-Ну как она? — Октавия, заметив Гвиневру, засуетилась.
-Прекрасно, — отозвалась Гвиневра, у которой кто-то…понятно, впрочем, даже кто, вырезал — медленно и с наслаждением сердце из груди. Она сохранила лицо…почти сохранила. Не выдала себя, лишь стиснула руку Леи, моля ее безмолвно и служанка поняла это и сумела, исхитрившись, избавить Гвиневру от неприятного придворного общества.
Вместе, в молчании, они честно шли к башне. Гвиневра беззвучно плакала, раз и навсегда выплакивая последние черты наивности и невинности собственной души. Она догадывалась! Догадывалась, чувствовала, что здесь не все чисто, что Моргана слишком красива, слишком много значит для Артура, но, чтобы настолько…
Как он посмел? Как посмела она? Сколько это длится? Кто еще в курсе, кроме нее, Леи и Мерлина? Лея больше всего на свете боялась, что Гвиневра узнает, что Лея была в курсе. Ее подавленный вид же королева принимала за шок и жалела всем сердцем переживающую девушку, но еще больше ей было жаль себя. Выходило, что об нее Артур — ее муж, тот, ради которого она не побоялась отказать хоть и поверженному, но все-таки, на минуту, опасному принцу де Горру, наплевал на нее? она, Гвиневра, жертвовала своей душой, жертвовала своей настоящей любовью к Ланселоту, боясь, что Артур не переживет это, боясь, что это оскорбит короля и королевскую честь.
А теперь Гвиневре думалось, что Артур переживет и переживет без особых терзаний. Так был ли смысл в ее ночных муках и полуночных бдениях? В выглядывании робкой минуты, чтобы иметь возможность хотя бы взглядом ласковым одарить Ланселота? Ланселота, для которого она бы и с жизнью рассталась? Артуру ее жертвенность не нужна. Она вообще никому не нужна.
Гвиневра понимала, что не будет ничего как прежде. Она не хотела больше делить ложе с Артуром — и почему-то ей казалось, что он не расстроиться и с этого тоже. Моргана…
Она же была беременна! Страшная догадка полоснула Гвиневру по глазам, стало больно смотреть, и королева остановилась, хватаясь рукою за колонну и за руку Леи, чтобы не упасть. Чей это был ребенок? Чей? Чей, Господи?
И ответ, который Гвиневра уже поняла, угадала, оставил за чертой всю невинность чувств Гвиневры. Артура. Очевидно же! Нет, никто больше не посмеет поступать так с нею, никто больше не посмеет принимать Гвиневру за декорацию, которую не жаль разменять и которая будет терпеливо давать на терзание и душу, и тело…
-Лея, — прошептала Гвиневра, и шепот этот был страшен, — милая Лея, я умираю.
-Ланселот вас любит, — нужно было подтолкнуть Гвиневру, спасти ее. Лее такой исход не нравился, но она понимала, что он единственно возможный в данной ситуации. — Может быть…
-Где его комната?
В молчании, Лея довела за руку шатающуюся, бессильную королеву до нужной комнаты по тайным галереям, даже постучала и спряталась за выступ в стене, чтобы рыцарь ее не увидел — не надо, ни к чему. Ланселот открыл сразу…
Гвиневра, едва не упав от порывистости самой себя, бросилась ему на шею, вцепилась в него поцелуем.
-Гвиневра…- Ланселот не хотел отрываться от нее, но он знал, что это неправильно. — Ради бога, ты пожалеешь…
— Я больше ни о чем не пожалею, — тонким от напряжения голосом отозвалась Гвиневра и Лея видела, как она почти втолкнула Ланселота в его комнату и зашла сама.
-Напиться, что ли? — философски подумала вслух Лея, глядя на закрытую дверь.
***
-Он сделал…что? — на Уриена было страшно смотреть и потому Лилиан, услышав прочитанное вслух письмо от Николаса Мелеагантом, усиленно принялась смотреть в стену. — Да я его…
-Мерзавец, — Мелеагант с отвращением испепелил письмо в руках и пепел тоненькой струйкой потек на стол, пачкая белоснежный шелк скатерти.
-Я его убью! Я точно его убью! — Уриен вскочил, зашагал взад-вперед по комнате. — Я его убью…
Безумие накрывало Уриена на глазах. Он представил Моргану — задыхающуюся, умирающую на руках почему-то Мерлина, и стоящего на коленях Ланселота, кричащего в небо (плевать, что Моргану отравить пытались в замке), вопящего:
-За что?
Образ был и страшным, и жутким, и кошмарным. Но Уриен возвращался к нему опять и опять, потому что это было единственным его спасением для того, чтобы хоть как-то увидеть Моргану.
-Лея же пишет, что она в порядке, — сообщил Мелеагант, распечатывая второе письмо, — потеряла сына, но жива. И еще… Гвиневра изменила Артуру, поймав его с Морганой.
-Я его убью…- Уриен сел, встал…снова сел, и снова вскочил, как ужаленный, обожженный собственными мыслями.
-Милый, — Лилиан не выдержала и попыталась успокоить друга Мелеаганта, — прошу тебя, Уриен, держи себя в руках! Все обошлось, не нужно…
Она осеклась под взглядом графа и прикусила язык. Ей самой хотелось бы задушить сэра Николаса, но она же целитель, а целители не должны убивать. Даже если очень хочется. Даже если речь идет о людях, что подло подливают яды женщинам, которых ты хотела убить до этого, чтобы они не сгубили твоего названного брата…
Лилиан, попыталась представить в голове эту цепочку и поняла, что зашла далеко куда-то не туда в своей жизни. леди Озера твердила ей, что она должна спасать людей, а выходит, что Лилиан увязает где-то на дороге между здравым смыслом и спуском ад, в замке, от которого
люди предпочитают на почтительном расстоянии, с убийцами… ну ладно, не совсем с отпетыми и безнравственными убийцами, а с особенноморальными злодеями, которые умеют обернуть любое злодейство и действие свое так, словно это спасение. А может быть и правда — спасение? Что ж это за земля-то такая, где все спасение происходит через…
Через стадию «как это вообще вышло?»
«Возможно, я заслуживаю всего, что со мною происходит», — с горечью подумала Лилиан, а Уриен и Мелеаганта между тем, пытались сосредоточить свои мысли на здравости. Получалось плохо. У обоих. Мелеаганту не нравилась такая акция Николаса, он, конечно, сам не был рад Моргане, но не находил, что травить ее — хороший ход. Это было подло. Честь рыцаря, принца и человека спорила с этим.
И, надо заметить, побеждала.
-Ты не поедешь в Камелот, ты точно кого-нибудь убьешь, — увещевал Мелеагант, — Артур тебя не выносит. Сейчас, если верить Лее, а у меня нет… у меня нет основания ей не верить, я тебя умоляю включить голову. Артур с Морганой. Он будет оберегать ее. твое появление сыграет злую шутку.
-Мне наплевать!
-О Моргане подумай. Она потеряла ребенка. Артур ей хоть как-то в утешение. Напиши к ней. Но не рви ей сердце, не заставляй ее и еще за тебя переживать! Напиши Ланселоту, чтобы приглядывал…
-Ланселот и сам за ней приглядывает! — вклинилась Лилиан.
-Чтобы приглядывал больше, — не смирился Мелеагант, — Уриен, прошу тебя…
-Почему…- Уриен безумным взором оглядел комнату, — почему он так поступил? Может, она случайная жертва? Может, он хотел отравить Артура? Или Гвиневру?
-Или себя…- не удержался Мелеагант и отвернулся от названного брата и возлюбленной, — нет, я должен был это угадать.
-Как ты мог это угадать раньше? — Лилиан вздохнула, — милый Мелеагант, ты не можешь нести ответственность за всех, кто связан с тобой. Ты не можешь знать, когда и в какой момент кто-то посмеет вытворить совершенную дикость! Ты не Бог, Мелеагант, ты могуществен, но не всесилен.
Мелеагант горько усмехнулся и странно, вполоборота, повернулся к ней, как-то неожиданно изучая…
-Та-ак, — Лилиан почувствовала, что сейчас произойдет нечто такое, что заставит ее взять свои слова назад, — чего я еще не знаю? Вернее, я о тебе многого не знаю, но, если ты мне скажешь, что ты — бог, я все-таки тебе не поверю, извини. Я здесь достаточно давно, чтобы…
-Николас хотел избавить меня от проблемы…- с неохотой признал Мелеагант и сел в кресло, пряча лицо в ладонях, — если кто и виновен, то даже не он, а я.
-Та-ак, — в тон с Лилиан промолвил Уриен, тоже усаживаясь, — Мелеагант, обычно после такого заявления, люди, а ты, может, и не совсем человек, но все же, дают пояснения. Изволь уж снизойти до нас, смертных…
-Всё эти два Грааля! — Мелеагант с досадой ударил ладонью по столу, — да тени…и маска.
-Пояснения так, чтобы мы поняли, — заметил Уриен, — а не набор каких-то малопонятных слов. Мы с Лилиан не настолько умны…без обид, дорогая.
-Да нет, верно, — не обиделась целительница, — Мелеагант, ты можешь нам доверить…
-Проблема даже не в Артуре, и не в Моргане. Проблема была в Мордреде — в их, пока не рожденном, а теперь убиенном сыне. Мордред… вот, где таилось зловещее знамение. Похоже, приходит время для одной сказки… для очень страшной сказки, после которой вы отвернетесь от меня, имея на это право.
-У вас с Морганой раздражающая черта: решать за других! — граф Уриен был на грани истерики. — говори уже…
***
Бледно-золотой свет заката пролился в комнату, освещая скудность ее обстановки, но сейчас на эту скудность всем было откровенно плевать. Счастье, робкое и зыбкое, то, которое исчезает с пробуждением, оставляя привкус неутолимой светлой горечи, шептало здесь свою сказку.
Гвиневра сидела на разобранной постели Ланселота и чувствовала, что поступила правильно. Ее худое тело ожило, и золотистая бледность лучей покрыла ее спину и всю ее тонкость россыпью солнечных слез-жемчужинок, даря ей необыкновенное, почти магическое, сияние.
Ланселот наблюдал за нею, полулежа, не в силах поверить в то, что произошло самое затаенное из его желаний, да еще и как! Она пришла. Он пытался остановить ее, говорил, что она пожалеет, хоть внутри все и горело, но он пытался образумить ее. Она не образумилась. Словно обезумела…
Впрочем, Ланселот давно подозревал, что его тянет к безумным людям. Его завораживает решительность и гордость их, какой-то особенный кодекс чести, которому многим даже королям еще учиться и учиться. Что-то врожденное, сильное, есть в их безумии, что-то томящее…
-Я люблю тебя, — Ланселот приподнялся к Гвиневре, чтобы поцеловать ее и она ответила на его поцелуй, отдавая в этом поцелуе все, что едва не потеряла, спрятавшись от реальности.
-Я тоже тебя люблю, — сказала Гвиневра, склоняясь к Ланселоту, укладывая свою голову ему на грудь, — могу я у тебя кое-что попросить?
-Всё, что захочешь, — пообещал Ланселот, — все, что я могу сделать, я сделаю.
-Никто не ставит меня ни во что, не видит во мне ничего, кроме приложения к Артуру. Я хочу теперь…пусть все увидят…- она сбивалась, пугая Ланселота своими неожиданными речами, — милый, научи меня плести интриги! Пожалуйста…
Глава 45
Первая реакция была эмоциональной, вторая — логической. То есть, сначала Ланселот решил, что помешался, а потом, что ослышался. Не могла же Гвиневра, в самом деле, прекрасная, тонкая, юная королева, жена Артура, лежа с ним на постели, попросить научить ее интригам? Или могла? После того, как Ланселот познакомился с Морганой, Мелеагантом и Камелотом, он уже не чувствовал, что есть что-то, чего не может быть. Говорят, что все целительницы добрые, так знакомство с Леди Озера показало, что это не так. Говорят, что приличные женщины из дворян не шляются по лесу в подраном платье, вываливаясь внезапно из кустов, так и это оказалось неправдой. И, вроде бы говорили, что принцы не должны идти наперекор королю… интересно, кто расскажет об этом Мелеаганту?
-Чего? — на всякий случай переспросил Ланселот, и даже приподнялся, чтобы Гвиневра теперь лежала на подушке, а он мог точно видеть, что она улыбнется, если она, конечно, шутит.
-Научи меня плести интриги, — Гвиневра тоже приподнялась, ее лицо исказила неприятная, холодная решимость, — пожалуйста! Они…никто не ставит меня ни во что, они все издеваются надо мной, используют, думая, что я маленькая девочка, а я не маленькая девочка! Я королева! Я хочу, чтобы меня…
Гвиневра осеклась, затем она медленно отвернулась в сторону, чтобы проморгаться от слез и промолвила уже тихо:
-То есть, я уже не королева, а грешница, но это не то…я хочу, чтобы со мною считались.
-Гвиневра, интриги, это не куклы, не шитье и не молитвы, — Ланселот осторожно коснулся ее обнаженного плеча, заставляя развернуться, — прошу тебя, я очень люблю тебя, и не хочу, чтобы ты лезла в эту грязь. Интриги, как говорит одна моя знакомая, это пристанище для порока. Разве пристанище порока для тебя? Ты моя светлая королева, ты мой ангел, ты…последнее светлый кусочек в этом…
-Прекрати, — Гвиневра прижалась щекой к его руке, прикрыла глаза, — я хочу иметь оружие против всего…я понимаю, что мое положение шатко, что в любой миг Артур может решить поменять меня на Моргану, да не в ней даже дело! Не Моргана, так другая, но он может. А я что могу? Я ничего не посмею возразить, если он втопчет меня в грязь? Если бы еще смерть, так нет… история жестока с королевами, история жестока всегда.
-Я защищу тебя! — пылко возразил Ланселот, целуя Гвиневру, — умоляю, не лезь в этот океан, он пожирает, утягивает. Назад хода нет!
-Мой милый рыцарь, — Гвиневра прижалась к нему, словно бы и впрямь надеялась на его защиту, — мой дорогой Ланселот, я не страшусь! Я должна. Ты рыцарь, ты мой рыцарь, но я должна уметь и защитить тебя тоже. Мерлин умеет словом менять решение короля, и я хочу приобрести вес. Для нас! А ход назад…после того, как я бесстыдно пала, разве есть для меня ход назад? Мы оба должны защищать нашу любовь, у нас нет друзей, мы одни.
-Я бы не сказал, что у нас нет друзей, — осторожно заметил Ланселот.
-Мы можем верить лишь друг другу, потому что мы созданы друг для друга, потому что, есть что-то свыше, что соединило нас…- Гвиневра готова была и расплакаться, и засмеяться. Слишком много чувств обуревало ее. С Артуром она никогда не испытывала такого блаженства (впрочем, это «никогда» легко было пересчитать по пальцам одной руки). Она вдруг поняла, что может быть
достойна нежности и восхищения, ласки и заботы и от этого внутри все у нее сворачивалось странным клубком и придавало в ее душу решимость почти что сумасшедшую.
-В любом случае, — сдался Ланселот, которого клонило в сон, но он боялся уснуть, чтобы не потерять все, что вдруг подарило ему небо, — в любом случае, моя любовь, ты не по адресу просишь. Я не умею плести интриги. Я помогаю…порою, но я не знаю, как держать все под контролем, и как вообще надо думать, чтобы додуматься до такого!
-Ты не умеешь? — Гвиневра вынужденно оторвалась от Ланселота, темнота опускалась стремительно, и королеве вдруг пришло в голову, что ей пора, но уходить не хотелось.
-Нет, — признался Ланселот, — это надо склад ума…другой. Я не Мерлин, не Моргана, не Мелеагант… я не умею думать так, как думают они. Они как будто знают наперед, кто и что скажет, сделает и даже посмотрит. Они умеют выворачивать и слова, и души, и деяния, предостерегать и плести из живого мира марионеток. Я не знаю, как это делать…
Гвиневра поняла. Она, молча, и быстро собиралась, стараясь не смотреть лишний раз на Ланселота, боясь, что останется, если посмотрит лишний раз. Она собиралась, имея в душе четкое намерение, продолжать и защитить свою любовь, драться до последнего, поймать все, что ей уготовано удачей и отобрать осколочное счастье свое. Драться, драться…
Расставаться было тяжело. Оба знали, что встретятся вновь и на совсем других условиях, но расставание было невыносимым.
