– Аманда! Аманда Уоллис! И о чём это мы так замечтались? – грохот голоса профессора Тальхур нельзя было игнорировать, даже если очень хотелось.
Аманда с трудом отлепила руки, что давали хоть какую-то опору почти каменной голове, и взглянула на профессора с тоской. Знала, что виновата. Знала, что Тальхур поглядывает на неё уже добрых минут двадцать и терпит, надеется, что совесть проснётся. Совесть-то, на самом деле давно проснулась, а вот Аманда проснуться никак не могла. Нет, она хотела, честно, просто это было невыносимо – голова гудела с самого утра, не помогло даже обезболивающее людского мира, запитое честным колдовским зельем. Просто наступает такой момент, когда от головной боли спасает только устранение причины головной боли, а именно – хороший, лишённый тревоги сон, изгоняющий многодневный недосып.
– Простите, – бормотнула Аманда.
– Простите? – брови Тальхур поползли вверх, словно она услышала что-то совершенно неприличное. – О, это вы меня простите, милочка! Стою тут, распинаюсь перед вами, вещаю вам про руны и лунный камень, мешаю вам спать, собственно!
Тальхур оглядела встряхнувшийся класс, ожидая одобрения своему остроумию. Остроумием тут и не пахло, но Тальхур всегда хотела чувствовать одобрение своих учеников – такая была у неё беда из поколения этих самых учеников к поколению.
Ученики – на самом деле также как и Аманда дремавшие с открытыми глазами и полусонные, всячески стремились изобразить живость. Живость давалась с трудом. Всё-таки они не были уже детьми…
Если бы кто-то сказал Аманде, что она так будет страдать в магической школе, в школе самого настоящего волшебства, она бы не поверила. Нет, не так. Если бы кто-то сказал ей ещё в детстве, что она будет учиться в школе самого настоящего волшебства, она бы визжала от радости и ждала своей взрослости с нетерпением. Но ей не сказали об этом в детстве. Конверт из школы – самый обычный, скучный, с множеством марок пересылки, пришёл когда ей было тридцать семь лет, за плечами был развод, на ногах опасно синели вены от тесноты офисной обуви, и, хотя до старости было ещё далеко, энергии уже было не так много. Аманда сначала посчитала, что это бред…
Нет, это не было бредом. Она действительно оказалась волшебницей – весьма редкий случай для крупного города. Попала в школу к таким же обалдевшим от сбывшегося детства людям. Вот только у людей этих, также как и у неё, был груз прожитых лет, собственные проблемы, начинающиеся болезни и лысина. Откровенно говоря, Аманда была вообще из числа самых молодых представителей этой школы волшебства.
Тогда на их удивление им сказали чётко и ясно:
– Волшебники живут дольше, намного дольше людей. Зачем нам набирать детей, которые даже не могут себя контролировать? Опыт жизни определяет магическую сущность и силы.
Логика школы волшебства сводилась к тому, чтобы поменьше заниматься именно сдерживанием учеников. Школа уже который год не получала достаточно финансирования, из-за чего страдал кадровый состав и предметы. Так что отчасти решение было простым – набирать совсем детей или подростков – глупо, у них слишком много бешенства и гормонов, ещё наворотят бед. Надо брать уже взрослых людей, которые чего-то добились, не зная даже, что иногда добиваются чего-то некоторым магическим вмешательством, которое принимают за везение.
– Набирай мы детей, от школы и страны ничего бы не осталось! – хмыкнула тогда профессор Тальхур, по совместительству занимавшаяся составлением их учебных планов и ещё больше тратившая время на отстаивание этих учебных планов перед какими-то комиссиями, которые впечатлялись, кивали, но просили всё же на чём-нибудь сэкономить.
– Да это понятно… вроде бы, – тихо сказал увесистый плотный мужчина по правую руку от Аманды, будущий соученик, – только вот в книгах как-то иначе.
– А что в книгах? – взбеленилась Тальхур. – В книгах! Да будет вам известно, но все книги о магах пишут люди!
Она долго тогда ещё возмущалась, но Аманда сейчас уже не очень-то и помнила. События новой жизни, которые должны были быть яркими и красочными, мечтою всего детства и детства многих людей, стали вдруг рутинными, скучными.
– Будете отрабатывать в выходные, – добила сейчас Тальхур и яростно сверкнули её глаза.
Она не была злой, нет. Даже честно пыталась учить их всех, делилась тайнами лунных песен и сказаниями камней, но только усваивалось это как-то со скрипом. Аманда по первости думала, что это только с нею такое, но оказалось – нет. Оказалось, что учиться тогда, когда у тебя за плечами кусок самой обыкновенной людской жизни, трудно.
Необыкновенно трудно.
– У меня вообще два кредита, машину надо в ремонт, – Илона, ещё одна соученица Аманды, сразу открывала свои карты и тяжесть своего бытия, делала она это часто, и воспользовалась случаем сейчас, во время вечерней прогулки, – а я тут что? Палочкой машу и зелья варю.
– Разве это не лучше?
– Да лучше! Конечно, лучше, – бурчала Илона. – Только вот…
Она замолчала, в очередной раз пытаясь сформулировать то, что тяжело ворочалось в её мыслях.
– Я жила полуголодную жизнь, – сказала Илона, поразмыслив. – Буквально, экономила на автобусе, ходила пешком, чтобы выгадать хоть что-то. Потом много работала. Очень много работала. А теперь я должна стоять над котлом, как будто бы я не делала всего этого! Я устала, Аманда, очень устала за свою жизнь, а теперь выходит, что у меня и жизни-то не было и в волшебном мире, который, представьте, существует, я не жила и не значила. И выходит, что мой опыт, моё умение растянуть пачку макарон на неделю – это так, не значит! Не значит, потому что эти же макароны я могла бы увеличить… или превратить в жюльен!
Илона отвернулась. В глазах её мелькнули слёзы. Она не плакала, держалась, да и Аманда не лезла ей в душу, своего груза хватало. Своего одиночества, тоски, и теперь ещё этого глупого учения. Нет, учение было полезным, просто Аманда чувствовала себя какой-то нелепой. Ну какие книги и рефераты? Какие домашние задания? Она была главой отдела, ей прочили карьеру, а теперь профессор Тальхур отчитывает её за то, что она засыпает на лекции и ещё отработку назначает! Как будто и нет этих лет и этого опыта!
И потом, можно подумать, что Аманда по своей вине засыпает! Она не в баре же висела, какое тут?! Она сидела над эссе, которое им задали по истории магического мира, глаза слипались, мысли путались…
Аманда помнила, что в университете такое бывало часто. Причём далеко не всегда из-за эссе она приходила бессонная. Часто это были как раз бары и вечеринки. Но хватало же сил, хватало энергии! И никто не мог тогда заметить, что она засыпает.
– Девчонки, можно к вам? – наступившее неловкое молчание нарушил Соммер, подоспевший из-за угла.
Илона махнула рукой, показывая, что деваться всё равно уже некуда, а Аманда изобразила улыбку.
– Врёшь, – сказал Соммер, – не хотите вы меня видеть. Но вы и друг друга-то не очень хотите видеть, да? Но да ладно. Я не гордый. Ты говоришь, что должна… должна стоять и варить зелье.
– Подслушивал? – усмехнулась Илона. Ей явно не хотелось скандалить.
– Подслушивал, – согласился Соммер, – да и говоришь ты громко. Но суть ясна. Ты вся такая несчастная, и ты должна. Но ты не должна. Ты здесь потому что можешь быть здесь, а можешь и не быть. Понимаешь?
– Философ выискался, – Илона закатила глаза.
– Мы понимаем, что это выбор каждого из нас, – строго заметила Аманда. Мысли этого человека были для неё обычными и от них подташнивало. Даже не от них, а от этого пафоса – каждый делает свой выбор!
– Выбор, – подтвердил Соммер, – я, до того как попасть сюда, много пил. Даже лечился. Потерял всё, что мог потерять. Думал, что сдохну. Не сдох. Когда получил письмо, думал, что повезут меня в лечебницу. А я тут. И это мой выбор. Но и пить было тоже моим выбором. Я могу вернуться к тому пути, а могу учиться новому. А могу вообще бросить всё, и уйти… куда-нибудь уйти.
– Это сейчас к чему? – спросила Илона без интереса.
Соммер поглядел на неё, на Аманду, потом признался:
– Психотерапевт предложила вести дневник, чтобы понять что я чувствую когда не пью. А я его забыл. Вот, треплюсь, делюсь.
– Так наколдуй! – предложила Аманда. – Или примани тот, что был.
Соммер вздохнул с тоской:
– Всё стало слишком просто. Слишком просто…
Не объясняя конкретно чего ему там стало просто, он побрёл прочь по двору, не реагируя на оклики других соучеников. Аманда и Илона поглядели ему вслед.
– Может стареет? – предположила Илона.
– Может быть. А мы-то далеко ушли? – Аманда чувствовала усталость. Она теперь всё время её чувствовала. Раньше, на работе она быстро ходила, звонила, порою и ругалась, говорила жёстко и хлёстко. Теперь она сидела над домашним заданием, стояла с подружкой во дворе и обсуждала чудака, совершенно не представляя как жить эту жизнь.
Она не знала как поступить – остаться? А что будет здесь? Учёба, которая изматывает? Тальхур и другие? Грустные и замотанные соученики? Попытки овладеть магией после долгой немагической жизни?
А что будет, если вернуться? Там каблуки и офисные брюки, звонки и блокноты. И… во всё это уже можно ли будет вписаться? Как вести переговоры, зная, что ты можешь превратить собеседника в жабу? Да и имеет ли смысл заключение договора, выбивка плана, если ты уже не первый месяц бродишь среди природы, чувствуешь её, гадаешь по звёздам и учишься из пальцев выпускать заклинания?
Тальхур говорила, что в современном мире маги становятся изобретателями новых заклинаний, профессорами, расходятся по другим школам…
– Другим? – весь класс тогда всколыхнуло от этих слов.
– Конечно, другим! – Тальхур улыбнулась, – а вы думали? Думали, вы единственные? Почти в каждой стране есть магия. Своя магия. Вас много.
И это тоже было открытием. Но это радостное открытие потонуло в домашних заданиях, в размышлениях и в разговорах.
Аманде запомнилось рассуждение о румынской школе магии.
– Туда берут с детства, – рассказывал Клебш всем заинтересованным. – Я читал в книгах, что там учатся с семи лет и до двадцати. Школа эта находится под землёй, в пещерах.
Клебш был астматиком. Немагическая жизнь превратила его в аллергика, которому нельзя было ходить без ингалятора. Магическая жизнь превратила его в мечтателя с тем же ингалятором. Он любил учиться, любил сидеть в библиотеке несмотря на всю пыль, от которой потом хрипло дышал, но он усваивал знания. Правда, тоже тосковал. Его жгло то, что среди множества школ магии он попал в… ну не в то чтобы худшую, но в далеко не самую лучшую, словом.
Полубанкрот, полунасмешка, экономящая на кадрах и профессорах, в полуобшарпанных стенах… какая магия? Тут нужен был капитальный ремонт и обновление всех стен! Но это требовало вложений, потому что здание не было частью магией, можно было изобразить, навести лоск, но это не было бы истиной. Той самой истиной, за которую и держится магия, как за спасение.
Это было даже забавно. Клебш – мелкий клерк, тихий офисный работник, которого не все даже по имени знали, был недоволен тем, что его магическая жизнь шла не на том уровне, который он ожидал! То есть, не имея прежде ничего, он считал малым тот дар судьбы, который ему открылся.
Но послушать его было даже интересно. Он вещал о школе в Румынии, которая казалась ему оплотом мечтаний, самым магическим и таинственным местом, и в которой он мог бы, наверное, учиться, родись он в Румынии…
Грёзы были разорваны Тальхур, принесшей распечатанное на черновиках расписание занятий для всей группы.
– О чём балаган? – спросила она с подозрением.
– Говорим о магических школах Румынии! – с вызовом ответил Клебш. – Ну и сравниваем со здешними условиями.
– Уже дошёл до главы, где написано, что учеников приносят в жертву? – поинтересовалась Тальхур, ничуть не смущенная тем, что её школу, её детище поставили под сомнение и в открытую назвали несуразной, нищей.
– Тьфу! – ответствовал Соммер. – Так и знал, что подвох!
Он разом потеря интерес к рассказам Клебша и побрёл прочь, чуть ссутулившись, но держась прямой походки, как человек, который не хотел выдавать своего расстройства.
– Ну и что? – Клебш не сдался. – Подумаешь! Чем это отличается от людского мира? Берут человеческую единицу, перемалывают её через жернова системы и получается на выходе трупик, отдавший все силы какому-то офису или предприятию! Велика разница!
– Или не отдавший, – сказала Тальхур, – в жизни-то по-разному бывает.
– Там бы меня никто не вспомнил! – взбесился Клебш.
Аманда переглянулась с Илоной и отвела глаза. Страшное было дело – Клебш был так поглощён учёбой, потому что скрывал в ней свой страх исчезнуть. Он надеялся стать чем-то значимым, знаменитым.
– А тебя и здесь никто не вспомнит, – ответствовала Тальхур, – расписание возьми. И ещё – почему профессор Мангус жалуется мне, что ты пытался списать тест?
– Пойдём, – шепнула Илона, уводя Аманду прочь от разборок.
Во всё том же дворе они остановились.
– Как думаешь, нас и правда никто не вспомнит? – спросила Илона. – По сути, тоже мир. Такой же.
– Не вспомнит, – согласилась Илона. – но нас и там никто не ждёт, разве нет?
Она внимательно взглянула на Илону. Они уже обсуждали это в первый месяц учёбы, когда нашли друг в друге не подруг, конечно, но добрых приятельниц. Выходило так, что у всех учеников этой волшебной школы на жизни было написано одиночество. Никто из учеников, а их было полторы дюжины, не смог построить или удержать семью. Все уходили либо в тихую рутину, либо в карьеру, либо в пьянство или депрессию. Никто не мог сказать, что у него были проблемы с тем, как объяснить семье куда он едет. Никто не мог сказать, что кто-то ему хочет написать.
Наверное, это был закон магического мира. Наверное они, не имея понимания о том, что принадлежат ему, всё-таки что-то чувствовали и он влиял на них?
А может они просто все были теми людьми, что не годятся для семьи, а может и вовсе ни для чего не годятся.
– Я, наверное, уйду со следующего семестра, – сказала Илона.
– Почему? – Аманда удивилась искренне. Да, здесь было паршиво, но разве можно было отказаться от этого мира теперь?
– Мне надоело учить уроки и писать эссе, – ответила Илона. – Мне надоело, что мои мечтания расходятся с реальностью. Когда я была ребенком, стали выходить книги о Гарри Поттере. Знаешь как я мечтала поехать в школу волшебства и иметь палочку?
– Думаешь, ты одна такая? – поинтересовалась Аманда. – Я наряжалась в мамин плащ и махала линейкой.
– А теперь я здесь, – продолжила Илона, не реагируя на слова Аманды, – и что я вижу? Борьбу школы за выживание. Убогость стен. Но это ещё ничего, это можно было бы пережить. Страшнее всего – совершенно не волшебные взрослые. Алкоголики, люди с депрессиями… ты знаешь, что Регина до сих пор на антидепрессантах? Она просто не может уйти с них. Даже здесь. Совершенно не волшебно. Мы, магические ученики, просто уставшие, спятившие взрослые, которые были одиноки, несчастны и почему-то избраны магией. И самое страшное, Аманда, что я такая же. Я такой же несчастный неволшебный взрослый. У меня болит желудок, ты знаешь? Я не могу есть молочное в последнее время. И я должна махать палочкой?
Аманда с трудом отлепила руки, что давали хоть какую-то опору почти каменной голове, и взглянула на профессора с тоской. Знала, что виновата. Знала, что Тальхур поглядывает на неё уже добрых минут двадцать и терпит, надеется, что совесть проснётся. Совесть-то, на самом деле давно проснулась, а вот Аманда проснуться никак не могла. Нет, она хотела, честно, просто это было невыносимо – голова гудела с самого утра, не помогло даже обезболивающее людского мира, запитое честным колдовским зельем. Просто наступает такой момент, когда от головной боли спасает только устранение причины головной боли, а именно – хороший, лишённый тревоги сон, изгоняющий многодневный недосып.
– Простите, – бормотнула Аманда.
– Простите? – брови Тальхур поползли вверх, словно она услышала что-то совершенно неприличное. – О, это вы меня простите, милочка! Стою тут, распинаюсь перед вами, вещаю вам про руны и лунный камень, мешаю вам спать, собственно!
Тальхур оглядела встряхнувшийся класс, ожидая одобрения своему остроумию. Остроумием тут и не пахло, но Тальхур всегда хотела чувствовать одобрение своих учеников – такая была у неё беда из поколения этих самых учеников к поколению.
Ученики – на самом деле также как и Аманда дремавшие с открытыми глазами и полусонные, всячески стремились изобразить живость. Живость давалась с трудом. Всё-таки они не были уже детьми…
Если бы кто-то сказал Аманде, что она так будет страдать в магической школе, в школе самого настоящего волшебства, она бы не поверила. Нет, не так. Если бы кто-то сказал ей ещё в детстве, что она будет учиться в школе самого настоящего волшебства, она бы визжала от радости и ждала своей взрослости с нетерпением. Но ей не сказали об этом в детстве. Конверт из школы – самый обычный, скучный, с множеством марок пересылки, пришёл когда ей было тридцать семь лет, за плечами был развод, на ногах опасно синели вены от тесноты офисной обуви, и, хотя до старости было ещё далеко, энергии уже было не так много. Аманда сначала посчитала, что это бред…
Нет, это не было бредом. Она действительно оказалась волшебницей – весьма редкий случай для крупного города. Попала в школу к таким же обалдевшим от сбывшегося детства людям. Вот только у людей этих, также как и у неё, был груз прожитых лет, собственные проблемы, начинающиеся болезни и лысина. Откровенно говоря, Аманда была вообще из числа самых молодых представителей этой школы волшебства.
Тогда на их удивление им сказали чётко и ясно:
– Волшебники живут дольше, намного дольше людей. Зачем нам набирать детей, которые даже не могут себя контролировать? Опыт жизни определяет магическую сущность и силы.
Логика школы волшебства сводилась к тому, чтобы поменьше заниматься именно сдерживанием учеников. Школа уже который год не получала достаточно финансирования, из-за чего страдал кадровый состав и предметы. Так что отчасти решение было простым – набирать совсем детей или подростков – глупо, у них слишком много бешенства и гормонов, ещё наворотят бед. Надо брать уже взрослых людей, которые чего-то добились, не зная даже, что иногда добиваются чего-то некоторым магическим вмешательством, которое принимают за везение.
– Набирай мы детей, от школы и страны ничего бы не осталось! – хмыкнула тогда профессор Тальхур, по совместительству занимавшаяся составлением их учебных планов и ещё больше тратившая время на отстаивание этих учебных планов перед какими-то комиссиями, которые впечатлялись, кивали, но просили всё же на чём-нибудь сэкономить.
– Да это понятно… вроде бы, – тихо сказал увесистый плотный мужчина по правую руку от Аманды, будущий соученик, – только вот в книгах как-то иначе.
– А что в книгах? – взбеленилась Тальхур. – В книгах! Да будет вам известно, но все книги о магах пишут люди!
Она долго тогда ещё возмущалась, но Аманда сейчас уже не очень-то и помнила. События новой жизни, которые должны были быть яркими и красочными, мечтою всего детства и детства многих людей, стали вдруг рутинными, скучными.
– Будете отрабатывать в выходные, – добила сейчас Тальхур и яростно сверкнули её глаза.
Она не была злой, нет. Даже честно пыталась учить их всех, делилась тайнами лунных песен и сказаниями камней, но только усваивалось это как-то со скрипом. Аманда по первости думала, что это только с нею такое, но оказалось – нет. Оказалось, что учиться тогда, когда у тебя за плечами кусок самой обыкновенной людской жизни, трудно.
Необыкновенно трудно.
– У меня вообще два кредита, машину надо в ремонт, – Илона, ещё одна соученица Аманды, сразу открывала свои карты и тяжесть своего бытия, делала она это часто, и воспользовалась случаем сейчас, во время вечерней прогулки, – а я тут что? Палочкой машу и зелья варю.
– Разве это не лучше?
– Да лучше! Конечно, лучше, – бурчала Илона. – Только вот…
Она замолчала, в очередной раз пытаясь сформулировать то, что тяжело ворочалось в её мыслях.
– Я жила полуголодную жизнь, – сказала Илона, поразмыслив. – Буквально, экономила на автобусе, ходила пешком, чтобы выгадать хоть что-то. Потом много работала. Очень много работала. А теперь я должна стоять над котлом, как будто бы я не делала всего этого! Я устала, Аманда, очень устала за свою жизнь, а теперь выходит, что у меня и жизни-то не было и в волшебном мире, который, представьте, существует, я не жила и не значила. И выходит, что мой опыт, моё умение растянуть пачку макарон на неделю – это так, не значит! Не значит, потому что эти же макароны я могла бы увеличить… или превратить в жюльен!
Илона отвернулась. В глазах её мелькнули слёзы. Она не плакала, держалась, да и Аманда не лезла ей в душу, своего груза хватало. Своего одиночества, тоски, и теперь ещё этого глупого учения. Нет, учение было полезным, просто Аманда чувствовала себя какой-то нелепой. Ну какие книги и рефераты? Какие домашние задания? Она была главой отдела, ей прочили карьеру, а теперь профессор Тальхур отчитывает её за то, что она засыпает на лекции и ещё отработку назначает! Как будто и нет этих лет и этого опыта!
И потом, можно подумать, что Аманда по своей вине засыпает! Она не в баре же висела, какое тут?! Она сидела над эссе, которое им задали по истории магического мира, глаза слипались, мысли путались…
Аманда помнила, что в университете такое бывало часто. Причём далеко не всегда из-за эссе она приходила бессонная. Часто это были как раз бары и вечеринки. Но хватало же сил, хватало энергии! И никто не мог тогда заметить, что она засыпает.
– Девчонки, можно к вам? – наступившее неловкое молчание нарушил Соммер, подоспевший из-за угла.
Илона махнула рукой, показывая, что деваться всё равно уже некуда, а Аманда изобразила улыбку.
– Врёшь, – сказал Соммер, – не хотите вы меня видеть. Но вы и друг друга-то не очень хотите видеть, да? Но да ладно. Я не гордый. Ты говоришь, что должна… должна стоять и варить зелье.
– Подслушивал? – усмехнулась Илона. Ей явно не хотелось скандалить.
– Подслушивал, – согласился Соммер, – да и говоришь ты громко. Но суть ясна. Ты вся такая несчастная, и ты должна. Но ты не должна. Ты здесь потому что можешь быть здесь, а можешь и не быть. Понимаешь?
– Философ выискался, – Илона закатила глаза.
– Мы понимаем, что это выбор каждого из нас, – строго заметила Аманда. Мысли этого человека были для неё обычными и от них подташнивало. Даже не от них, а от этого пафоса – каждый делает свой выбор!
– Выбор, – подтвердил Соммер, – я, до того как попасть сюда, много пил. Даже лечился. Потерял всё, что мог потерять. Думал, что сдохну. Не сдох. Когда получил письмо, думал, что повезут меня в лечебницу. А я тут. И это мой выбор. Но и пить было тоже моим выбором. Я могу вернуться к тому пути, а могу учиться новому. А могу вообще бросить всё, и уйти… куда-нибудь уйти.
– Это сейчас к чему? – спросила Илона без интереса.
Соммер поглядел на неё, на Аманду, потом признался:
– Психотерапевт предложила вести дневник, чтобы понять что я чувствую когда не пью. А я его забыл. Вот, треплюсь, делюсь.
– Так наколдуй! – предложила Аманда. – Или примани тот, что был.
Соммер вздохнул с тоской:
– Всё стало слишком просто. Слишком просто…
Не объясняя конкретно чего ему там стало просто, он побрёл прочь по двору, не реагируя на оклики других соучеников. Аманда и Илона поглядели ему вслед.
– Может стареет? – предположила Илона.
– Может быть. А мы-то далеко ушли? – Аманда чувствовала усталость. Она теперь всё время её чувствовала. Раньше, на работе она быстро ходила, звонила, порою и ругалась, говорила жёстко и хлёстко. Теперь она сидела над домашним заданием, стояла с подружкой во дворе и обсуждала чудака, совершенно не представляя как жить эту жизнь.
Она не знала как поступить – остаться? А что будет здесь? Учёба, которая изматывает? Тальхур и другие? Грустные и замотанные соученики? Попытки овладеть магией после долгой немагической жизни?
А что будет, если вернуться? Там каблуки и офисные брюки, звонки и блокноты. И… во всё это уже можно ли будет вписаться? Как вести переговоры, зная, что ты можешь превратить собеседника в жабу? Да и имеет ли смысл заключение договора, выбивка плана, если ты уже не первый месяц бродишь среди природы, чувствуешь её, гадаешь по звёздам и учишься из пальцев выпускать заклинания?
Тальхур говорила, что в современном мире маги становятся изобретателями новых заклинаний, профессорами, расходятся по другим школам…
– Другим? – весь класс тогда всколыхнуло от этих слов.
– Конечно, другим! – Тальхур улыбнулась, – а вы думали? Думали, вы единственные? Почти в каждой стране есть магия. Своя магия. Вас много.
И это тоже было открытием. Но это радостное открытие потонуло в домашних заданиях, в размышлениях и в разговорах.
Аманде запомнилось рассуждение о румынской школе магии.
– Туда берут с детства, – рассказывал Клебш всем заинтересованным. – Я читал в книгах, что там учатся с семи лет и до двадцати. Школа эта находится под землёй, в пещерах.
Клебш был астматиком. Немагическая жизнь превратила его в аллергика, которому нельзя было ходить без ингалятора. Магическая жизнь превратила его в мечтателя с тем же ингалятором. Он любил учиться, любил сидеть в библиотеке несмотря на всю пыль, от которой потом хрипло дышал, но он усваивал знания. Правда, тоже тосковал. Его жгло то, что среди множества школ магии он попал в… ну не в то чтобы худшую, но в далеко не самую лучшую, словом.
Полубанкрот, полунасмешка, экономящая на кадрах и профессорах, в полуобшарпанных стенах… какая магия? Тут нужен был капитальный ремонт и обновление всех стен! Но это требовало вложений, потому что здание не было частью магией, можно было изобразить, навести лоск, но это не было бы истиной. Той самой истиной, за которую и держится магия, как за спасение.
Это было даже забавно. Клебш – мелкий клерк, тихий офисный работник, которого не все даже по имени знали, был недоволен тем, что его магическая жизнь шла не на том уровне, который он ожидал! То есть, не имея прежде ничего, он считал малым тот дар судьбы, который ему открылся.
Но послушать его было даже интересно. Он вещал о школе в Румынии, которая казалась ему оплотом мечтаний, самым магическим и таинственным местом, и в которой он мог бы, наверное, учиться, родись он в Румынии…
Грёзы были разорваны Тальхур, принесшей распечатанное на черновиках расписание занятий для всей группы.
– О чём балаган? – спросила она с подозрением.
– Говорим о магических школах Румынии! – с вызовом ответил Клебш. – Ну и сравниваем со здешними условиями.
– Уже дошёл до главы, где написано, что учеников приносят в жертву? – поинтересовалась Тальхур, ничуть не смущенная тем, что её школу, её детище поставили под сомнение и в открытую назвали несуразной, нищей.
– Тьфу! – ответствовал Соммер. – Так и знал, что подвох!
Он разом потеря интерес к рассказам Клебша и побрёл прочь, чуть ссутулившись, но держась прямой походки, как человек, который не хотел выдавать своего расстройства.
– Ну и что? – Клебш не сдался. – Подумаешь! Чем это отличается от людского мира? Берут человеческую единицу, перемалывают её через жернова системы и получается на выходе трупик, отдавший все силы какому-то офису или предприятию! Велика разница!
– Или не отдавший, – сказала Тальхур, – в жизни-то по-разному бывает.
– Там бы меня никто не вспомнил! – взбесился Клебш.
Аманда переглянулась с Илоной и отвела глаза. Страшное было дело – Клебш был так поглощён учёбой, потому что скрывал в ней свой страх исчезнуть. Он надеялся стать чем-то значимым, знаменитым.
– А тебя и здесь никто не вспомнит, – ответствовала Тальхур, – расписание возьми. И ещё – почему профессор Мангус жалуется мне, что ты пытался списать тест?
– Пойдём, – шепнула Илона, уводя Аманду прочь от разборок.
Во всё том же дворе они остановились.
– Как думаешь, нас и правда никто не вспомнит? – спросила Илона. – По сути, тоже мир. Такой же.
– Не вспомнит, – согласилась Илона. – но нас и там никто не ждёт, разве нет?
Она внимательно взглянула на Илону. Они уже обсуждали это в первый месяц учёбы, когда нашли друг в друге не подруг, конечно, но добрых приятельниц. Выходило так, что у всех учеников этой волшебной школы на жизни было написано одиночество. Никто из учеников, а их было полторы дюжины, не смог построить или удержать семью. Все уходили либо в тихую рутину, либо в карьеру, либо в пьянство или депрессию. Никто не мог сказать, что у него были проблемы с тем, как объяснить семье куда он едет. Никто не мог сказать, что кто-то ему хочет написать.
Наверное, это был закон магического мира. Наверное они, не имея понимания о том, что принадлежат ему, всё-таки что-то чувствовали и он влиял на них?
А может они просто все были теми людьми, что не годятся для семьи, а может и вовсе ни для чего не годятся.
– Я, наверное, уйду со следующего семестра, – сказала Илона.
– Почему? – Аманда удивилась искренне. Да, здесь было паршиво, но разве можно было отказаться от этого мира теперь?
– Мне надоело учить уроки и писать эссе, – ответила Илона. – Мне надоело, что мои мечтания расходятся с реальностью. Когда я была ребенком, стали выходить книги о Гарри Поттере. Знаешь как я мечтала поехать в школу волшебства и иметь палочку?
– Думаешь, ты одна такая? – поинтересовалась Аманда. – Я наряжалась в мамин плащ и махала линейкой.
– А теперь я здесь, – продолжила Илона, не реагируя на слова Аманды, – и что я вижу? Борьбу школы за выживание. Убогость стен. Но это ещё ничего, это можно было бы пережить. Страшнее всего – совершенно не волшебные взрослые. Алкоголики, люди с депрессиями… ты знаешь, что Регина до сих пор на антидепрессантах? Она просто не может уйти с них. Даже здесь. Совершенно не волшебно. Мы, магические ученики, просто уставшие, спятившие взрослые, которые были одиноки, несчастны и почему-то избраны магией. И самое страшное, Аманда, что я такая же. Я такой же несчастный неволшебный взрослый. У меня болит желудок, ты знаешь? Я не могу есть молочное в последнее время. И я должна махать палочкой?
