– так прошло всё, – возражает мать, – не ты первая, не ты последняя, и потом, не было никакого утбурда. Был твой дух печальный. А больше и ничего. А теперь ты успокоилась, похорошела снова, так попытай счастья, чего же нам с тобой держаться одной тяжестью? Ветра замели уже и следы мои на ту полянку. А из наших никто и не помнит. А если и ткнут его, так что же? Мы не те чужаки, что всё грехом меряют да предлагают каяться. Мы за свои поступки отвечаем и живём так, как нам наши боги завещали.
Молчит Агнета, размышляет, руки сами собою трудятся, к делу-то она всё же привычная, а ум далеко-далеко.
– Да мне и показаться-то перед ним не в чем, – подумав, решается Агнета. – сама же знаешь, все платья мои уже износились да штопаны. А новых мы так и не пошили, не до того было. Нарядов не стало.
Что правда, то правда. Агнета и на танцы с той ночи не ходила, и к кострам не являлась, сделалась задумчивой, да всё подле матери, в доме сидела. Это Гуллу радовало, но платья, как верно заметила Агнета, стали некрасивы да устарели, а то и обветшали – в суровых краях ткань не щадится.
– Ты про то не думай, – решает Гулла, она уже прикидывает уме как бы половчее выгадать на ткань. У сыновей можно попросить – по несколько монет, но должны дать. Агнета же им сестра! И вообще… мать надо уважать.
Не замечает Гулла, погрузившись в размышления бытовые, что замерла её дочь, да глядит перед собою, глаза расширив, в ужасе бледна.
Не знает Гулла, что видит перед собою Агнета, что только ей дано видеть как по полу, в хлеву, взявшись из ниоткуда, ползёт серый младенец – на локте одном и колене, спутанный в полотенце белое, как в мешок.
Нет, петь он не мог бы, но Агнета ясно слышит его голос. И ужас всё острее прошивает её тело куда более умело, чем любая игла:
– Матушка моя, в этом хлеву
Слезы не лей, не лей.
Я пеленку дам свою,
танцуй же в ней,
В ней…(*)
Не слышит Гулла ни песни, ни ужасного стука сердца дочери своей, не слышит, как ползёт серое тельце. Размышляет вслух:
– А ещё можно попросить у сестры твоей тот гребень. Он твои волосы… – осекается мать, нет восторга на её речи, оборачивается. Бледна-бледна, стеною словно стоит Агнета, замерла. – Дочь?
Не слышит Агнета слов матери. Слышит только ужасную песню:
– Матушка моя, в этом хлеву,
Слезы не лей, не лей…
И видит только одно тельце. Страшное. Нечеловеческое, ползущее к ней.
– Дочь! – перепуганная Гулла переворачивает ведро с молоком, но сейчас не до этого. Она рывком разворачивает к себе Агнету, смотрит в её стеклянные глаза, встряхивает.
В глазах Агнеты нет осознания, она не узнает своей матери, но от резкой встряски рот её распахивается и в следующее мгновение хлев оскверняет ужасный, нечеловеческий крик.
– Помоги, помоги Бенгта, – Гулла, совершенно поседев за последнюю недели, когда Агнета сошла с ума на пустом месте, когда её будущее уже казалось предрешенным и счастливым, совсем постарела, похудела, осунулась. – Научи, как помочь ей.
Бенгта смотрит с тихой жалостью и упрёком:
– так учила уже, ты же всё по-своему сделала. Стало быть, уроки мои не нужны, сама всё знаешь?
– Помоги, – губы Гуллы без кровинки, перекусала их намертво, истончились.
За её спиной на постели лежит без движения и какой-либо эмоции и чувства Агнета. Смотрит перед собой, губы её лишь шепчут бессвязно:
– матушка моя в том хлеву,
Ты слезы не лей…
– Помоги! – повторяет Гулла, – ну помоги же, ничего не пожалею.
– Чем тут уже поможешь-то, – Бенгта вздыхает, – ты сама ей помогла. Лучше всякого утбурда. Прощай, Гулла!
Бенгта поворачивается и идёт прочь из избы. Жаль ей девку, и Гуллу жаль, но Бенгта ведунья, а не богиня, и то, что люди творят, она разбирать не умеет.
Гулла зло сплёвывает ей вслед. Недаром она ненавидела ведуний!
– Матушка моя….– шепчет Агнета, не зая уже, ни дня, ни ночи, ни матери своей.
Гулла только обхватывает голову, ей не спрятаться от этого напева, от своих мыслей, от жуткого уханья невидимой совы за окном.
(*)
Утбурд— в скандинавской мифологии злые духи младенцев, которых бросили умирать.
У скандинавов существовал обычай — избавляться от больных или родившихся с физическими уродствами младенцев, закапывая их в снег. Таким же образом часто избавлялись от младенцев, рождённых вне брака. Иногда душа младенца возвращалась в виде призрака — утбурда и начинала мстить.
«Матушка моя в хлеву» - исландская песня, рассказывающая о том, как одна работница тайком родила и избавилась от ребенка, вынеся его в снег, и однажды не могла найти наряда, чтобы пойти на празднество, о чём и говорила в хлеву, но стоило ей это произнести, как тут же в хлеву зазвучала эта песня. Работница, понимая, что это дух её мертвого ребенка, сошла с ума на месте.
Молчит Агнета, размышляет, руки сами собою трудятся, к делу-то она всё же привычная, а ум далеко-далеко.
– Да мне и показаться-то перед ним не в чем, – подумав, решается Агнета. – сама же знаешь, все платья мои уже износились да штопаны. А новых мы так и не пошили, не до того было. Нарядов не стало.
Что правда, то правда. Агнета и на танцы с той ночи не ходила, и к кострам не являлась, сделалась задумчивой, да всё подле матери, в доме сидела. Это Гуллу радовало, но платья, как верно заметила Агнета, стали некрасивы да устарели, а то и обветшали – в суровых краях ткань не щадится.
– Ты про то не думай, – решает Гулла, она уже прикидывает уме как бы половчее выгадать на ткань. У сыновей можно попросить – по несколько монет, но должны дать. Агнета же им сестра! И вообще… мать надо уважать.
Не замечает Гулла, погрузившись в размышления бытовые, что замерла её дочь, да глядит перед собою, глаза расширив, в ужасе бледна.
Не знает Гулла, что видит перед собою Агнета, что только ей дано видеть как по полу, в хлеву, взявшись из ниоткуда, ползёт серый младенец – на локте одном и колене, спутанный в полотенце белое, как в мешок.
Нет, петь он не мог бы, но Агнета ясно слышит его голос. И ужас всё острее прошивает её тело куда более умело, чем любая игла:
– Матушка моя, в этом хлеву
Слезы не лей, не лей.
Я пеленку дам свою,
танцуй же в ней,
В ней…(*)
Не слышит Гулла ни песни, ни ужасного стука сердца дочери своей, не слышит, как ползёт серое тельце. Размышляет вслух:
– А ещё можно попросить у сестры твоей тот гребень. Он твои волосы… – осекается мать, нет восторга на её речи, оборачивается. Бледна-бледна, стеною словно стоит Агнета, замерла. – Дочь?
Не слышит Агнета слов матери. Слышит только ужасную песню:
– Матушка моя, в этом хлеву,
Слезы не лей, не лей…
И видит только одно тельце. Страшное. Нечеловеческое, ползущее к ней.
– Дочь! – перепуганная Гулла переворачивает ведро с молоком, но сейчас не до этого. Она рывком разворачивает к себе Агнету, смотрит в её стеклянные глаза, встряхивает.
В глазах Агнеты нет осознания, она не узнает своей матери, но от резкой встряски рот её распахивается и в следующее мгновение хлев оскверняет ужасный, нечеловеческий крик.
***
– Помоги, помоги Бенгта, – Гулла, совершенно поседев за последнюю недели, когда Агнета сошла с ума на пустом месте, когда её будущее уже казалось предрешенным и счастливым, совсем постарела, похудела, осунулась. – Научи, как помочь ей.
Бенгта смотрит с тихой жалостью и упрёком:
– так учила уже, ты же всё по-своему сделала. Стало быть, уроки мои не нужны, сама всё знаешь?
– Помоги, – губы Гуллы без кровинки, перекусала их намертво, истончились.
За её спиной на постели лежит без движения и какой-либо эмоции и чувства Агнета. Смотрит перед собой, губы её лишь шепчут бессвязно:
– матушка моя в том хлеву,
Ты слезы не лей…
– Помоги! – повторяет Гулла, – ну помоги же, ничего не пожалею.
– Чем тут уже поможешь-то, – Бенгта вздыхает, – ты сама ей помогла. Лучше всякого утбурда. Прощай, Гулла!
Бенгта поворачивается и идёт прочь из избы. Жаль ей девку, и Гуллу жаль, но Бенгта ведунья, а не богиня, и то, что люди творят, она разбирать не умеет.
Гулла зло сплёвывает ей вслед. Недаром она ненавидела ведуний!
– Матушка моя….– шепчет Агнета, не зая уже, ни дня, ни ночи, ни матери своей.
Гулла только обхватывает голову, ей не спрятаться от этого напева, от своих мыслей, от жуткого уханья невидимой совы за окном.
(*)
Утбурд— в скандинавской мифологии злые духи младенцев, которых бросили умирать.
У скандинавов существовал обычай — избавляться от больных или родившихся с физическими уродствами младенцев, закапывая их в снег. Таким же образом часто избавлялись от младенцев, рождённых вне брака. Иногда душа младенца возвращалась в виде призрака — утбурда и начинала мстить.
«Матушка моя в хлеву» - исландская песня, рассказывающая о том, как одна работница тайком родила и избавилась от ребенка, вынеся его в снег, и однажды не могла найти наряда, чтобы пойти на празднество, о чём и говорила в хлеву, но стоило ей это произнести, как тут же в хлеву зазвучала эта песня. Работница, понимая, что это дух её мертвого ребенка, сошла с ума на месте.
