Гермиона прищёлкнула языком.
Любовная связь вполне могла быть тем шокирующим фактором, который повредил разум Нарциссы. Особенно если эта связь оборвалась. Но в этом случае скорее можно было бы ожидать депрессии и потери воли к жизни, а не амнезии и дезориентации.
— Это может быть как-то связано? — уточнил Малфой.
— Всё может быть связано с её состоянием. Психика — механизм очень хрупкий, — отозвалась Гермиона. — Постарайтесь узнать, мистер Малфой, действительно ли у неё были отношения с мужчиной и, по возможности, отыщите этого мужчину. Нам необходимо найти отправную точку — то событие, после которого она решила забыть свою жизнь.
— Решила? — ухватился за слово Малфой как-то потерянно.
Гермиона неосознанно сложила руки шпилем, подражая Холмсам, и ответила:
— Такие состояния, если они не вызваны травмой, чаще всего — именно последствия решений. Когда человек не хочет помнить — он забывает. Физически миссис Малфой здорова — поэтому мы должны понять, что её потрясло в эмоциональной сфере.
Возможно, Гермиона добавила бы что-то ещё — но в этот момент кожу обожгла разогревшаяся цепочка. Гермиона коснулась её поверх мантии — и, коротко простившись, аппарировала к себе домой, где прочитала появившуюся надпись: «После семи в моём кабинете. МХ».
Времени на то, чтобы приводить себя в порядок, не было — поэтому она просто трансфигурировала мантию в маггловский костюм, наспех записала в журнал информацию о сегодняшней работе с Нарциссой, провела по волосам щёткой и переместилась в кабинет Холмса.
Про воздух нельзя сказать, что он твёрдый. И даже «густой» — плохое определение. Но именно оно пришло Гермионе на ум, едва она, чуть качнувшись на квадратных устойчивых каблуках, оказалась посреди кабинета.
Воздух в нём можно было резать ножом, и не только из-за не выветрившегося запаха сигаретного дыма (здесь курили — много, долго), сколько из-за физически ощущаемого напряжения.
Майкрофт Холмс не сидел за столом — он стоял возле него и, в светлом костюме-тройке с распахнутым пиджаком, внешне являл собой образец спокойствия и благополучия, только глаза метали молнии — не было никакой тёплой маскировки. Он постукивал кончиками пальцев по полированной крышке, но звука не было слышно — несмотря на раздражение, он делал очень мягкие удары подушечками пальцев. По спине Гермионы прошёл холодок — как будто она была школьницей, что-то натворившей и ожидавшей наказания.
Из всех возможных психологических состояний это было самым её нелюбимым, поэтому, покрепче возведя окклюментные щиты, Гермиона коротко поздоровалась и деловито спросила:
— Что вы хотели мне сказать, Майкрофт? У меня достаточно много дел.
Майкрофт еще несколько раз стукнул по столу, после чего сложил руки на груди и заметил нейтрально:
— Очевидно, действительно много. Ваша работа наверняка отнимает и силы, и время, Гермиона, — он изобразил на лице подобие улыбки, едва показав отбеленные зубы, с чуть повёрнутыми вокруг своей оси и оттого выделяющимися клыками, — а ведь вы ещё и наукой занимаетесь, как я знаю. И это если не считать ваших дел со мной и Министерством, — он так выделил это слово, что сразу стало ясно, что речь идёт о Министерстве Магии.
— К чему это перечисление, Майкрофт? — спросила Гермиона ровно, чувствуя, что напряжение становится, если это вообще возможно, ещё сильнее.
— Я удивлён, и только, — он развёл руками, — что такая занятая женщина как вы находит время и силы на беседы с фигурантками по делам государственной важности, — и вдруг улыбка, вернее, заменяющий её оскал, пропала, Майкрофт подался вперёд и отчеканил, почти по слову, почти шепотом: — Что вы делали в доме сорок четыре по Белгрейв-роуд?
Гермиона не позволила этому вопросу и тону, каким он был задан, ошеломить себя и сбить с толку. Она была ошеломлена — бесспорно, — но не показала этого. Дыхание не участилось, пульс не стал быстрее, даже губы не побледнели — она это чувствовала.
— Вероятно, у меня там были дела, Майкрофт, — ответила она спокойно. — В любом случае, я не думаю, что наши деловые отношения позволяют вам допрашивать меня.
Кажется, это было ошибкой.
До сих пор Гермиона думала, что не зря опасается этого холодного и неприятного человека. Но в этот момент она впервые, пожалуй, сумела увидеть, чего именно нужно бояться. Не было крика, не было ни одного движения, ни одного резкого слова. Только огромное эмоциональное давление извне — на сознание, на щиты, на что-то ещё глубже, сокровеннее.
— Неразумно, — произнёс он медленно, пробуя каждый слог, — Гермиона, влезать в те сферы, в которых у вас нет ни влияния, ни возможностей действовать.
Отвечать было трудно — как будто она выдерживала легиллиментную атаку мастера, не имея при этом возможности ударить в ответ. Щиты держались — но дрожали, вибрировали, заставляли зубы постукивать от напряжения.
— Неразумно, — выдавила она из себя, — Майкрофт, запугивать волшебницу.
— Даже ваши способности не безграничны, — оборвал он. — Если я ещё раз замечу ваш интерес к Ирэн Адлер, я гарантирую вам…
Что именно — Гермиона так и не узнала. Еще одно грубое сторонее нажатие — и выпестованный в Академии контроль слетел, она хрипло выдохнула и одним почти неощутимым усилием отмела эту слепую, инстинктивную, неосознанную атаку. От ментального удара Майкрофт пошатнулся, схватился за край стола, с лица исчезли все краски. Еще выдох — и без заклятия, почти без концентрации Гермиона ворвалась в его сознание.
Она контролировала себя, но лишь отчасти. Она знала границы, за которые нельзя переступать, но не могла остановиться и не причинить боли в ответ на испытанный страх. Недавние воспоминания всколыхнулись, мелькнули павлиньим хвостом — и ушли назад как ненужные, а вперед, отвечая призыву, выплыли старые — там, где была боль.
Это был триггер, и он подгружал образ за образом. «А что такое боль?», — спрашивает маленькая девочка с двумя смешными хвостиками, и следом приходит ответ — в виде маленького черноволосого кудрявого мальчика, который не по-детски кривит губы и заявляет: «Я тебя ненавижу!». Новая картинка — новый всплеск. Здесь боль физическая, она приходит отовсюду, но главное — сверху. Там, наверху, много боли и много тех, кто её причиняет, а он, Майкрофт, слишком неуклюж, чтобы от них закрыться.
Картинки сменялись калейдоскопом. Мельтешили разноцветными точками лица: та же девочка с хвостиками, Шерлок — старше или младше, злой, больной или под дозой. Мужчина и женщина, словно единое целое — разочарованные родители.
Гермиона прервала контакт мгновенно, будто ей дали пощёчину.
Дышать было нечем.
Майкрофт едва стоял на ногах, по его лицу градом катил пот, который он не имел сил стереть. Просто вдох и выдох — это всё, что нужно.
Гермиону трясло не от усталости — что ей был этот минутный сеанс легиллименции. Её трясло от ужаса и отвращения к самой себе. То, что она сделала, было недопустимо. Это было даже хуже того, как она поступила когда-то с родителями. Тогда она могла отговориться незнанием, желанием защитить близких, в конце концов, а здесь не было ничего, кроме злости и эгоцентрического желания одержать верх.
Майкрофт первым нашёл в себе силы выдавить почти спокойное:
— Занимательный опыт.
Гермиона схватила воздух и пробормотала в ответ:
— Я не должна была этого делать.
Переступая через стыд, она заставила себя поднять голову и снова встретиться со своим собеседником взглядом. Как ни странно, в льдистых глазах Майкрофта не было осуждения — разве что сдержанное любопытство, словно он видел перед собой интересную, неизученную ранее, но не слишком привлекательную форму жизни.
— Верно, — согласился он легко. — Думаю, не стоит обсуждать этот… инцидент, — он ещё не восстановил дыхание, но уже снова взял ситуацию под контроль. И интонация звучала почти нормально, почти как если бы ничего не произошло.
— Пожалуй, — эхом отозвалась Гермиона и спросила: — так что вы хотели обсудить со мной? — нужно было сделать вид, что действительно ничего не произошло.
Майкрофту понадобилось меньше секунды, чтобы перестроиться и деловым, спокойным тоном сказать:
— Извините, Гермиона, что оторвал вас от дел. Но вопрос космической программы стоит решать сейчас, пока политическая ситуация для нас удачна.
— Разумеется, — кивнула Гермиона и с необычным энтузиазмом углубилась в тему.
Но чтобы восстановить в памяти дальнейший разговор о целях, средствах и формах сотрудничества, ей понадобился омут памяти.
Примечания:
*андроген — общее название мужских половых гормонов (а точнее, их группы), помимо ряда задач они также отвечают за формирование мужских вторичных половых признаков у обоих полов.
**прогестерон — очень важный гормон, который, помимо прочего, оказывает большое влияние на менструальный цикл, беременность и развитие эмбриона.
Зачем нам эта информация — будет ясно дальше. Она сюжетная. Если рядом окажутся профессиональные медики и предложат более точные пояснения — будет им благодарность и очистка кармы
Глава десятая
Рождество стремительно приближалось. В Лондоне окончательно лёг мягкий влажный снег, залепивший узкие окна жилых домов, разукрасивший крыши резными узорами льда и придавший городу какое-то особое очарование. В Дувре, напротив, стало неуютно — с Британского пролива* поднялся резкий холодный ветер, вместо снега сыпал то дождь, то град, роскошный замок потонул в туманной пелене, и выглядывать из окна стало неприятно.
Письменный стол Гермионы завалило поздравительными открытками** — их пачками приносили каждый день совы. В ящике для маггловской почты тоже скопилось немало: двадцать второго пришло поздравление от родителей, а ещё до того — несколько открыток от маггловских учёных, с которыми Гермиона поддерживала связь.
Двадцать четвертого в том же ящике обнаружилась лаконичная поздравительная карточка: «Весёлого Рождества и счастливого Нового года. МХ». Конечно, такой педант, как Майкрофт, не мог не поздравить её. Гермиона ответила волшебной почтой и, когда сова унесла её не менее краткое поздравление, вдруг ощутила сожаление, что не присовокупила к открытке бутылку огневиски — в качестве запоздалого извинения за ментальную атаку.
Впрочем, на самом деле, на сожаления и рефлексию было слишком мало времени — нужно было очень многое успеть сделать до Рождества.
В первую очередь она встретилась с Габи и передала ей порт-ключ в Пекин. В этот раз вейла выглядела ещё хуже и, пожалуй, даже жалко — волосы потускнели, под глазами виднелись тёмные круги. Не выдержав, Гермиона спросила:
— Что с тобой такое? Это из-за природных чар?
Габи взглянула удивлённо, а потом хмыкнула и ответила:
— Нет, это от плохого настроения и недосыпа. Помнишь, Эрмини, я всё говорила, что Флёр — дурочка, раз верит в любовь? Беру свои слова обратно.
Гермиона хотела было спросить, как так вышло и, главное, в кого так сильно и, очевидно, безответно влюбилась Габи — но не стала, здраво рассудив, что ей хватит собственных проблем. Габи тоже решила не откровенничать и, в обычной своей манере прижавшись на мгновение к щеке Гермионы в имитации дружеского поцелуя, забрала порт-ключ и ушла. Пешком. Гермиона аппарировала, мысленно желая ей удачи в том, что она решила сделать — что бы это ни было.
Нужно было закончить, наконец, лечение Нарциссы — но в планы вмешался случай. Слишком долго задержавшись у открытого окна, она подхватила простуду. А так как давать ей Бодроперцовое зелье в её состоянии было опасно, о быстром выздоровлении пришлось забыть — а следовательно, и отложить сеансы. Малфой выглядел расстроенным — похоже, надеялся, что Рождество будет встречать в компании любящей матери, — но быстро ободрился и даже спросил:
— А как вы проведете Рождество, мисс Грейнджер? Только не говорите, что будете сидеть одна у камина.
Гермиона поджала губы — слишком уж точным оказалось это попадание. Ответила категорично:
— В компании друзей. Не переживайте, мистер Малфой.
Эта ложь едва не стала правдой — когда утром двадцать пятого к Гермионе домой заявилась Джинни с сообщением, что она не уйдёт отсюда без Гермионы.
— Не позволю тебе сидеть одной! — заявила она. — У тебя даже ёлки нет. Что там — даже венка или гирлянды.
Гермиона и правда так и не озаботилась украшением дома, но в ответ на слова Джинни махнула палочкой, разом создавая праздничную атмосферу. Конечно, до виртуозности профессора Флитвика, превращавшего Большой зал Хогвартса в нечто сказочное, она не дотянула, но выглядело весьма неплохо.
— Я не собираюсь сидеть одна, — сообщила она твёрдо. — У меня есть планы. И, прости, они не включают вас с Гарри и мальчиками.
Джинни весьма выразительно приподняла одну бровь:
— И что ты будешь делать? Не смотри на меня так, мы знакомы столько лет, что я могу позволить себе любую бестактность.
— Я проведу вечер с мужчиной, — решительно сказала Гермиона. Она знала, что это — единственный аргумент, который убедит Джинни и заставит её успокоиться.
— Кто он? — к несчастью, аврорская интуиция её не подвела.
Гермиона изобразила на лице задумчивость, которая, при большом желании, могла бы быть принята за признак влюблённости, и пояснила:
— Ты едва ли его знаешь. Он маггл. И… — она чуть поколебалась, но всё-таки добавила: — он не знает о магии. Так что не вздумай влезть ко мне в камин.
На лице Джинни было чётко написано, что она не верит ни слову — но и поводов усомниться у неё не было. Помолчав немного, она словно на удачу спросила:
— Как его зовут?
Гермиона перевела взгляд ей за спину, на книжную полку, и почти сразу ответила:
— Алан, — а потом прибавила: — Алан Тьюринг, — у Джинни за спиной очень удачно оказалась полка с маггловской научной литературой***, кроме того, можно было не сомневаться в том, что с исследованием интеллекта машин она не знакома.
И действительно — имя не вызвало и тени узнавания, и Джинни наконец-то расслабилась, улыбнулась и искренне сказала:
— Я рада за тебя. Надеюсь, ты хорошо проведёшь время, — после чего крепко обняла её. Гермиона ответила:
— Спасибо. И передавай Гарри и мальчикам, что я их очень люблю и обязательно навещу завтра — с подарками.
На этом они расстались, а Гермиона, отправив последние поздравления, уничтожила рождественские украшения — они отвлекали, раздражали и даже злили. Она давно выучила рецепт: чтобы пережить рождественскую ночь, нужно просто весь день делать вид, что Рождества не существует — а потом выпить два стакана огневиски.
С первым пунктом плана она справилась неплохо. На серьёзную работу ее мужества не хватило, поэтому она потратила несколько часов на статью для «Вестника магической науки» — журнал был простоват для научной аудитории, но Гермионе скорее нравился — возможно, именно своей простотой и ориентацией на широкий круг читателей. Важное исследование публиковать в нём она бы не стала, но каких-нибудь побочных наблюдений для него было не жалко. К девяти вечера материал о сущности обсессивно-компульсивного расстройства**** и его проявлениях у волшебников был готов к отправке в редакцию. Пришло время переходить ко второй части рождественской программы.
