Деревья орали и цеплялись за неё, пытались разорвать на части, но нужно было помнить, что это только иллюзия. Никакого леса нет — только два полушария мозга, функционирующие с перебоями.
Ядра не было.
Лес кружил, петлял, но не пускал к своему сердцу. Нужен был триггер. Гермиона попробовала наугад то, что должно было так или иначе интересовать Брука: «Смерть». Её потянуло к одному из деревьев, и оно раскрылось воспоминанием. Джим лежал обнажённым на кровати, на его лице читалось однозначное удовлетворение. Рядом как будто спал юноша с темными волосами — но изнутри пришло понимание, что он не спит, а мёртв.
— Так ты намного сексуальней, — произнес Джим-из-воспоминания, проводя пальцами по волосам.
Гермиона вырвалась прочь и сразу же запустила новый триггер: «Мама». Сознание Джима не отозвалось. «Друг» — неясное лицо сквозь оптический прицел. «Магия» — и Гермиона едва сумела вырваться из воспоминания о смерти Рона.
Ядро нащупать не удавалось. Личность Джима словно бы множилась, нигде не воплощаясь целиком.
Силы Гермионы начали слабеть, и она попробовала напоследок: «Ключ». Одно из деревьев изогнулось и извергло из себя невнятную картинку, больше похожую не на воспоминание, а на работу воображения: Джим в кресле, сидит нога на ногу, держит в руках яблоко, на столике стоит прозрачный чайник. Рядом в комнате кто-то есть.
Больше ничего.
Гермиона вышла из его сознания и только силой воли устояла на ногах.
Джим не выглядел истощенным. Он казался ещё более довольным. И хотя он был под арестом, а на стороне Гермионы были все силы магглов и волшебников, это он был тем, кто спокойно и с достоинством сказал:
— До скорой встречи, Гермиона. Передавай привет мистеру Снеговику.
Гермиона вышла из камеры, стуча зубами. Охрана ничего не говорила и также молча проводила её к кабинету Майкрофта.
В нём было тепло.
Жарко горел огонь в камине, на столике возле него стоял хрустальный графин с янтарной в свете пламени жидкостью и два стакана. Майкрофт сидел за рабочим столом и что-то писал.
— Впечатляет, не так ли? — спросил он, не поднимая головы от бумаг.
Гермиона, проигнорировав все правила приличия и нормы вежливости, молча прошла к камину, рухнула в кресло и налила себе виски. Сделала два глотка, отставила стакан и только после этого сказала:
— Впечатляет.
Майкрофт встал из-за стола, тоже подошёл к камину и, за неимением второго кресла опустился на стул. Налил себе выпить — на два пальца, не больше, — но к стакану не притронулся.
— Очевидно, допрос не принес результатов.
Гермиона закрыла глаза.
Она бы дорого дала сейчас за то, чтобы на месте Майкрофта был кто-то, способный на минимальное проявление дружеской поддержки, даже Кингсли подошёл бы. Чтобы можно было честно рассказать о том, какой ужас она только что пережила, всего на несколько минут соприкоснувшись с разумом Джима Брука.
Но Майкрофт едва ли оценил бы подобное эмоциональное излияние.
Сглотнув и ещё отпив немного из стакана, Гермиона нашла в себе силы сказать:
— Его разум повреждён больше, чем я предполагала. Понадобится время и зелья, чтобы исправить наиболее существенные дефекты и получить доступ ко всей памяти, а не к её фрагментам.
— Мы можем поступить… проще, — сказал Майкрофт. — Насколько мне известно, у вас есть вещества, способные принудить человека к откровенности. У нас также есть подобные разработки.
— Не выйдет, — прервала его Гермиона, — это всё равно, что проверять его на детекторе лжи. Он — социопат (2), для его сознания не существует понятия правды и лжи как моральных категорий. Что бы он ни сказал под действием веритасерума или ваших веществ, мы не сможем этому верить.
Майкрофт сложил руки в излюбленном жесте и вдруг спросил:
— Что вас так потрясло? — а потом чуть склонил голову на бок и обозначил что-то вроде улыбки.
— Его разум. «Там бурых листьев сумрачен навес, там вьётся в узел каждый сук ползущий…», — проговорила она.
— «… там нет плодов, и яд в шипах древес»(3). И громкие стоны повсюду, я полагаю.
— Чудовищные.
Некоторое время они молчали, Гермиона с помощью окклюменции восстанавливала душевное равновесие, а о чём думал Майкрофт, сказать было невозможно.
Но спустя полчаса или чуть больше он произнёс:
— Нам необходим код-ключ из его сознания, и мы его получим — тем или иным способом.
— Я подготовлю зелья, — сказала Гермиона.
Майкрофт ещё немного помолчал и заметил:
— Вы уже не хотите ему мстить, как я вижу.
Гермиона дёрнулась. Да, он был прав — больше в её сердце не горела жажда мщения. Мстить сумасшедшему, пусть и жуткому Бруку, было бесполезно — он не способен был ощутить боль и страдания.
— Это как мстить стихии.
— Ксеркс высек море, когда оно уничтожило переправу через Геллеспонт (4).
— Он жил в Персии две с половиной тысячи лет назад. Было бы странно, если бы с тех пор ничего не изменилось, — Гермиона отставила стакан с виски и спросила: — вы уже обедали?
Нельзя сказать, чтобы она действительно хотела принимать пищу в компании Майкрофта, но оставаться сейчас одной было попросту страшно.
Примечания:
(1) — на седьмом круге Данте Алигьери в своей «Божественной комедии» разместил самоубийц. В наказание за то, что они отказались от собственных жизней и тел, они до Страшного суда вынуждены жить в обличье деревьев, листья и ветви которых постоянно терзают ненасытные гарпии.
(2) — социопаты без труда проходят тест на полиграфе.
(3) — Данте Алигьери, «Божественная комедия», «Ад», песнь 13. Собственно, именно так лес самоубийц и выглядит.
(4) — персидский царь Ксеркс вёл войну против Эллады. Однажды он построил переправу через пролив Геллеспо?нт (совр. название — Дарданеллы), но поднялся шторм, и все постройки были уничтожены. В ярости Ксеркс велел наказать море — выпороть его плетьми и закидать цепями (якобы заковать в кандалы за непокорность). Нельзя точно сказать, что именно подумало море — но шторм скоро утих.
Глава семнадцатая
Почти полминуты Майкрофт молчал, глядя куда-то поверх левого плеча Гермионы, и она почти с облегчением решила, что сейчас прозвучит что-то вроде: «Да, я уже обедал» или «Я не обедаю». Однако он ответил совершенно иное:
— Ещё нет. Буду рад… составить вам компанию.
Он поднялся со стула и, не выпуская из рук зонтик, жестом предложил покинуть кабинет и даже вежливо придержал дверь.
Идя сюда, Гермиона едва ли сознавала, что её окружает, но теперь смогла оценить обстановку: британское правительство располагало поистине роскошным зданием. Стены были отделаны светлым деревом и увешаны картинами — портретами государственных мужей разных эпох и изображениями батальных сцен. Гермиона узнала только часть сюжетов — например, смерть адмирала Нельсона, реставрацию монархии при Карле II и коронацию королевы Виктории.
Пол был застелен плотным ковром с тёмно-зелёным ворсом, основательно потёртым множеством ног. Людей почти не было видно — только дважды мимо прошмыгнули секретари с кипами бумаг и однажды прошёл важный седовласый мужчина в круглых очках почти на кончике носа. Они с Майкрофтом прохладно раскланялись, не произнося и слова.
Лифт — старый, но с парадной золотой отделкой, тоже был пуст. Майкрофт вошёл первым, рукоятью зонта ткнул в кнопку нулевого этажа (1).
Двери закрылись, и Гермиона вдруг пожалела о том, что вообще предложила пообедать вместе — лучше было бы в одиночку пережить последствия общения с Бруком, чем хотя бы минуту провести вот так, в тесном замкнутом пространстве наедине с Майкрофтом Холмсом. Когда между ними не осталось спасительных четырёх-пяти футов пространства, его давление стало ощущаться физически. Гермиона не позволила себе зажмуриться, но прикусила изнутри губу — Холмс подавлял её, буквально вжимал в стенку лифта этой невидимой, но ощутимой силой.
Нельзя было сказать, замечает он это или нет — он смотрел на потолок с крайне задумчивым выражением лица и, похоже, решал какие-то свои вопросы, во всяком случае, взгляд был расфокусированным.
Гермиона тяжело выдохнула, укрепила окклюментный щит и чуть отстранилась от стенки лифта, постаравшись сосредоточиться на деле. Она сегодня попробовала заглянуть в сознание Брука — и ей этот опыт не понравился. Однако выбор у неё не велик — код-ключ нужно было уничтожить, а значит, в безумном лесу самоубийц придётся искать дорожки.
Она не успела додумать эту мысль до конца — звякнув, лифт остановился. Двери медленно разъехались в стороны, и Гермиона, пожалуй, чуть поспешнее, чем следовало, вышла наружу, в светлый просторный холл.
Майкрофт последовал за ней, и они беспрепятственно вышли на улицу, на Уайт-холл, шумный и полный туристов, стремившихся либо от Трафальгарской площади к Парламенту, либо в обратном направлении.
— Где вы предпочитаете… обедать? — спросил Майкрофт медленно.
В данный момент Гермиона предпочла бы голодовку. Но протянула ему руку, намекая, что хочет переместиться в более подходящее место.
Он, кажется, колебался, но потом едва ощутимо дотронулся до её пальцев своими, ледяными. Гермиона не сдержала дрожь, но заставила себя схватить его за руку крепче и аппарировала в самый конец Мерилебон-роуд, где, в одном из тупиков, располагался дорогой, но очень приятный ресторан — из тех, куда редко заглядывают зеваки.
У него было и ещё одно достоинство — здесь принимали галеоны, а на заднем дворе располагался удобный закуток для аппарации.
Майкрофт никак не прокомментировал её выбор, только наклонил голову чуть на сторону и с интересом взглянул на кончик зонта, будто проверяя, не испачкался ли он.
Внутри было тихо и практически пусто — только пожилая пара обедала за столиком возле окна. Гермиона и Майкрофт расположились на максимальном удалении от них, причём, кто бы сомневался, Майкрофт сел так, чтобы оказаться в тени, предоставив Гермионе, казалось бы, более удобное, но и значительно лучше освещаемое кресло.
— Вы часто посещаете подобные… заведения? — проговорил он, когда официант принял заказ и удалился.
— Время от времени, — ответила Гермиона. — А вы — редко?
— Время от времени, — процитировал он её же слова. — У меня нечасто бывает желание… бывать в обществе.
Почему-то невольно Гермиона вспомнила фотографии Майкрофта из досье — того толстого и закомплексованного ребенка, каким он был, а ещё — те подсмотренные воспоминания, за которые ей до сих пор было стыдно.
Под влиянием этих мыслей она сказала:
— Вы не любите людей.
Майкрофт приподнял одну бровь в недоумении.
— Отчего же… достаточно любопытная форма организации жизни.
Гермиона хмыкнула. Пожалуй, он действительно должен был считать себя существенно отличающимся от остальных людей — так же, как и его брат. И как их дядя.
Сердце болезненно кольнуло, улыбаться расхотелось. Гермиона отвела взгляд и постаралась сосредоточиться на изучении потёртостей и царапин на добротном деревянном столе.
— Что заставило вас… — проговорил Майкрофт задумчиво, — влезть в политические игры, Гермиона?
Она сглотнула.
Что заставило… Она влезла в них очень давно — ещё до того, как научилась понимать, что мир не делится на чёрное и белое, что он весь серого цвета и похож на трясину, затягивающую и не позволяющую выбраться.
— У меня не было особого выбора, — сказала она наконец.
Майрофт скривил губы, став на короткое мгновение очень похожим на Шерлока.
— Хотите сказать, что выбор есть всегда? — Гермиона попробовала улыбнуться.
— Нет, — коротко ответил Майкрофт.
— Что вас заставило влезть в политику?
Вопрос был глупым — Гермиона поняла это ещё до того, как последний слог сорвался с губ. Кем мог бы быть Майкрофт еще? Разве что учёным?
— Очевидно, тот факт, — заметил он ровно, — что я недостаточно усидчив для науки.
«А ещё тот факт, что младший брат нуждается в постоянном присмотре», — подумалось Гермионе, и она, не до конца отдавая себе отчёт в том, что делает, произнесла это вслух. Только на миг закаменевшая челюсть выдала его напряжение.
— Сантименты мне чужды, Гермиона, — сказал он очень холодно, — в том числе и по отношению к Шерлоку Холмсу. Не стоит приписывать мне эмоций, которые я не способен испытывать.
Яснее намекнуть на то, что это нежелательная тема, было нельзя — и Гермиона заговорила о погоде. Когда принесли обед — Майкрофт отдал предпочтение постному мясу с овощами, но Гермиона видела, что он долго разглядывал разворот с десертами, — беседа прервалась. Гермиона заказала рыбу и постаралась сосредоточить все внимание на ней, однако то и дело кидала короткие взгляды на своего собеседника. Разумеется, он ел с невероятной аккуратностью, очень изящно обращаясь с вилкой и ножом — так, словно находился на приёме в Букингемском дворце. Он не прикасался к телефону, ни разу не отвлёкся на разглядывание интерьера и, не считая пожелания приятного аппетита, не произнёс ни слова до тех пор, пока его тарелка не опустела. И только промокнув тканевой салфеткой губы и отложив приборы, он сказал:
— В моей семье никогда не было принято потакать сантиментам и действовать под влиянием чувств. В отличие от вашей, я полагаю, — и тонко улыбнулся.
Это был виртуозный, тонкий и точный удар — маленькая месть за то, что она заподозрила в нем искру человечности. Гермиона проглотила последний кусочек рыбы, тоже вытерла губы и ответила с вызовом:
— У нас действительно всегда была принята искренность.
— Искренность сродни несдержанности.
Официант убрал тарелки и поставил чайный прибор. Гермиона потянулась было к чайнику, но Майкрофт опередил ее со словами:
— Я разолью (прим. в оригинале эта фраза звучала бы как «I'll be mother», что дословно переводится как «Я буду матерью» — от старой английской традиции, по которой чай разливает самый авторитетный человек в доме, чаще всего — мать (2), — Гермиона чуть улыбнулась этой старомодной фразе, но не стала спорить и внимательно наблюдала за тем, как он наливает чай, как придерживает крышечку заварочного чайника и как точно отмеряет количество молока — действительно, как на приёме. Излишне официально.
Гермиона взяла себе чашку и ответила на реплику, поданную несколько минут назад:
— В нашей школе есть четыре факультета. И только один из них считает хитрость и скрытность достоинством. Характерно, что наибольшее число тёмных магов вышло оттуда.
— Полагаю, это не ваш факультет. Вам присуще некоторое… безрассудство.
— «Гриффиндор славен тем, что учатся там храбрецы, сердца их отвагой и силой полны», — нерадостно процитировала Гермиона строку одной из многочисленных песен Распределяющей Шляпы.
— Храбрость… — Майкрофт качнул головой, — храбрыми называют людей в том случае, когда не хотят назвать глупыми. Эвфемизм в некотором роде. Уму присуща осторожность. А вы… вполне умны.
— Вы спрашивали, как я попала в политику, — Гермиона отпила чаю, — мне было двенадцать, когда передо мной встал выбор: не дать волшебнику, десять лет назад чуть не уничтожившему и магическую, и маггловскую Британию, обрести силы, или быть разумной и осторожной.
Боковым зрением она видела, что Майкрофт поставил чашку на блюдце и чуть наклонился вперёд, опирая локти в стол.
