета, почти неприязненно посмотрев на синюю дверь — она давно жалела о выбранном имени, но менять его было поздно. Мистер Кто несколько раз назвал её «мисс без имени», прежде чем она в раздражении выдохнула: «Ата». Ей тогда хотелось наказать себя побольней за всё совершённое, и назваться именем богини глупости, помутнённого разума и безрассудства показалось… подходящим. Едва произнеся это имя, она пожалела о нём, но было поздно. Мистер Кто и не подумал её отговаривать, только равнодушно пожал плечами и сказал: «Ата, значит Ата. Добро пожаловать в Отдел тайн».
Гермиона аппарировала к себе домой — в лондонскую квартиру. Домик в Дувре она продала — он уже не был надёжной крепостью, не дарил ощущение безопасности, а потому не был нужен. Удивительно, но, собирая вещи, она не чувствовала ни малейшего сожаления, наоборот, и стены, и мебель, и вид из окна на старый замок стали раздражать. Небольшая квартирка на окраине Лондона оказалась удачной заменой, она была безликая и унылая, зато её не наполняли воспоминания. Вида из окна не было вовсе — только крошечный дворик, пожарная лестница, трубы и стена.
Дома Гермиона первым делом залезла в душ и двадцать минут мылась, терла мочалкой кожу, полоскала волосы, но полностью чистой себя не почувствовала. Стало вдруг до боли под ребрами грустно и одиноко.
Одиночество не тяготило её уже много лет, и вдруг сейчас захотелось, чтобы квартира не была пустой, чтобы был кто-нибудь живой за стеной. Кошка, домохозяйка, какой-нибудь сосед, клиент — кто угодно.
Она выключила воду, насухо вытерлась, влезла в чистую мантию и вышла из ванной — и едва не вскрикнула. На подоконнике сидел, болтая ногой, Гарри.
Глава пятая
— Что ты здесь делаешь? — едва сумела выговорить Гермиона. Друг соскочил с подоконника и быстро проговорил:
— Извини за вторжение, просто я не был уверен, что ты меня пустишь, так что… вошёл сам.
Гермиона тряхнула головой и пробормотала:
— Знаешь, на секунду, когда я увидела тебя на подоконнике, я подумала…
Она замолчала, а Гарри недоуменно взлохматил волосы. Он не отличался способностью читать мысли, поэтому она была вынуждена закончить:
— Джим Брук часто сидел на подоконнике, я испугалась.
Гарри виновато опустил голову и сказал ещё раз:
— Извини.
Гермиона улыбнулась и задвинула непрошенные мысли поглубже. Гарри не был частым гостем в её доме, но она была рада его видеть — несмотря ни на что. Взмахом палочки она призвала чайник и чашки, Гарри уселся на диван, доставшийся Гермионе от прошлых владельцев квартиры, рыжеватый и потрёпанный, налил обе чашки и только после этого спросил:
— Ты в порядке?
Почему-то Гермиона сразу поняла, что он знает о произошедшем.
— Кто тебе рассказал?
На лице Гарри отразилось что-то похожее на смущение, сделавшее его очень похожим на того мальчишку, которого Гермиона очень хорошо помнила. От него давно ничего не осталось — наркотики или что-то другое сделали лицо целителя Поттера узким, длинным и излишне худым, в волосах уже виднелась седина, а пронзительные зелёные глаза потемнели и как будто потускнели. Но, неловко уставившись в пол, он стал похож на нескладного, доброго и отважного подростка, её лучшего друга, за которым она готова была идти без колебаний куда угодно. «Вместе с Роном», — не вовремя добавил противный голосок изнутри. И она согласилась с ним: «Вместе с Роном».
Мерлин, из них троих Рон был самым счастливым. Он так и остался молодым солнечным парнем, не ведающим сомнений и угрызений совести. Побег во время поисков крестражей был самым тяжёлым его преступлением. Ей и Гарри повезло меньше.
