Жизнь покидала их. Она истончала ощущения, деревенели конечности, чувство холода притуплялось, вообще все чувства притуплялись, даже страх. Какой может быть страх на грани умирания? Какое может быть осознание, когда всё плывёт перед глазами?
–Гайя! – в отчаянии воззвал Филипп. Он видел, как страшно захрипел Игорь – видимо, жизнь из него утекала ещё быстрее, чем даже из посеревшего Зельмана. Последняя надежда была на Гайю, на её добровольность, неотступность. Себя Филипп по-прежнему в расчёт не брал, он не считал, что может принести себя в жертву, ведь это же он! Он хочет жить!
Филипп думал что всё будет как-то иначе. В его представлении все ритуалы были больше театральным действием, где обязательно были свечи, символы и подобающий бред, но оказалось, что ритуал – это скопление вокруг жадных и алчных теней, голодных, неестественных, которые потянутся к твоем плоти и душе так легко и быстро, что ты даже не заметишь.
К такому Филипп не был готов.
–Гайя! – он был в отчаянии. Ему хотелось кричать, но и кричать он уже не мог, из горла вырывался хрип.
Но Гайя услышала. А может быть, и сама она поняла что происходит, и сама осознала? Может быть вспомнила, удержалась корнями за долг?
–Да-а…– Гайя отозвалась. Сумка должна была быть где-то поблизости, но где? Зрение плыло, расплывались образы и только тени проступали всё отчётливее и отчётливее. Они не могли ей помешать, они давили её в умирание, но были ещё бесплотны.
–Нет, не выйдет, – Гайе повезло. Она нащупала футляр, тот на удачу выпал из сумки, а может они его так подготовили? Она не знала.
Она знала что её ждёт яд. Это её спасение. Это её проклятие, но всё-таки – больше спасение.
«Может быть, после смерти есть весна?» – шевельнулись губы, дрогнули руки, яд обжёг жизнью. Как странно, но именно он разогнал отупение чувств и тела, как странно, но именно от яда началось шевеление тела и мышц. Гайя не могла больше погружаться в сон, в вечный серый сон по воле теней. Она уходила туда по собственной воле, она ломала их планы, она ломала всю свою жизнь во имя велико дела, во имя спасения от угрозы, что никогда не будет признана и не будет объявлена смертным.
Тени…как много теней! Как много призрачных рук шарили по её телу, как много призрачных ртов припадали к её рту, пытаясь остановить яд, пытаясь остановить поломку всего ритуала, Гайя чувствовала их холод, а ещё – боль.
Она выгнулась, перевернулась на живот, и её стошнило на нетронутый белый снег отвратительной кроваво-чёрной массой. Её время заканчивалось.
–И как ты их подбила? – с тихой тоской спросил Уходящий, взглянув на Софью. Его рябило, его тень, вышедшая из посмертия, тряслась, проступая полосками по безобразно равнодушной серости. То же было и с другими тенями, чья подпитка от жизней была нарушена, то же было и с самой Софьей.
–Так…не должно…– она задыхалась. Не по-настоящему, не по-людски, но на выученный людской манер. Её трясло, её засасывало и тут же выбрасывало по кускам, по полоскам, останавливало и снова тянуло.
–Ты не хочешь жить? – голос Уходящего резало также как и его облик, он то звучал криком, то проступал через вату, приглушённый, прибитый.
–Хочу.
–Тогда почему помешала?
Почему? Потому что она забыла каково это чувствовать себя живой! Потому что она не знала, что второй раз умирать больно, обидно и до отвратительного тоскливо. Если бы она знала, как прекрасно снова начать чувствовать и если бы предположила, как снова больно эти чувства терять…
Нет, тогда она бы не согласилась прерывать ритуал! Тогда она бы согласилась убить всех, всех, всех!
Но теперь пути назад нет.
–Что будет? – Софья знала, что ей не избежать кары. Уходящий ведь тоже потерял свою нить, что могла его вернуть. Простит ли он? Да никогда. Он точно с ней расправится. Прямо сейчас, да? И что придумает?
Вспомнились зыбучие пески, в которых сгинула Агнешка – что ж, это будет достойным исходом. И, если подумать, может быть, не такой уж и большой ценой за возможность хотя бы холод по ногам почувствовать, да за на пару мгновений увиденный отчётливо мир?
Стоит ли это вечности?
–Боишься? – спросил Уходящий. Его голос был пепельно-сухим.
Бояться? Чего? Она уже потеряла жизнь. Два раза потеряла. Шансов больше не будет. Их и не было толком, она всё пропустила. И жизнь свою, и смерть свою…
–Нет, – честно ответила Софья. – Тут нет даже боли, так чего бояться? Что страшнее пустоты, в которой я навечно?
Уходящий приблизился такой быстрой рябью, что Софья невольно вздрогнула, словно он мог бы её ударить.
–Будет тебе боль! – пообещал он и схватил её за прозрачно-сероватое горло, которое вдруг стало плотным в его руках, шея Софьи напряглась против воли и как это было славно – почувствовать напряжение мышц.
А потом он швырнул её. Швырнул безобразно, куда-то в сторону, Софья упала, закашлялась от попавшего в рот и нос снега, захныкала от залепившего всё лицо холода и снега…
Снега?
Всё кончилось также внезапно как и началось. Стало светло, до боли в глазах светло. Филипп попытался подняться, но не смог и героически сдался. Где-то откашливался Зельман, видимо, и он пришёл в себя, стонал Игорь.
Одного лишь голоса не могло зазвучать. Гайи больше не было на свете. Она лежала где-то рядом, Филипп чувствовал, что рядом есть тело, но не мог заставить себя на него взглянуть.
–Это что, мать вашу…– Игорь пытался держаться. Ему, как человеку очень далекому от подобных приключений, было хуже чем других. А может и легче – он не знал настоящей угрозы и не знал чем рисковал.
–У нас получилось? – спросил Зельман, переползая. – Долбаный…
Он затих. Филипп заставил себя сесть. Сугроб или не сугроб, снег или не снег, а надо было жить. Над головой висело беспощадное солнце, снег искрился белизной, теней поблизости не было.
Филипп глянул на часы. Надо же, прошло всего семь минут, а по его собственным ощущениям, прошло полжизни, не меньше. Но время шло, солнце было ясным, значит, жизнь продолжалась.
–Получилось, – сказал Филипп. – Значит, мы всё сделали правильно.
–Да нихрена подобного…– у Зельмана был такой упаднический голос, что Филипп заставил себя обернуться к нему.
Тот сидел на заснеженной полянке, но совершенно не замечал снега. Его взгляд, полный ужаса, был устремлён куда-то вперёд.
–Испугался? – усмехнулся Филипп. Слабость ближнего давала ему силы.
Он хотел как-то подбодрить Зельмана, но его собственные глаза наполнились ужасом. Да и не только глаза. Вся душа наполнилась этим ледяным ужасом от звуков позади. Это был стон и кашель, женский кашель.
Не сработало? Не смогли? Гайя жива? Тени здесь? яд не подействовал? Не та доза?
Тысяча и одна мыслей пронеслись в голове Филиппа, а он всё не мог заставить себя обернуться и увидеть позади себя свидетельство провала – живую Гайю.
Смотреть на Игоря, пытающегося встать на ноги, было увлекательнее, а главное – безопаснее. В голове роились мысли, и только когда Филипп увидел, что губы Игоря шевелятся, он вынырнул из мыслей:
–Что?
–Баба, говорю, другая же была, нет?
Филипп обернулся. Фразу о «другой бабе» он не понимал следующие два томительных мгновения, ровно как и оцепенение Зельмана, но всё сошлось. В снегу, на том месте, где только что было тело Гайи, где оно и должно было оставаться, шевелилась, откашливаясь и отфыркиваясь от снега, Софья Ружинская.
Вполне себе живая Софья Ружинская. Да, одетая не по погоде, а в том, в чём её и похоронили, но шевелящаяся.
–Какого…– у Филиппа пропал голос. Он ко многому был готов, и даже если бы сейчас обнаружилось, что Гайя не померла, это было бы куда меньшим шоком, чем это явление мертвеца.
–Ну-ка…– Игорь вспомнил профессионализм и приблизился к Софье. У Филиппа мелькнула смутная надежда, что он обознался, но Игорь поднял её голову из снега, и сомнений не осталось – это было её лицо, её черты. – Девушка, вы как себя чувствуете?
Софья мотнула головой, затем открыла глаза, взглянула на него, медленно перевела взгляд на Филиппа, на Зельмана и оглушительно заорала. В её горле было странное бульканье, и поскрипывание, но крик, крик из застывшего в смерти горла, был вполне живым.
Справедливости ради следует сказать, что Филипп искренне полагал, что орать надо ему, а не ей. Но горло предало его, и он только прошептал:
–Софа?
Её крик оборвался. Она глянула на него, в её взгляде проявилась осмысленность, смывая незрячую серую пелену.
–Филипп? – не поверила она. – Зельман?
–Нет, это слишком! Слишком! – Зельмана прорвало. Истерика, копившаяся в нём последние сутки, превысила всякое благоразумие. Он рывком поднялся с земли. Он был готов увидеть мёртвую Гайю, да и весь мёртвый мир, но не возвращение Софьи Ружинской из мира мёртвых! Такого не должно было быть, такого не существовало!
–Зельман! – Филипп поднялся, но тотчас вынужденно осел в снег. Ему досталось больше, а может в нём было меньше истерики, что побеждала бы всякую слабость и сама вела шаги?
Всё это было невовремя. Надо было всё выяснить – это понятно, но истерящий, приговаривающий о невозможности происходящего Зельман не помогал ему.
–Возьми себя в руки! – попросил Филипп. – Мы разберемся.
–Это слишком, слишком…– Зельман даже не слышал. Он пятился в лесную чащу.
–Ты куда? Эй! – Игорь попытался его остановить, по-своему, по-людски, и даже оставил Софью без внимания, но Зельман, при первой попытке Игоря приблизиться, дёрнулся и мгновенно скрылся в ветвях.
Долго ещё звучал треск ломающихся от его напуганного бега сучьев. Игорь смотрел ему в след:
–Ну и придурок!
–Ага, – согласился Филипп слабым голосом. Он не мог отвести взгляда от Софьи. Она смотрела на него, она имела плоть – снег прогнулся под её весом! Разве это не чудо? Хотя нет, это как раз и не чудо. Это что-то диаметрально противоположное, но это было нереально.
–Девушка, вы откуда вообще? Что произошло? – Игорь коснулся её шеи, прямо на глаза Филиппа коснулся, пощупал пульс, затем коснулся лба. – Вам надо в тепло, понимаете?
У него было много вопросов, но спасение людей было в приоритете. Конечно, ему хотелось бы знать откуда выпала эта девка, куда делась та, другая, что вообще произошло в перерыве между этими двумя появлениями-исчезновениями и что напугало того, малахольного?
Но что-то ему подсказывало, что есть вопросы, на которые лучше не искать ответов до поры до времени. А может и вообще никогда. Да и надо было позаботиться об этой…странной.
Игорь вспомнил про рюкзаки. На его счастье, в рюкзаке, принадлежащем Гайе, была упакована ещё одна кофта, видимо, Гайя боялась замёрзнуть, помня свой несчастный прошлый опыт пребывания здесь. Кофта была слабым утешением, но всё-таки лучше, чем ничего.
–Подожди, – очнулся Филипп. Пальцы не слушались его, но он всё-таки расстегнулся, и стащил с себя тёплый свитер. – Кажется, здесь есть кафе…да, точно.
Его потряхивало, в голове пульсировало.
–Пойдём, – распорядился Игорь, стянув с шеи тёплый шарф и передавая его девушке, – обмотай пояс, иди осторожно, старайся не упасть в снег. Куда идти?
Игорь обернулся на Филиппа. Идти было надо, но куда? В лесах Игорь не ориентировался.
–Зельман? – Филипп без особенной надежды позвал соратника.
Лесная чаща не дрогнула, не отозвалась, не отдала Зельмана.
–Надо идти, ей плохо! – напомнил Игорь. – Если этому оленю нравится зимний лес…
–Мне не плохо, – тихо прошелестела Софья и Филипп с Игорем обернулись к ней. Странно звучал её голос, мягко, совершенно беззлобно, спокойно и даже как-то…радостно?
–Она уже бредит! – Игорь был возмущён медлительностью Филиппа. – Слышишь?
–Мне не плохо, – повторила Софья, – мне наконец-то холодно.
Она улыбалась. Улыбалась как сумасшедшая. Или как мёртвая, вновь выброшенная в жизнь. И пусть выброшена она была на кару, пусть Уходящий знал о её предательстве, пусть она потеряла Гайю, близкую подругу по факту, она была счастлива от жизни, от снега, от холода… всё это было важнее смертей и боли, всё это было важнее безысходного страха Зельмана, который не выдержал и куда-то исчез.
Она улыбалась им, улыбалась миру, снегу, холоду, ветру, следам на дорожке, своему состоянию. А затем она повернулась и пошла, помня по их смутной встрече в этом лесу, дорогу.
–Филипп, засунь свои деньги в задницу и не звони мне никогда! – потребовал Игорь, когда и Филипп последовал за нею, последовал как за видением, за сном, веря и не веря. – Вот чем хочешь клянусь – никогда больше не буду тебе помогать, ну тебя к чёрту!
«Софья это или не Софья? что случилось? Спятил я или нет? куда направился Зельман?..» – у Филиппа было множество теней и вопросов в голове, но не было и одного, даже самого слабого, захудалого ответа. Оставалось только идти в надежде на то, что дорога когда-нибудь кончится.
Конец второй части
1.
Дверь в собственную квартиру Филипп открывал осторожно, стараясь производить как можно меньше шума и надеясь, что то, что поселилось в его квартире, имея облик Софьи Ружинской, не заметит его сразу.
Нет, с одной стороны, он, конечно, был очень рад тому обстоятельству, что Софья здесь, в мире живых. С другой – он был в ужасе. Он начал смиряться с её смертью, готовился к принесению жертвы, пусть и в лице Гайи, но, может, и её отдать ему было тяжело, а получил возвращение той, что была похоронена.
Она была из плоти и крови, мёрзла и много ела. С той самой минуты, как она выпала из серой пустоты прямо посреди зимнего леса под общий шок, прошло уже две недели, и все эти две недели она была ужасно слаба. Софья не выходила за пределы его квартиры. Откровенно говоря, это обоих устраивало – Филипп имел возможность получить иллюзию стабильности, а Софья боялась…наверное. Как знать – она стала молчаливее и, хотя Филипп неустанно задавал ей вопросы, отвечала уклончиво, неохотно или непонятно.
Впрочем, Филипп с тоской вспоминал время своей жизни, когда ему хоть что-то было понятно. Это было совсем недавно, когда в его мире существовали только привидения и полтергейсты, а не живая-ещё вчера мёртвая Софья, исчезнувшая Гайя, сваливший в дебри зимнего леса Зельман и пославший самого Филиппа Игорь. Последнего было не жаль, не всякий человек может выдержать столкновение с потусторонним миром, а Игорю пришлось не просто столкнуться с ним, а влететь в него мордой. И это он, на своё счастье, не знал еще, что выпавшая из пустоты девка так-то мёртвая по официальной версии этой жизни.
Филипп осторожно вполз в собственную прихожую и сразу учуял приятный аромат – смесь чеснока с жареным мясом! Что может быть лучше в отвратительно липкий зимний вечер?
Запах слегка успокоил Филиппа. Запах еды всегда невольно действует успокаивающе, особенно на нервный, беспощадно униженный бесконечным влиянием кофе и сухпайком желудок.
В коридор выскользнула Софья. Она привычно скользнула в тень, хоть какую-то, жалкую, оставленную безжалостной лампой в коридоре. От серости, долго сопровождавшей её, она отвыкла от яркости и цветов, так что, оставаясь одна, Софья плотно закрывала шторы…
–Привет! – поздоровался Филипп, стараясь быть бодрым. Вышло неубедительно, даже для него присутствие мёртвой, что стала вроде бы живой, было жутким. – Пахнет вкусно. Ты готовила?
–Гайя! – в отчаянии воззвал Филипп. Он видел, как страшно захрипел Игорь – видимо, жизнь из него утекала ещё быстрее, чем даже из посеревшего Зельмана. Последняя надежда была на Гайю, на её добровольность, неотступность. Себя Филипп по-прежнему в расчёт не брал, он не считал, что может принести себя в жертву, ведь это же он! Он хочет жить!
Филипп думал что всё будет как-то иначе. В его представлении все ритуалы были больше театральным действием, где обязательно были свечи, символы и подобающий бред, но оказалось, что ритуал – это скопление вокруг жадных и алчных теней, голодных, неестественных, которые потянутся к твоем плоти и душе так легко и быстро, что ты даже не заметишь.
К такому Филипп не был готов.
–Гайя! – он был в отчаянии. Ему хотелось кричать, но и кричать он уже не мог, из горла вырывался хрип.
Но Гайя услышала. А может быть, и сама она поняла что происходит, и сама осознала? Может быть вспомнила, удержалась корнями за долг?
–Да-а…– Гайя отозвалась. Сумка должна была быть где-то поблизости, но где? Зрение плыло, расплывались образы и только тени проступали всё отчётливее и отчётливее. Они не могли ей помешать, они давили её в умирание, но были ещё бесплотны.
–Нет, не выйдет, – Гайе повезло. Она нащупала футляр, тот на удачу выпал из сумки, а может они его так подготовили? Она не знала.
Она знала что её ждёт яд. Это её спасение. Это её проклятие, но всё-таки – больше спасение.
«Может быть, после смерти есть весна?» – шевельнулись губы, дрогнули руки, яд обжёг жизнью. Как странно, но именно он разогнал отупение чувств и тела, как странно, но именно от яда началось шевеление тела и мышц. Гайя не могла больше погружаться в сон, в вечный серый сон по воле теней. Она уходила туда по собственной воле, она ломала их планы, она ломала всю свою жизнь во имя велико дела, во имя спасения от угрозы, что никогда не будет признана и не будет объявлена смертным.
Тени…как много теней! Как много призрачных рук шарили по её телу, как много призрачных ртов припадали к её рту, пытаясь остановить яд, пытаясь остановить поломку всего ритуала, Гайя чувствовала их холод, а ещё – боль.
Она выгнулась, перевернулась на живот, и её стошнило на нетронутый белый снег отвратительной кроваво-чёрной массой. Её время заканчивалось.
–И как ты их подбила? – с тихой тоской спросил Уходящий, взглянув на Софью. Его рябило, его тень, вышедшая из посмертия, тряслась, проступая полосками по безобразно равнодушной серости. То же было и с другими тенями, чья подпитка от жизней была нарушена, то же было и с самой Софьей.
–Так…не должно…– она задыхалась. Не по-настоящему, не по-людски, но на выученный людской манер. Её трясло, её засасывало и тут же выбрасывало по кускам, по полоскам, останавливало и снова тянуло.
–Ты не хочешь жить? – голос Уходящего резало также как и его облик, он то звучал криком, то проступал через вату, приглушённый, прибитый.
–Хочу.
–Тогда почему помешала?
Почему? Потому что она забыла каково это чувствовать себя живой! Потому что она не знала, что второй раз умирать больно, обидно и до отвратительного тоскливо. Если бы она знала, как прекрасно снова начать чувствовать и если бы предположила, как снова больно эти чувства терять…
Нет, тогда она бы не согласилась прерывать ритуал! Тогда она бы согласилась убить всех, всех, всех!
Но теперь пути назад нет.
–Что будет? – Софья знала, что ей не избежать кары. Уходящий ведь тоже потерял свою нить, что могла его вернуть. Простит ли он? Да никогда. Он точно с ней расправится. Прямо сейчас, да? И что придумает?
Вспомнились зыбучие пески, в которых сгинула Агнешка – что ж, это будет достойным исходом. И, если подумать, может быть, не такой уж и большой ценой за возможность хотя бы холод по ногам почувствовать, да за на пару мгновений увиденный отчётливо мир?
Стоит ли это вечности?
–Боишься? – спросил Уходящий. Его голос был пепельно-сухим.
Бояться? Чего? Она уже потеряла жизнь. Два раза потеряла. Шансов больше не будет. Их и не было толком, она всё пропустила. И жизнь свою, и смерть свою…
–Нет, – честно ответила Софья. – Тут нет даже боли, так чего бояться? Что страшнее пустоты, в которой я навечно?
Уходящий приблизился такой быстрой рябью, что Софья невольно вздрогнула, словно он мог бы её ударить.
–Будет тебе боль! – пообещал он и схватил её за прозрачно-сероватое горло, которое вдруг стало плотным в его руках, шея Софьи напряглась против воли и как это было славно – почувствовать напряжение мышц.
А потом он швырнул её. Швырнул безобразно, куда-то в сторону, Софья упала, закашлялась от попавшего в рот и нос снега, захныкала от залепившего всё лицо холода и снега…
Снега?
Всё кончилось также внезапно как и началось. Стало светло, до боли в глазах светло. Филипп попытался подняться, но не смог и героически сдался. Где-то откашливался Зельман, видимо, и он пришёл в себя, стонал Игорь.
Одного лишь голоса не могло зазвучать. Гайи больше не было на свете. Она лежала где-то рядом, Филипп чувствовал, что рядом есть тело, но не мог заставить себя на него взглянуть.
–Это что, мать вашу…– Игорь пытался держаться. Ему, как человеку очень далекому от подобных приключений, было хуже чем других. А может и легче – он не знал настоящей угрозы и не знал чем рисковал.
–У нас получилось? – спросил Зельман, переползая. – Долбаный…
Он затих. Филипп заставил себя сесть. Сугроб или не сугроб, снег или не снег, а надо было жить. Над головой висело беспощадное солнце, снег искрился белизной, теней поблизости не было.
Филипп глянул на часы. Надо же, прошло всего семь минут, а по его собственным ощущениям, прошло полжизни, не меньше. Но время шло, солнце было ясным, значит, жизнь продолжалась.
–Получилось, – сказал Филипп. – Значит, мы всё сделали правильно.
–Да нихрена подобного…– у Зельмана был такой упаднический голос, что Филипп заставил себя обернуться к нему.
Тот сидел на заснеженной полянке, но совершенно не замечал снега. Его взгляд, полный ужаса, был устремлён куда-то вперёд.
–Испугался? – усмехнулся Филипп. Слабость ближнего давала ему силы.
Он хотел как-то подбодрить Зельмана, но его собственные глаза наполнились ужасом. Да и не только глаза. Вся душа наполнилась этим ледяным ужасом от звуков позади. Это был стон и кашель, женский кашель.
Не сработало? Не смогли? Гайя жива? Тени здесь? яд не подействовал? Не та доза?
Тысяча и одна мыслей пронеслись в голове Филиппа, а он всё не мог заставить себя обернуться и увидеть позади себя свидетельство провала – живую Гайю.
Смотреть на Игоря, пытающегося встать на ноги, было увлекательнее, а главное – безопаснее. В голове роились мысли, и только когда Филипп увидел, что губы Игоря шевелятся, он вынырнул из мыслей:
–Что?
–Баба, говорю, другая же была, нет?
Филипп обернулся. Фразу о «другой бабе» он не понимал следующие два томительных мгновения, ровно как и оцепенение Зельмана, но всё сошлось. В снегу, на том месте, где только что было тело Гайи, где оно и должно было оставаться, шевелилась, откашливаясь и отфыркиваясь от снега, Софья Ружинская.
Вполне себе живая Софья Ружинская. Да, одетая не по погоде, а в том, в чём её и похоронили, но шевелящаяся.
–Какого…– у Филиппа пропал голос. Он ко многому был готов, и даже если бы сейчас обнаружилось, что Гайя не померла, это было бы куда меньшим шоком, чем это явление мертвеца.
–Ну-ка…– Игорь вспомнил профессионализм и приблизился к Софье. У Филиппа мелькнула смутная надежда, что он обознался, но Игорь поднял её голову из снега, и сомнений не осталось – это было её лицо, её черты. – Девушка, вы как себя чувствуете?
Софья мотнула головой, затем открыла глаза, взглянула на него, медленно перевела взгляд на Филиппа, на Зельмана и оглушительно заорала. В её горле было странное бульканье, и поскрипывание, но крик, крик из застывшего в смерти горла, был вполне живым.
Справедливости ради следует сказать, что Филипп искренне полагал, что орать надо ему, а не ей. Но горло предало его, и он только прошептал:
–Софа?
Её крик оборвался. Она глянула на него, в её взгляде проявилась осмысленность, смывая незрячую серую пелену.
–Филипп? – не поверила она. – Зельман?
–Нет, это слишком! Слишком! – Зельмана прорвало. Истерика, копившаяся в нём последние сутки, превысила всякое благоразумие. Он рывком поднялся с земли. Он был готов увидеть мёртвую Гайю, да и весь мёртвый мир, но не возвращение Софьи Ружинской из мира мёртвых! Такого не должно было быть, такого не существовало!
–Зельман! – Филипп поднялся, но тотчас вынужденно осел в снег. Ему досталось больше, а может в нём было меньше истерики, что побеждала бы всякую слабость и сама вела шаги?
Всё это было невовремя. Надо было всё выяснить – это понятно, но истерящий, приговаривающий о невозможности происходящего Зельман не помогал ему.
–Возьми себя в руки! – попросил Филипп. – Мы разберемся.
–Это слишком, слишком…– Зельман даже не слышал. Он пятился в лесную чащу.
–Ты куда? Эй! – Игорь попытался его остановить, по-своему, по-людски, и даже оставил Софью без внимания, но Зельман, при первой попытке Игоря приблизиться, дёрнулся и мгновенно скрылся в ветвях.
Долго ещё звучал треск ломающихся от его напуганного бега сучьев. Игорь смотрел ему в след:
–Ну и придурок!
–Ага, – согласился Филипп слабым голосом. Он не мог отвести взгляда от Софьи. Она смотрела на него, она имела плоть – снег прогнулся под её весом! Разве это не чудо? Хотя нет, это как раз и не чудо. Это что-то диаметрально противоположное, но это было нереально.
–Девушка, вы откуда вообще? Что произошло? – Игорь коснулся её шеи, прямо на глаза Филиппа коснулся, пощупал пульс, затем коснулся лба. – Вам надо в тепло, понимаете?
У него было много вопросов, но спасение людей было в приоритете. Конечно, ему хотелось бы знать откуда выпала эта девка, куда делась та, другая, что вообще произошло в перерыве между этими двумя появлениями-исчезновениями и что напугало того, малахольного?
Но что-то ему подсказывало, что есть вопросы, на которые лучше не искать ответов до поры до времени. А может и вообще никогда. Да и надо было позаботиться об этой…странной.
Игорь вспомнил про рюкзаки. На его счастье, в рюкзаке, принадлежащем Гайе, была упакована ещё одна кофта, видимо, Гайя боялась замёрзнуть, помня свой несчастный прошлый опыт пребывания здесь. Кофта была слабым утешением, но всё-таки лучше, чем ничего.
–Подожди, – очнулся Филипп. Пальцы не слушались его, но он всё-таки расстегнулся, и стащил с себя тёплый свитер. – Кажется, здесь есть кафе…да, точно.
Его потряхивало, в голове пульсировало.
–Пойдём, – распорядился Игорь, стянув с шеи тёплый шарф и передавая его девушке, – обмотай пояс, иди осторожно, старайся не упасть в снег. Куда идти?
Игорь обернулся на Филиппа. Идти было надо, но куда? В лесах Игорь не ориентировался.
–Зельман? – Филипп без особенной надежды позвал соратника.
Лесная чаща не дрогнула, не отозвалась, не отдала Зельмана.
–Надо идти, ей плохо! – напомнил Игорь. – Если этому оленю нравится зимний лес…
–Мне не плохо, – тихо прошелестела Софья и Филипп с Игорем обернулись к ней. Странно звучал её голос, мягко, совершенно беззлобно, спокойно и даже как-то…радостно?
–Она уже бредит! – Игорь был возмущён медлительностью Филиппа. – Слышишь?
–Мне не плохо, – повторила Софья, – мне наконец-то холодно.
Она улыбалась. Улыбалась как сумасшедшая. Или как мёртвая, вновь выброшенная в жизнь. И пусть выброшена она была на кару, пусть Уходящий знал о её предательстве, пусть она потеряла Гайю, близкую подругу по факту, она была счастлива от жизни, от снега, от холода… всё это было важнее смертей и боли, всё это было важнее безысходного страха Зельмана, который не выдержал и куда-то исчез.
Она улыбалась им, улыбалась миру, снегу, холоду, ветру, следам на дорожке, своему состоянию. А затем она повернулась и пошла, помня по их смутной встрече в этом лесу, дорогу.
–Филипп, засунь свои деньги в задницу и не звони мне никогда! – потребовал Игорь, когда и Филипп последовал за нею, последовал как за видением, за сном, веря и не веря. – Вот чем хочешь клянусь – никогда больше не буду тебе помогать, ну тебя к чёрту!
«Софья это или не Софья? что случилось? Спятил я или нет? куда направился Зельман?..» – у Филиппа было множество теней и вопросов в голове, но не было и одного, даже самого слабого, захудалого ответа. Оставалось только идти в надежде на то, что дорога когда-нибудь кончится.
Конец второй части
Часть третья. Из Ничего.
1.
Дверь в собственную квартиру Филипп открывал осторожно, стараясь производить как можно меньше шума и надеясь, что то, что поселилось в его квартире, имея облик Софьи Ружинской, не заметит его сразу.
Нет, с одной стороны, он, конечно, был очень рад тому обстоятельству, что Софья здесь, в мире живых. С другой – он был в ужасе. Он начал смиряться с её смертью, готовился к принесению жертвы, пусть и в лице Гайи, но, может, и её отдать ему было тяжело, а получил возвращение той, что была похоронена.
Она была из плоти и крови, мёрзла и много ела. С той самой минуты, как она выпала из серой пустоты прямо посреди зимнего леса под общий шок, прошло уже две недели, и все эти две недели она была ужасно слаба. Софья не выходила за пределы его квартиры. Откровенно говоря, это обоих устраивало – Филипп имел возможность получить иллюзию стабильности, а Софья боялась…наверное. Как знать – она стала молчаливее и, хотя Филипп неустанно задавал ей вопросы, отвечала уклончиво, неохотно или непонятно.
Впрочем, Филипп с тоской вспоминал время своей жизни, когда ему хоть что-то было понятно. Это было совсем недавно, когда в его мире существовали только привидения и полтергейсты, а не живая-ещё вчера мёртвая Софья, исчезнувшая Гайя, сваливший в дебри зимнего леса Зельман и пославший самого Филиппа Игорь. Последнего было не жаль, не всякий человек может выдержать столкновение с потусторонним миром, а Игорю пришлось не просто столкнуться с ним, а влететь в него мордой. И это он, на своё счастье, не знал еще, что выпавшая из пустоты девка так-то мёртвая по официальной версии этой жизни.
Филипп осторожно вполз в собственную прихожую и сразу учуял приятный аромат – смесь чеснока с жареным мясом! Что может быть лучше в отвратительно липкий зимний вечер?
Запах слегка успокоил Филиппа. Запах еды всегда невольно действует успокаивающе, особенно на нервный, беспощадно униженный бесконечным влиянием кофе и сухпайком желудок.
В коридор выскользнула Софья. Она привычно скользнула в тень, хоть какую-то, жалкую, оставленную безжалостной лампой в коридоре. От серости, долго сопровождавшей её, она отвыкла от яркости и цветов, так что, оставаясь одна, Софья плотно закрывала шторы…
–Привет! – поздоровался Филипп, стараясь быть бодрым. Вышло неубедительно, даже для него присутствие мёртвой, что стала вроде бы живой, было жутким. – Пахнет вкусно. Ты готовила?
