Подвели его. Его же ученик.
– Да будет сон твой вечным, да будет память о тебе доброй, да будет дорога твоя к седым берегам тиха…
Много голосов у Алькалы, но скорбит она одинаково. Редко кого провожает Алькала таким большинством, редко, когда колокола возвещают тоску и траур всему городу. Боялись его за то, с чем работает, а всё же пришли проводить. Умирают все и нет свободных даже среди тех, кто со смертью водится.
Только Рамос не может выдать и слова. Слова для него не значат. Он стоит у последнего ложа, смотрит в лицо мертвеца, который и не походит на мертвеца, и не искажён желтизной смерти, а будто бы только спит, и не находит тех самых маленьких слов, которые могут объяснить всю его тоску и всё то, что творится в нём.
Провожают Конрада с почтением и теплом, всё же он был заметной фигурой. Провожают с чувством, но как по Рамосу, слишком быстро, будто бы боятся быть долго подле него, и только он – второй его ученик, не самый любимый, стоит всю церемонию до конца.
Вздрагивает только, когда подхватывают гроб с мертвецом, когда выносят прочь. Там уже ждёт земля, чёрная жирная земля Алькалы, в которую хоть ветвь воткни – и та зацветёт.
Но и поглощает та земля хорошо. Конрад рассказывал ему, то, что не надо знать живым, а необходимо знать всем мастерам смерти, что чем жирнее и плодороднее земля, тем быстрее она пожирает то, что было человеком.
Теперь это означает только то, что Конрад похож на себя в последний раз. Больше его никто никогда не увидит и всё расползётся по чёрной земле, а может и дальше Алькалы пойдёт – по предместьям. Но это уже будет не Конрад. Это уже будет ничто.
Выносят Конрада с почтением, медленно расходятся люди – погребение это не прощание, а только прощание значит, и только в нём истинное почтение, остальное не для взора живых.
В опустелой комнате стоит Рамос. Он знает, что происходит сейчас за дверьми, знает и слышит как расходятся люди, но не может заставить себя сдвинуться с места.
– Дом его, полагаю, твоим будет, – наместник, оказывается, тоже остался. Только Рамос не заметил ни его присутствия, ни его приближения. – Наследников у него нет, да и дом… своеобразный.
Рамос не отвечает. Ему пока нет дела ни до дома, ни до себя. Следует, конечно, подумать о будущем, искать куда приткнуться, но только не ему – он уже обещал Конраду и себе тоже.
– Ты не обижайся на него, – продолжил наместник, – он может и не говорил тебе тёплых слов, но это не значит, что он тебя не ценил. Просто так бывает среди людей. У людей сердце всё же вперёд мозгов. Сердцу не прикажешь. Привязался он к тому мерзавцу как к родному сыну, от тоски по нему и умер. Я, когда в твоих годах был, такое видел, да тогда думал, что человек был болен или ещё что – разве могут умирать люди без особенной причины? А теперь уж много лет я знаю. Все думают, у него сердце там, а у него тоска. Такая тоска, что и сказать нельзя, и дышать с которой сложно. Вот и умирают. Веришь?
– Верю, – сказал Рамос тихо, – я видел его лицо. Видел лицо, когда он умер. Он словно обрёл покой.
Наместник помолчал, а потом сказал уже твёрже и громче:
– А раз веришь, то сделай две вещи. Первая – перестань себе душу рвать, она, знаешь, брат, не железная, а скорее бумажная. Порвёшь и не склеишь. Один раз выдержит, другой, а на третий лопнет.
Рамос взглянул на Ганузу с удивлением. Он старался е показывать ни скорби, ни переживаний, так как же наместник понял, что в нём копится та самая скорбь? Он знает что делать, знает как жить, но не знает как существовать…
– И вторая, – продолжил Гануза, – ответь мне, ты готов и дальше работать с душами? Утешать тех, кто скорбит, провожать те, что мертвы? Готов ли ты занять его место?
Гануза старался говорить твёрдо, но в глазах его плескался страх. Он боялся отказа. Боялся, что Рамос скажет, что всё это не для него и уйдёт. Пусть ему и некуда идти, но разве не свободен он? Да и труд нелегкий.
– Готов, – спокойно ответил Рамос. – К тому же, я обещал Конраду не забыть Алькалу, не бросать её. Я не брошу.
Гануза выдохнул с облегчением.
– Да будет так, мастер над смертью, – сказал он, – скорби, но не заскорбляйся. В любую минуту могут понадобиться твои твёрдые руки и ясные мысли. Народ, знаешь ли, мрёт то пусто, то густо. А ты будь готов.
– Я готов, – сказал Рамос и понял, что говорит правду. Ответственность за Алькалу, за её мёртвых лежала теперь на его плечах.
Гануза кивнул:
– Всю жизнь думал, что меня Конрад хоронить будет, а оно вон как вышло… значит, тебе придётся. Надеюсь, когда придёт время, ты всё сделаешь как надо, а не то я тебя с того света достану!
Гануза хлопнул его по плечу и весьма довольный покладистостью, пошёл прочь, предстояло ещё много хлопот.
Рамос глубоко вдохнул – ему тоже предстояло переступить порог новой жизни и полностью посвятить себя служению смерти и её мертвецам. Этот путь не страшил его, не отвращал. Он был спокоен и написан как будто для него, для его вежливого участия и любви к людскому роду, которые не удалось поколебать ни слабости, ни хромоте, ни одиночеству…
Алькала закрывает свои врата.
Предыдущие рассказы о ней – рассказ «Последние одежды», «Закрытые тропы», «Белое платье», «Одобрение», «Воренок», «Его смятение», «Тоска Алькалы», «Предсвестье».
– Да будет сон твой вечным, да будет память о тебе доброй, да будет дорога твоя к седым берегам тиха…
Много голосов у Алькалы, но скорбит она одинаково. Редко кого провожает Алькала таким большинством, редко, когда колокола возвещают тоску и траур всему городу. Боялись его за то, с чем работает, а всё же пришли проводить. Умирают все и нет свободных даже среди тех, кто со смертью водится.
Только Рамос не может выдать и слова. Слова для него не значат. Он стоит у последнего ложа, смотрит в лицо мертвеца, который и не походит на мертвеца, и не искажён желтизной смерти, а будто бы только спит, и не находит тех самых маленьких слов, которые могут объяснить всю его тоску и всё то, что творится в нём.
Провожают Конрада с почтением и теплом, всё же он был заметной фигурой. Провожают с чувством, но как по Рамосу, слишком быстро, будто бы боятся быть долго подле него, и только он – второй его ученик, не самый любимый, стоит всю церемонию до конца.
Вздрагивает только, когда подхватывают гроб с мертвецом, когда выносят прочь. Там уже ждёт земля, чёрная жирная земля Алькалы, в которую хоть ветвь воткни – и та зацветёт.
Но и поглощает та земля хорошо. Конрад рассказывал ему, то, что не надо знать живым, а необходимо знать всем мастерам смерти, что чем жирнее и плодороднее земля, тем быстрее она пожирает то, что было человеком.
Теперь это означает только то, что Конрад похож на себя в последний раз. Больше его никто никогда не увидит и всё расползётся по чёрной земле, а может и дальше Алькалы пойдёт – по предместьям. Но это уже будет не Конрад. Это уже будет ничто.
Выносят Конрада с почтением, медленно расходятся люди – погребение это не прощание, а только прощание значит, и только в нём истинное почтение, остальное не для взора живых.
В опустелой комнате стоит Рамос. Он знает, что происходит сейчас за дверьми, знает и слышит как расходятся люди, но не может заставить себя сдвинуться с места.
– Дом его, полагаю, твоим будет, – наместник, оказывается, тоже остался. Только Рамос не заметил ни его присутствия, ни его приближения. – Наследников у него нет, да и дом… своеобразный.
Рамос не отвечает. Ему пока нет дела ни до дома, ни до себя. Следует, конечно, подумать о будущем, искать куда приткнуться, но только не ему – он уже обещал Конраду и себе тоже.
– Ты не обижайся на него, – продолжил наместник, – он может и не говорил тебе тёплых слов, но это не значит, что он тебя не ценил. Просто так бывает среди людей. У людей сердце всё же вперёд мозгов. Сердцу не прикажешь. Привязался он к тому мерзавцу как к родному сыну, от тоски по нему и умер. Я, когда в твоих годах был, такое видел, да тогда думал, что человек был болен или ещё что – разве могут умирать люди без особенной причины? А теперь уж много лет я знаю. Все думают, у него сердце там, а у него тоска. Такая тоска, что и сказать нельзя, и дышать с которой сложно. Вот и умирают. Веришь?
– Верю, – сказал Рамос тихо, – я видел его лицо. Видел лицо, когда он умер. Он словно обрёл покой.
Наместник помолчал, а потом сказал уже твёрже и громче:
– А раз веришь, то сделай две вещи. Первая – перестань себе душу рвать, она, знаешь, брат, не железная, а скорее бумажная. Порвёшь и не склеишь. Один раз выдержит, другой, а на третий лопнет.
Рамос взглянул на Ганузу с удивлением. Он старался е показывать ни скорби, ни переживаний, так как же наместник понял, что в нём копится та самая скорбь? Он знает что делать, знает как жить, но не знает как существовать…
– И вторая, – продолжил Гануза, – ответь мне, ты готов и дальше работать с душами? Утешать тех, кто скорбит, провожать те, что мертвы? Готов ли ты занять его место?
Гануза старался говорить твёрдо, но в глазах его плескался страх. Он боялся отказа. Боялся, что Рамос скажет, что всё это не для него и уйдёт. Пусть ему и некуда идти, но разве не свободен он? Да и труд нелегкий.
– Готов, – спокойно ответил Рамос. – К тому же, я обещал Конраду не забыть Алькалу, не бросать её. Я не брошу.
Гануза выдохнул с облегчением.
– Да будет так, мастер над смертью, – сказал он, – скорби, но не заскорбляйся. В любую минуту могут понадобиться твои твёрдые руки и ясные мысли. Народ, знаешь ли, мрёт то пусто, то густо. А ты будь готов.
– Я готов, – сказал Рамос и понял, что говорит правду. Ответственность за Алькалу, за её мёртвых лежала теперь на его плечах.
Гануза кивнул:
– Всю жизнь думал, что меня Конрад хоронить будет, а оно вон как вышло… значит, тебе придётся. Надеюсь, когда придёт время, ты всё сделаешь как надо, а не то я тебя с того света достану!
Гануза хлопнул его по плечу и весьма довольный покладистостью, пошёл прочь, предстояло ещё много хлопот.
Рамос глубоко вдохнул – ему тоже предстояло переступить порог новой жизни и полностью посвятить себя служению смерти и её мертвецам. Этот путь не страшил его, не отвращал. Он был спокоен и написан как будто для него, для его вежливого участия и любви к людскому роду, которые не удалось поколебать ни слабости, ни хромоте, ни одиночеству…
Алькала закрывает свои врата.
Предыдущие рассказы о ней – рассказ «Последние одежды», «Закрытые тропы», «Белое платье», «Одобрение», «Воренок», «Его смятение», «Тоска Алькалы», «Предсвестье».
