– Молька, – проникновенным тоном обратилась я к племяннице, – а что мы тут обычно едим?
Этот простой вопрос ребёнка явно тоже смутил.
– Вы, тетушка, – девочка снова начала выкать, вжав голову в плечи, – кушаете в трактире.
Так, начало мне уже не понравилось.
– И что же я там… кушаю?
– Пироги, сосиски с капустой, окорок, яичницу с беконом, свиные колбаски… – Молька сглотнула слюну.
– Звучит неплохо. А ты? Тебе я поесть приношу?
– Ну-у-у… когда не забываете.
– И как часто я… забываю, – шокированно уточнила я дрогнувшим голосом.
– Ну-у-у…
– Понятно.
– Тогда я ем… разное, – Молька отвела взгляд. – Фрава Шмидт иногда булку дает с изюмом, вчерашнюю, но всё равно вкусную. А ещё мне покупатели иногда мелкую монету кидают. А бывает даже четвертачок, это если я заказ до дому доношу.
«Госпожа Вельта, простигосподи, Брандт! – мысленно взъярилась я. – Как же вы дошли до жизни такой? Ваша племянница практически побирается при живой тете, а вы окорока жуёте по трактирам!»
Я, может, и не в этом мире родилась, но прекрасно понимаю, насколько приготовленная в общепите еда дороже домашней. И это при острой нехватке денег и регулярном пьянстве! И о том, что такое постоянно недоедать, я тоже не понаслышке знаю!
– А деньги? Какие-нибудь деньги у нас есть?
Молька снова нырнула под прилавок. Что-то зазвенело, и девочка поставила на столешницу неглубокое блюдце с монетами. Пришлось опять ковылять к прилавку. Так, глядишь, за день и нахожу десять тысяч шагов.
– Вчерашняя выручка. Четвертачок, – Молька двигала монетки тонким пальчиком, – две медяшки. Ура, полсеребрушки! И ещё!
– Я так полагаю, было больше до того, как я… – выразительно посмотрела в сторону угла лавки с пустыми бутылками.
Молька лишь развела руками.
– А сколько стоит обед в трактире?
Выяснилось, что как раз полсеребрушки.
Меня терзали смутные подозрения. Не может быть, чтобы у Вельты не было какой-нибудь заначки. Нельзя же жить, не планируя – пусть даже самое ближайшее – будущее.
Хотя я уже ничему не удивлюсь. Даже если выяснится, что хозяйка лавки ничего не отложила на чёрный день, и в блюдечке лежат все деньги, на которые мы можем рассчитывать.
Немного походила по лавке, пытаясь обмозговать ситуацию. В голову ничего не лезло. Бурчащий живот ещё больше отвлекал от разработки мало-мальской стратегии.
Из любопытства я потянула на себя входную дверь. Успела разглядеть только булыжную мостовую неширокой улочки и многочисленные прилавки вдоль неё. Мимо внезапно пронеслось что то дребезжащее – на четырёх колёсах и, кажется, с водителем.
– Ой! – воскликнула мигом оказавшаяся рядом Молька. – Это же герн Волле на своём безлошадном драндулете! ЗдОрово как!
Мелкая захлопала в ладоши. Я же молча закрыла дверь. Как говорится, в норе крота Дюймовочка никогда не видела солнца. По ощущениям, лучи выжгли мне всю сетчатку. Какое-то время я ошалело моргала и терла веки, стараясь разогнать оранжевые пятна перед глазами.
Практически наощупь добралась до своего стула, ставшего для меня сегодня мебелью обетованной. Пятна никуда не исчезали. Наоборот, они начали складываться в какие-то знаки.
Снова санскрит? Немного похоже. Наверное, в глазах отпечаталась чья-то яркая вывеска с улицы. Я перевела взгляд влево – буквы переместились вместе с ним. Вправо – та же история. Мало того, внезапно перед раскрытыми глазами засияли строки:
Текущее действие: сопряжение
Правый глаз, левый глаз.
Сопряжение не выполнено. Следующая попытка – через 5 часов.
Я ещё раз моргнула, и надпись исчезла. Зато голова заныла намного сильнее, а желудок присоединился к ней сосущей болью. Ладно. Чем бы это ни было, сначала нужно раздобыть еду. Но первым делом…разумеется, помыться!
Насчет быстренько помыться я, конечно, разбежалась.
Это в своей квартире я могла оперативно принять душ или устроиться отмокать в ванной. Когда отключали горячую воду, я вызывала сантехника, и он пристраивал над ванной электрический нагреватель. Красота!
Понятие «ванная комната» в доме Вельты отсутствовало. Напрочь. Вельта ходила мыться в какие-то местные бани. Молька так и не смогла вспомнить, когда тетушка была там в последний раз. Сама Молька мылась в тазике.
В доме, правда, имелась то ли бельевая, то ли прачечная, в которую давно никто не заходил – и слава богу, потому как пыли в неё нанесло гораздо меньше, чем в остальные помещения. Там на полках лежало спресованное временем чистое постельное белье. Штопанное, застиранное, тонкое, но относительно чистое. Разумеется, его хотелось перестирать. Но я решила, что одну ночь мы как-нибудь перекантуемся.
Молька упомянула, что у тёти есть корыто. Оставалось лишь найти его и залить водой. А там дай бог отмоемся, чай, я тоже не всегда в хоромах проживала. И в общежитии успела пожить в славные молодые годы, с одним санузлом на несколько квартир, прямо как в песне Высоцкого.
Сам дом оказался не особо большим, но достаточным для проживания одинокой меня и маленькой Мольки. Первый этаж был разделён на три неравные части. Самую большую занимала, разумеется, лавка с её громоздким прилавком и полками до потолка. За ней располагался коридор.
Левая дверь из него вела на кухню. Правая – в подвал. В нем находилась лаборатория, туда Молька заходить боялась, а мне хватило одного взгляда в приоткрытую дверь, чтобы увидеть заваленные какими-то склянками столы, высохшие травы, пучками развешанные под потолком, и странные приспособления, о назначении которых я не имела никакого представления. Позже разберусь.
Узкая винтовая лестница вела наверх, в мансарду. Там, под самой крышей, находились две крошечные комнатки: спальня самой Вельты и каморка Мольки. В первой было тесно от огромной кровати с резными столбиками, которая занимала чуть ли не всё пространство, и платяного шкафа, из которого пахло лавандой. Во второй кровать была поуже, но имелись стол, стул и узкий шкафчик с нехитрыми нарядами Мольки: парой платьиц, кофт и накидок.
Окна в мансарде были маленькими. Света они давали такой мизер, что даже днём здесь царил сумрак. Пол скрипел под ногами, а потолок нависал так низко, что я, с моим новым ростом королевского гренадера, едва не касалась его головой.
Бедненько. И даже не чистенько. Ребенку нечего надеть в холодную погоду. Что касается Вельты, то придется расхламлять ее набитый рваным тряпьем шкаф. Похоже, она ничего не выбрасывала, только копила. Не страшно, и этот вопрос решим. Я ас в расхламлении.
Но когда я шагнула в кухню, даже моя стойкая психика не выдержала. Меня вынесло в коридор едкими парами, скопившимися в давно непроветриваемом закрытом помещении. Прогорклый жир смешивался с кислым перегаром, к ним присоединялись сладковатые ноты гниения и резкий аммиачный дух, источник которого я бы предпочла не выяснять.
– Нормально, только глазки щиплет, – ободряюще просипела я Мольке, которая опять перепугалась. – Противогаза нет случайно?
Противогаза, конечно же, у Мольки не было. Поэтому я пулей ворвалась в кухню и рванула на себя оконную раму. К счастью, та присохла не настолько, чтобы не открыться. На меня посыпался мелкий мусор, но через несколько секунд я уже жадно вдыхала свежий воздух, перевалившись через подоконник.
Окно, кстати, выходило в маленький неухоженный, но полный солнечного света садик. Солнце как раз развернулось над крышей и выжаривало сухие травинки, в которых я с трудом определила остатки базилика.
Потом я собралась с духом и повернулась. Молька, зажав пальцами носик, с восторгом смотрела на меня от двери. Наверное, раньше её тётушка так резво из пункта А в пункт Б не перемещалась.
Ну, скажем так, кухня была полностью оборудована. В ней имелись как почти настоящая, привычная для моих глаз плита, так раковина и кухонная стойка. В стены были вбиты крюки. Очевидно, на них полагалось висеть медным сковородкам, соусным ложкам, половникам и прихваткам. Однако вся посуда, видимо, уже не первую неделю, судя по количеству мелких опарышей на ней, громоздилась в раковине. И на плите. На полу. На деревянном квадратном столе, на стульях и на каком-то ящике в углу.
Плита была чёрной. Не первоначально покрашенной черной краской, а покрытой отслаивающейся сажей, которая кое-где начала естественным образом осыпаться на пол. Дверца духовки не закрывалась: она висела на одной петле, открывая вид на золу непонятного происхождения в обугленном противне.
– Ложки-матрёшки, – выдохнула я.
Эту фразу любил повторять мой покойный муж. Не ругательство, а так… выражение досады.
Каких только грязнуль я в жизни не повидала, но госпожа Брандт побила все рекорды. Очень хотелось поинтересоваться у Мольки, нет ли в городе клининговых компаний. Но, во-первых, я понятия не имела, что это был за город, который на поверку мог оказаться и посёлком. Во-вторых, у нас не было денег.
Зато в углу обнаружилось большое корыто. Нынешняя я в него никак бы целиком не поместилась, а Молька могла при желании в нём даже поплавать. Нормально, сгодится как поддон для душа. Теперь раздобыть бы горячей воды.
Я снова обратила свой взор в сторону плиты и раковины. Как раз в этот момент по кухонной стойке прогуливались два таракана, один почему-то светящийся, как артефакты в лавке. Правда, сияние у него было послабее, чем у магических предметов.
Тараканы встретились на середине столешницы, поприветствовали друг друга усиками и даже, по-моему, что-то перетёрли на своём тараканьем. Наверное, вкратце пообщались за жизнь. Как детишки? Как сам?
Я стояла, замерев. Даже не попыталась вооружиться чем-нибудь тяжёлым и прибить паразитов. Просто проводила их нехорошим взглядом. Чур меня, чур. Моё время ещё придёт. И тогда посмотрим, кто кого. А пока пусть гуляют. Вдруг они мутанты какие-нибудь. Или наоборот, сакральные насекомые.
Над раковиной даже имелся кран. Он попыхтел, но выдал сначала мутноватый, но потом вполне чистый поток. Цивилизация, однако. Молька утверждала, что в городе (все-таки городе, под названием Бергхайм) имелся центральный водопровод.
Воду Вельте никогда не отключали. Она регулярно платила за коммунальные услуги и даже иногда меняла горельные камни.
– И золотарям платила, и дрова-непрогорайки покупала, – подсказал ребенок.
– Это хорошо, а кухню она… то есть я… зачем так засра… запустила?
Молько шмыгнула носом и, как всегда, когда приходилось критиковать тетушку, вжала голову в плечи. Хорошо хоть на «вы» не перешла:
– Так… утром у тебя голова болела, а потом вечер наступал. Ты в трактир шла, а потом работала… иногда. А утром…
– Все по-новой, – кивнула я. – А что за камни такие?
Молька подбежала к плите и указала на конфорки:
– Смотри, тут круговерть нужна. Это такой ухват специальный, он в щели между плитой и стеной стоял. Так вон он, там и торчит!
Девочка юркнула в щель, в которую моя нынешняя рука не пролезла бы, и извлекла оттуда нечто, напоминающее ухват для горшков, только поменьше и с более длинной ручкой
– И что же делает эта круговерть?
– Ею нужно захватить конфорку и провернуть по часовой стрелке. Тогда камень нагреется.
– Горельный камень? – уточнила я.
– Ага, – Молька кивнула. – Их в горах добывают. В школе говорили, это особый магический минерал. А если его против часовой стрелки провернуть, то он остывает.
– И часто их надо менять?
– Когда истончатся, тогда и менять, – деловито ответила девочка. – Мы давно меняли.
– А у нас сейчас есть запасные?
Молька задумалась, наморщив лоб:
– В кладовке, на верхней полке... только я не помню, сколько их там. Ты в последнее время всё больше в трактир ходила, дома почти не готовила. А я… я много готовила. Наверное… сожгла… несколько… и этот.
– Это мы сейчас проверим, – решительно заявила я, делая вид, что не замечаю вины на мордашке Мольки. Похоже, тетя давила на ребенка своим постоянным неодобрением, убеждая девочку, что та – причина всех невзгод. – Дай-ка мне эту круговерть.
Я немного расчистила плиту, свалив посуду в несчастную раковину, которая протестующе заскрипела, но, к счастью, не развалилась. Осторожно захватила круговертью ближайший камень и провернула его по часовой стрелке. Момент истины.
Сначала завоняло – прогорали жир и пыль, осевшие на пластине. Затем камень налился оранжевым светом, точь-в-точь, как моя электрическая плита в другом мире. Однако через пару секунд стало заметно, что светится только середина пластины и то весьма неохотно.
– Прогорел, – догадалась я.
– Я сейчас новый принесу! – Молька метнулась к двери и через пару минут, сопровождавшихся грохотом и лязгом, вернулась с новыми камнями и пауком на левой косичке. От паука мы избавились, а камень почистили от пыли.
– Сколько их у нас? – спросила я, оценивая жар ладонью.
– Это последний, – с видом знатока ответила девочка. – Одного камня хватает на месяц, если каждый день готовить.
– А цена?
Молька замялась:
– Поштучно – серебрушка за один камень. А дюжиной если брать – каждая по «лысому дядьке» выходит.
Далее последовали пояснения, кто такой лысый дядька. Оказалось, что дядьки и тетки, короли и королевы прошлого, были профилями на мелком серебре. Лысый дядька, какой-то там Ровер Энный, гордо красовался на монетке в три четверти от серебрушки.
– Значит, будем брать камни оптом, – подвела итог я. – А пока покажи, как новые вставлять.
Молька провела мастер-класс и вскоре мы уже громоздили на плиту с трудом отмытую холодной водой большую кастрюлю. Потратили остатки едкого мыла, но Молька принесла новый кусок из кладовки.
Хоть какие-то запасы у Вельты имелись, и на том спасибо. Интересно, чем она мыла голову. Как мне эти косы до пояса в нормальный вид привести?
– Есть хочется. До ужина доживем? – спросила я, поняв, что купание на пару часов переносится.
Молька скорбно покряхтела, и я согласилась – не доживем. Мелкая вдруг подорвалась и побежала к ящику в углу кухни.
– Холодильный шкаф, – начала уже привычно объяснять Молька. – Ты его сама сделала. Артефакт холода поставила, а ящик уже готовый был. Там яйца остались! Целых пять штук!
Я подошла ближе. Молька дёрнула ручку, и изнутри шкафа пахнуло приятной прохладой. На верхней полке висело сплетение медных проволочек с тускло мерцающим глиняным артефактом.
– Истощился почти, – вздохнула девочка. – Ты забывала заряжать.
На средней полке стояли высокая темная бутыль и кувшин с прокисшим молоком. На нижней лежали пять свежих яиц. Я несказанно обрадовалась находке. Выяснилось, что яйца Молька купила для себя – на чаевые от щедрых покупателей.
– Я их прятала, а вечером, когда ты засыпала после… ну… трактира, шла на кухню и жарила себе пару штук. Посуду не мыла, ты строго-настрого запретила – ты говорила, я слишком много мыла трачу. А я просто… фу… червяков боюсь.
Я вздохнула, но ничего не сказала. Ребёнок кормил себя сам, пока тётя пропивала остатки семейного достояния.
– Значит, на обед будет яичница, – решила я. – А холодильник я починю… потом. А тут что? – спросила я. Не дожидаясь ответа, достала темную бутыль, открутила крышку и понюхала.
Мамочки мои! Из бутылки пахло родным оливковым маслом холодного отжима, которое я просто обожала. Не хватало только хлеба, чтобы приготовить роскошный обед.
– Я за караваем сбегаю! – вызвалась Молька.
Я отсчитала ей деньги с блюдечка.
Этот простой вопрос ребёнка явно тоже смутил.
– Вы, тетушка, – девочка снова начала выкать, вжав голову в плечи, – кушаете в трактире.
Так, начало мне уже не понравилось.
– И что же я там… кушаю?
– Пироги, сосиски с капустой, окорок, яичницу с беконом, свиные колбаски… – Молька сглотнула слюну.
– Звучит неплохо. А ты? Тебе я поесть приношу?
– Ну-у-у… когда не забываете.
– И как часто я… забываю, – шокированно уточнила я дрогнувшим голосом.
– Ну-у-у…
– Понятно.
– Тогда я ем… разное, – Молька отвела взгляд. – Фрава Шмидт иногда булку дает с изюмом, вчерашнюю, но всё равно вкусную. А ещё мне покупатели иногда мелкую монету кидают. А бывает даже четвертачок, это если я заказ до дому доношу.
«Госпожа Вельта, простигосподи, Брандт! – мысленно взъярилась я. – Как же вы дошли до жизни такой? Ваша племянница практически побирается при живой тете, а вы окорока жуёте по трактирам!»
Я, может, и не в этом мире родилась, но прекрасно понимаю, насколько приготовленная в общепите еда дороже домашней. И это при острой нехватке денег и регулярном пьянстве! И о том, что такое постоянно недоедать, я тоже не понаслышке знаю!
– А деньги? Какие-нибудь деньги у нас есть?
Молька снова нырнула под прилавок. Что-то зазвенело, и девочка поставила на столешницу неглубокое блюдце с монетами. Пришлось опять ковылять к прилавку. Так, глядишь, за день и нахожу десять тысяч шагов.
– Вчерашняя выручка. Четвертачок, – Молька двигала монетки тонким пальчиком, – две медяшки. Ура, полсеребрушки! И ещё!
– Я так полагаю, было больше до того, как я… – выразительно посмотрела в сторону угла лавки с пустыми бутылками.
Молька лишь развела руками.
– А сколько стоит обед в трактире?
Выяснилось, что как раз полсеребрушки.
Меня терзали смутные подозрения. Не может быть, чтобы у Вельты не было какой-нибудь заначки. Нельзя же жить, не планируя – пусть даже самое ближайшее – будущее.
Хотя я уже ничему не удивлюсь. Даже если выяснится, что хозяйка лавки ничего не отложила на чёрный день, и в блюдечке лежат все деньги, на которые мы можем рассчитывать.
Немного походила по лавке, пытаясь обмозговать ситуацию. В голову ничего не лезло. Бурчащий живот ещё больше отвлекал от разработки мало-мальской стратегии.
Из любопытства я потянула на себя входную дверь. Успела разглядеть только булыжную мостовую неширокой улочки и многочисленные прилавки вдоль неё. Мимо внезапно пронеслось что то дребезжащее – на четырёх колёсах и, кажется, с водителем.
– Ой! – воскликнула мигом оказавшаяся рядом Молька. – Это же герн Волле на своём безлошадном драндулете! ЗдОрово как!
Мелкая захлопала в ладоши. Я же молча закрыла дверь. Как говорится, в норе крота Дюймовочка никогда не видела солнца. По ощущениям, лучи выжгли мне всю сетчатку. Какое-то время я ошалело моргала и терла веки, стараясь разогнать оранжевые пятна перед глазами.
Практически наощупь добралась до своего стула, ставшего для меня сегодня мебелью обетованной. Пятна никуда не исчезали. Наоборот, они начали складываться в какие-то знаки.
Снова санскрит? Немного похоже. Наверное, в глазах отпечаталась чья-то яркая вывеска с улицы. Я перевела взгляд влево – буквы переместились вместе с ним. Вправо – та же история. Мало того, внезапно перед раскрытыми глазами засияли строки:
Текущее действие: сопряжение
Правый глаз, левый глаз.
Сопряжение не выполнено. Следующая попытка – через 5 часов.
Я ещё раз моргнула, и надпись исчезла. Зато голова заныла намного сильнее, а желудок присоединился к ней сосущей болью. Ладно. Чем бы это ни было, сначала нужно раздобыть еду. Но первым делом…разумеется, помыться!
Глава 3
Насчет быстренько помыться я, конечно, разбежалась.
Это в своей квартире я могла оперативно принять душ или устроиться отмокать в ванной. Когда отключали горячую воду, я вызывала сантехника, и он пристраивал над ванной электрический нагреватель. Красота!
Понятие «ванная комната» в доме Вельты отсутствовало. Напрочь. Вельта ходила мыться в какие-то местные бани. Молька так и не смогла вспомнить, когда тетушка была там в последний раз. Сама Молька мылась в тазике.
В доме, правда, имелась то ли бельевая, то ли прачечная, в которую давно никто не заходил – и слава богу, потому как пыли в неё нанесло гораздо меньше, чем в остальные помещения. Там на полках лежало спресованное временем чистое постельное белье. Штопанное, застиранное, тонкое, но относительно чистое. Разумеется, его хотелось перестирать. Но я решила, что одну ночь мы как-нибудь перекантуемся.
Молька упомянула, что у тёти есть корыто. Оставалось лишь найти его и залить водой. А там дай бог отмоемся, чай, я тоже не всегда в хоромах проживала. И в общежитии успела пожить в славные молодые годы, с одним санузлом на несколько квартир, прямо как в песне Высоцкого.
Сам дом оказался не особо большим, но достаточным для проживания одинокой меня и маленькой Мольки. Первый этаж был разделён на три неравные части. Самую большую занимала, разумеется, лавка с её громоздким прилавком и полками до потолка. За ней располагался коридор.
Левая дверь из него вела на кухню. Правая – в подвал. В нем находилась лаборатория, туда Молька заходить боялась, а мне хватило одного взгляда в приоткрытую дверь, чтобы увидеть заваленные какими-то склянками столы, высохшие травы, пучками развешанные под потолком, и странные приспособления, о назначении которых я не имела никакого представления. Позже разберусь.
Узкая винтовая лестница вела наверх, в мансарду. Там, под самой крышей, находились две крошечные комнатки: спальня самой Вельты и каморка Мольки. В первой было тесно от огромной кровати с резными столбиками, которая занимала чуть ли не всё пространство, и платяного шкафа, из которого пахло лавандой. Во второй кровать была поуже, но имелись стол, стул и узкий шкафчик с нехитрыми нарядами Мольки: парой платьиц, кофт и накидок.
Окна в мансарде были маленькими. Света они давали такой мизер, что даже днём здесь царил сумрак. Пол скрипел под ногами, а потолок нависал так низко, что я, с моим новым ростом королевского гренадера, едва не касалась его головой.
Бедненько. И даже не чистенько. Ребенку нечего надеть в холодную погоду. Что касается Вельты, то придется расхламлять ее набитый рваным тряпьем шкаф. Похоже, она ничего не выбрасывала, только копила. Не страшно, и этот вопрос решим. Я ас в расхламлении.
Но когда я шагнула в кухню, даже моя стойкая психика не выдержала. Меня вынесло в коридор едкими парами, скопившимися в давно непроветриваемом закрытом помещении. Прогорклый жир смешивался с кислым перегаром, к ним присоединялись сладковатые ноты гниения и резкий аммиачный дух, источник которого я бы предпочла не выяснять.
– Нормально, только глазки щиплет, – ободряюще просипела я Мольке, которая опять перепугалась. – Противогаза нет случайно?
Противогаза, конечно же, у Мольки не было. Поэтому я пулей ворвалась в кухню и рванула на себя оконную раму. К счастью, та присохла не настолько, чтобы не открыться. На меня посыпался мелкий мусор, но через несколько секунд я уже жадно вдыхала свежий воздух, перевалившись через подоконник.
Окно, кстати, выходило в маленький неухоженный, но полный солнечного света садик. Солнце как раз развернулось над крышей и выжаривало сухие травинки, в которых я с трудом определила остатки базилика.
Потом я собралась с духом и повернулась. Молька, зажав пальцами носик, с восторгом смотрела на меня от двери. Наверное, раньше её тётушка так резво из пункта А в пункт Б не перемещалась.
Ну, скажем так, кухня была полностью оборудована. В ней имелись как почти настоящая, привычная для моих глаз плита, так раковина и кухонная стойка. В стены были вбиты крюки. Очевидно, на них полагалось висеть медным сковородкам, соусным ложкам, половникам и прихваткам. Однако вся посуда, видимо, уже не первую неделю, судя по количеству мелких опарышей на ней, громоздилась в раковине. И на плите. На полу. На деревянном квадратном столе, на стульях и на каком-то ящике в углу.
Плита была чёрной. Не первоначально покрашенной черной краской, а покрытой отслаивающейся сажей, которая кое-где начала естественным образом осыпаться на пол. Дверца духовки не закрывалась: она висела на одной петле, открывая вид на золу непонятного происхождения в обугленном противне.
– Ложки-матрёшки, – выдохнула я.
Эту фразу любил повторять мой покойный муж. Не ругательство, а так… выражение досады.
Каких только грязнуль я в жизни не повидала, но госпожа Брандт побила все рекорды. Очень хотелось поинтересоваться у Мольки, нет ли в городе клининговых компаний. Но, во-первых, я понятия не имела, что это был за город, который на поверку мог оказаться и посёлком. Во-вторых, у нас не было денег.
Зато в углу обнаружилось большое корыто. Нынешняя я в него никак бы целиком не поместилась, а Молька могла при желании в нём даже поплавать. Нормально, сгодится как поддон для душа. Теперь раздобыть бы горячей воды.
Я снова обратила свой взор в сторону плиты и раковины. Как раз в этот момент по кухонной стойке прогуливались два таракана, один почему-то светящийся, как артефакты в лавке. Правда, сияние у него было послабее, чем у магических предметов.
Тараканы встретились на середине столешницы, поприветствовали друг друга усиками и даже, по-моему, что-то перетёрли на своём тараканьем. Наверное, вкратце пообщались за жизнь. Как детишки? Как сам?
Я стояла, замерев. Даже не попыталась вооружиться чем-нибудь тяжёлым и прибить паразитов. Просто проводила их нехорошим взглядом. Чур меня, чур. Моё время ещё придёт. И тогда посмотрим, кто кого. А пока пусть гуляют. Вдруг они мутанты какие-нибудь. Или наоборот, сакральные насекомые.
Над раковиной даже имелся кран. Он попыхтел, но выдал сначала мутноватый, но потом вполне чистый поток. Цивилизация, однако. Молька утверждала, что в городе (все-таки городе, под названием Бергхайм) имелся центральный водопровод.
Воду Вельте никогда не отключали. Она регулярно платила за коммунальные услуги и даже иногда меняла горельные камни.
– И золотарям платила, и дрова-непрогорайки покупала, – подсказал ребенок.
– Это хорошо, а кухню она… то есть я… зачем так засра… запустила?
Молько шмыгнула носом и, как всегда, когда приходилось критиковать тетушку, вжала голову в плечи. Хорошо хоть на «вы» не перешла:
– Так… утром у тебя голова болела, а потом вечер наступал. Ты в трактир шла, а потом работала… иногда. А утром…
– Все по-новой, – кивнула я. – А что за камни такие?
Молька подбежала к плите и указала на конфорки:
– Смотри, тут круговерть нужна. Это такой ухват специальный, он в щели между плитой и стеной стоял. Так вон он, там и торчит!
Девочка юркнула в щель, в которую моя нынешняя рука не пролезла бы, и извлекла оттуда нечто, напоминающее ухват для горшков, только поменьше и с более длинной ручкой
– И что же делает эта круговерть?
– Ею нужно захватить конфорку и провернуть по часовой стрелке. Тогда камень нагреется.
– Горельный камень? – уточнила я.
– Ага, – Молька кивнула. – Их в горах добывают. В школе говорили, это особый магический минерал. А если его против часовой стрелки провернуть, то он остывает.
– И часто их надо менять?
– Когда истончатся, тогда и менять, – деловито ответила девочка. – Мы давно меняли.
– А у нас сейчас есть запасные?
Молька задумалась, наморщив лоб:
– В кладовке, на верхней полке... только я не помню, сколько их там. Ты в последнее время всё больше в трактир ходила, дома почти не готовила. А я… я много готовила. Наверное… сожгла… несколько… и этот.
– Это мы сейчас проверим, – решительно заявила я, делая вид, что не замечаю вины на мордашке Мольки. Похоже, тетя давила на ребенка своим постоянным неодобрением, убеждая девочку, что та – причина всех невзгод. – Дай-ка мне эту круговерть.
Я немного расчистила плиту, свалив посуду в несчастную раковину, которая протестующе заскрипела, но, к счастью, не развалилась. Осторожно захватила круговертью ближайший камень и провернула его по часовой стрелке. Момент истины.
Сначала завоняло – прогорали жир и пыль, осевшие на пластине. Затем камень налился оранжевым светом, точь-в-точь, как моя электрическая плита в другом мире. Однако через пару секунд стало заметно, что светится только середина пластины и то весьма неохотно.
– Прогорел, – догадалась я.
– Я сейчас новый принесу! – Молька метнулась к двери и через пару минут, сопровождавшихся грохотом и лязгом, вернулась с новыми камнями и пауком на левой косичке. От паука мы избавились, а камень почистили от пыли.
– Сколько их у нас? – спросила я, оценивая жар ладонью.
– Это последний, – с видом знатока ответила девочка. – Одного камня хватает на месяц, если каждый день готовить.
– А цена?
Молька замялась:
– Поштучно – серебрушка за один камень. А дюжиной если брать – каждая по «лысому дядьке» выходит.
Далее последовали пояснения, кто такой лысый дядька. Оказалось, что дядьки и тетки, короли и королевы прошлого, были профилями на мелком серебре. Лысый дядька, какой-то там Ровер Энный, гордо красовался на монетке в три четверти от серебрушки.
– Значит, будем брать камни оптом, – подвела итог я. – А пока покажи, как новые вставлять.
Молька провела мастер-класс и вскоре мы уже громоздили на плиту с трудом отмытую холодной водой большую кастрюлю. Потратили остатки едкого мыла, но Молька принесла новый кусок из кладовки.
Хоть какие-то запасы у Вельты имелись, и на том спасибо. Интересно, чем она мыла голову. Как мне эти косы до пояса в нормальный вид привести?
– Есть хочется. До ужина доживем? – спросила я, поняв, что купание на пару часов переносится.
Молька скорбно покряхтела, и я согласилась – не доживем. Мелкая вдруг подорвалась и побежала к ящику в углу кухни.
– Холодильный шкаф, – начала уже привычно объяснять Молька. – Ты его сама сделала. Артефакт холода поставила, а ящик уже готовый был. Там яйца остались! Целых пять штук!
Я подошла ближе. Молька дёрнула ручку, и изнутри шкафа пахнуло приятной прохладой. На верхней полке висело сплетение медных проволочек с тускло мерцающим глиняным артефактом.
– Истощился почти, – вздохнула девочка. – Ты забывала заряжать.
На средней полке стояли высокая темная бутыль и кувшин с прокисшим молоком. На нижней лежали пять свежих яиц. Я несказанно обрадовалась находке. Выяснилось, что яйца Молька купила для себя – на чаевые от щедрых покупателей.
– Я их прятала, а вечером, когда ты засыпала после… ну… трактира, шла на кухню и жарила себе пару штук. Посуду не мыла, ты строго-настрого запретила – ты говорила, я слишком много мыла трачу. А я просто… фу… червяков боюсь.
Я вздохнула, но ничего не сказала. Ребёнок кормил себя сам, пока тётя пропивала остатки семейного достояния.
– Значит, на обед будет яичница, – решила я. – А холодильник я починю… потом. А тут что? – спросила я. Не дожидаясь ответа, достала темную бутыль, открутила крышку и понюхала.
Мамочки мои! Из бутылки пахло родным оливковым маслом холодного отжима, которое я просто обожала. Не хватало только хлеба, чтобы приготовить роскошный обед.
– Я за караваем сбегаю! – вызвалась Молька.
Я отсчитала ей деньги с блюдечка.
