***
Симферополь, 7 декабря 1957 года
С самого утра субботы Герман не находил себе места: ведь вечером он должен был ехать к Чехову. Он даже не мог предположить, что же его ждёт в стенах загородного профессорского дома, но чуял неладное всем сердцем. После разговора с Котовой он и сам хотел знать, что же значат все её откровения, касающиеся персоны завкафедрой, но задать вопросы ему в лицо он не мог. Он хотел подготовиться к откровенному разговору, затаиться и выждать, дать себе немного времени перед решающим рывком. Но цейтнот стальными тисками нещадно сдавливал всё его нутро, и сознание кипело от негодования. Герман отчётливо осознавал лишь одно – серьёзной беседы не избежать. Нужно стойко выдержать все вопросы. «Это как решающий экзамен, к которому невозможно подготовиться, ведь я не знаю ни тем, ни вопросов! И нет подсказок… Тётушка ничем не смогла мне помочь. Или не захотела?» – размышлял юноша на утренних лекциях, отрешённо глядя в окно.
– Ты сегодня почти все лекции прослушал и не конспектировал ни строчки! – Любаша подбежала к понурому Герману в коридоре и обеспокоенно заглянула ему в глаза. – Что-то случилось?
– Вовсе нет, просто… – Юноша терзался вопросом: рассказать или промолчать. – Не выспался совсем, ведь скоро сессия.
– Понимаю… Наверняка ещё и Лёня тебе мешает спать! Хочешь, я с ним поговорю? И ты лекции-то возьми, в понедельник отдашь! Нельзя сейчас сноровку терять, иначе потом не наверстаешь.
– Спасибо тебе за заботу! Ты не просто староста, ты – настоящий друг! – засиял Герман и добавил: – И Лёня сейчас тише воды ниже травы, поэтому обойдётся! Я с ним и так воспитательные беседы каждую неделю провожу… Но он был бы рад любому вниманию от тебя.
– Зна-а-аю… – Люба закатила глаза и громко выдохнула: – Но я сейчас для него как бельмо на глазу. Хочешь, честно признаюсь? Я волнуюсь за него! Вот правда! А вдруг он не сдаст первую сессию и вылетит из института? Я себе этого не прощу, ведь… Он из-за меня убивается, об учёбе совсем не думает, лекции не посещает. Балбес он!
– Так ты печёшься об его успехах в учёбе или о его… самочувствии?
– И о том и о другом. А что? Но я так, по-дружески!
– Понимаешь, ему хороший толчок нужен. Как… душевный подъём, стремление к учёбе! Он совсем сдулся и поник, его ничем сейчас не растормошишь…
– Ты правильно мыслишь, Герка! Но как мы это сделаем? Как подтолкнём его в этом направлении?
– Пойдём прогуляемся втроём после занятий? Это не свидание, сразу говорю! Я буду третьим лишним и громоотводом, обещаю!
– Но погоди… как это поможет Лёне взяться за ум? Ему не гулять нужно, а сидеть и зубрить! Иначе он так ничего не успеет…
– Это не отнимет у нас так много времени, поверь! Часик-другой – и по домам. Ну, кому домой, а кому в общежитие… Он должен сейчас оттаять и взбодриться чуток, а эта прогулка – лучшее средство для его израненного сердца.
– Это он тебя подговорил, да? – Люба с подозрением посмотрела на Геру и сложила руки на груди. – Ты же знаешь, я не хочу давать ему никаких надежд!
– Я тебя умоляю, Лёня – большой и наивный ребёнок, он даже первоклашку не способен подговорить украсть яблоко с прилавка. Это только моё намерение и искреннее желание ему помочь. По-дружески. И ты меня очень выручишь, Любаш, если согласишься…
– Я всё-таки не уверена в том, что это сможет ему помочь взяться за ум, но… только ради тебя! И учти, только на час!
– Ты просто чудо! В это воскресенье пойдёт? Э-э-э, в парке Горького?
После разговора с Любой Герман ощутимо воспрянул духом и отошёл на время от тягостных размышлений о своей неминуемой участи. На душе его посветлело, а в голове прояснилось. Он ещё долго стоял в пустующем коридоре и смотрел однокурснице вслед. «А правильно ли я поступаю? – думал он. – Не наврежу ли им своими добрыми намерениями? Лёня будет несказанно рад этой встрече, бесспорно, но Люба стала уязвимой и хрупкой теперь… Выдержит ли она его ребяческий напор? Но ничего, я буду рядом. Я обязательно её подстрахую». Размышлять о судьбе дорогих сердцу товарищей было куда приятнее, чем о своей собственной. Но время бежало, и час встречи с профессором неумолимо приближался.
***
– Что ты ему скажешь? – не унималась Мария Григорьевна, суетливо сервируя кофейный столик в домашнем кабине профессора.
– Ничего предосудительного, дорогая… – сухо отозвался Чехов, дотошно рассматривая свои ногти. Казалось, он был спокоен и собран как никогда, чего нельзя было сказать о Марии. В её движениях было много волнения и нервозности, а безучастный вид брата её нервировал ещё сильнее.
– А если ты всё испортишь? Напугаешь, оттолкнёшь или отвернёшь его от нас?! Что тогда будет? Ты об этом подумал? И всё, что мы делали до этого, пойдёт прахом! Нет, я не понимаю, почему ты так спокоен?! – Мария подлетела к брату и с вызовом посмотрела ему в лицо, уперев руки в боки. Но тот лишь встал и, аккуратно обойдя её, стал перекладывать рафинад из коробочки в пузатую сахарницу.
– Мария, душа моя, мне не нужно твоё разрешение на разговор с ним. Да и у меня нет заготовленного текста, я буду… импровизировать! Как настоящий лицедей! – Он виртуозно подкинул кусочек сахара одной рукой и поймал другой, а затем кинул его выжидающему Борису. – Ничто так не успокаивает меня, как предвкушение неизвестности!
– Нет, у меня в голове не укладывается! Ты даже не знаешь, что ты ему скажешь?! Ты хотя бы про Котову не упоминай, ради бога! Иначе всё это будет выглядеть как полный фарс!
– Полный фарс – это то, что я так долго тянул с этим разговором, позволяя нашей Аннушке мучиться дальше! – серьёзным тоном констатировал профессор и, полный решимости, взглянул на Марию. – Я должен это сделать, Маша! Я не могу больше тянуть, откладывать, прятаться, в конце концов! Она мне снится почти каждую ночь и просит, просит, просит… Я чувствую её боль как свою собственную! А ты… просишь меня ещё немного подождать? Но ради чего?! Всё указывает на то, что он – именно тот, кого мы ждали. Что тебе ещё нужно, окаянная?
– А если мы ошиблись? А ты вот так возьмёшь и раскроешь все карты перед ним, а?! Как перед тем мальчишкой пять лет назад… Ты же помнишь, что мне пришлось сделать?! На что пойти? Между прочим, ради того, чтобы сохранить твою репутацию целой и невредимой! Ведь где это слыхано, чтобы уважаемый профессор, доктор биологических наук и корифей журналистики признавался в…
– А ну цыц, баба! – Чехов стукнул кулаком по кофейному столику, и Борис подскочил на месте, подав голос. – Он явится с минуты на минуту, а ты устроила здесь… суд присяжных! Или помоги мне или с глаз долой!
– Я не хочу больше жертв, Платон, – почти шёпотом произнесла Мария и от бессилия рухнула в кресло. – Герман – такой хороший мальчик, единственный сын у своей матери, такой благородный и честный. Его душа ещё совсем не запятнана людской злобой…
– Ай, ну что ты причитаешь?! Мы что, собрались его убивать? Я его и пальцем не трону и ни волоска с его головы не дёрну!
– Господь с тобой, братец… Я никогда на себя такой грех не возьму. А вот ты – палец о палец не ударишь! Снова мне придётся разгребать твои ошибки и упущения… И снова невинные пострадают!
Чехов кинул яростный взгляд в сестру и, клацнув зубами, сжал кулаки. С минуту он сверлил её горящими глазами, а потом выдохнул со свистом. Затем влажной ладонью провёл по гладко выбритым щекам и хрустнул шеей, будто готовясь к рукопашному бою. Мария тихонько сидела в кресле, не в силах вымолвить ни слова. Она знала, что уже не отговорит брата от необдуманного поступка, но в душе её всё ещё тлела надежда на то, что его совесть проснётся.
– Видимо, кого-то Бог не награждает совестью… Интересно, за какие такие проступки?
До прихода Германа они пребывали в полной тишине: Мария заваривала иван-чай и нарезала вишнёвый пирог, а Чехов закурил трубку у камина, продумывая свой дальнейший ход. Всё-таки он не смог довериться судьбе всецело и передать бразды правления воле случая. И тут раздался стук… Борис снова подскочил на месте и насторожённо поднял уши.
– Я открою. – Мария с поникшей головой вышла из кабинета, а за ней посеменил любопытный Борька. Чехов не шелохнулся. Он, непоколебимый и сосредоточенный, смотрел на разговорчивое пламя огня, будто внимательно слушая его наставления.
– Платон Николаевич, прошу прощения за опоздание! Автобусы стали редко ходить по субботам за город, хоть коня заводи! – Герман совсем запыхался, а каштановые локоны прилипли к мокрому лицу.
– Герман! Благодарю, что ты пришёл! – Чехов расплылся в широкой улыбке. Он бодро поднялся и пошёл навстречу юноше, чтобы пожать тому руку. – Бог ты мой, ты весь дрожишь, а руки как у бронзовой статуи – ледяные! Быстро к столу, тебе нужно согреться и пригубить чаю. Маша, будь так добра, принеси плед и… шерстяные носки. Не хватало ещё, чтобы Герман заболел аккурат перед сессией! Никаких возражений не приемлю!
Герман сконфуженно уселся в кресло у кофейного столика и молча наблюдал за тем, как суетятся вокруг него Мария Григорьевна и сам профессор. Одна заботливо укутывала его в плед, другой наливал ему душистого чая и предлагал капельку «горячительного бальзама для храбрости и здоровья», и лишь один Борис равнодушно оставался в сторонке, наблюдая за столь необычной мизансценой. Доселе его хозяин ни с кем не был так услужлив, тем более в стенах личного кабинета. И по выражению лица гостя можно было понять, как ему хочется, чтобы эта сцена поскорее закончилась.
– Право, мне так неудобно! Я сам виноват, что не захватил зонт и не оделся по погоде. Спасибо вам, Мария Григорьевна! – сказал Герман, меняя свои вымокшие носки на сухие шерстяные.
– Вы пейте, пейте! Иначе правда простудитесь! – сетовала Мария. – Сейчас такая переменчивая и вредная погода: захватишь зонт – выглянет солнце, выскочишь без платка – снег пойдёт!
– Хоть на картах гадай! – улыбнулся Чехов и многозначительно посмотрел на женщину, после чего та быстро удалилась из кабинета. Повисла благостная тишина, которой Герман был несказанно рад: он немного перевёл дух и сделал большой глоток, после чего закашлялся. Чехов виновато положил руку на грудь:
– Прошу прощения, не рассчитал дозу! Но пара капель способна творить чудеса, Герман! Сейчас тепло разольётся по твоему телу, и ты быстрее согреешься! Проверено годами… к-х-м, практики!
– Скорее это я не рассчитал глоток, Платон Николаевич! – Герман почувствовал, как голова потяжелела, а по телу прошлась мелкая дрожь. Он позволил себе откинуться на спинку кресла с чашкой в руках и впервые открыто взглянуть на профессора. Чехов не сводил с него внимательных глаз, а на лице его застыла дружелюбная полуулыбка. Чем дольше Герман смотрел на хозяина дома, окутанного полумраком кабинета, тем явнее казалось, что мужчина смотрит на Геру исподлобья, а полуулыбка напоминала больше хищный оскал. Так смотрят на свою добычу голодные кошки. Губы юноши дрогнули в ответной улыбке, и он отвёл взгляд. «Что ему нужно? Чего он выжидает? Может быть, он хочет, чтобы я заговорил с ним первый?» Профессор словно прочёл мысли юноши и облегчил ему выбор:
– Герман, видишь ли, я давно наблюдаю за тобой в стенах института, и твои успехи радуют меня, как твоего завкафедрой в первую очередь. Твоё рвение к учёбе и мастерство письма заслуживают отдельной похвалы! К слову, Михал Саныч, преподаватель риторики, до чего же въедливый и жадный до деталей преподаватель, но даже он отметил твои старания! А среди сокурсников тебя называют «каллиграфом» и «журавлиным пером» за твои чистейшие конспекты и чуть ли не дерутся за них! Ты знал об этом? Во-о-от! Потому что твоё превосходство их… пугает. Не даёт им покоя… Мне будет очень жаль, если наша прекрасная кафедра лишится такого студента, как ты, Герман. – Последнюю фразу профессор произнёс вполголоса, и Гера чуть наклонился вперёд, чтобы её расслышать, но из покосившейся чашки прямо на плед полился чай.
– Боже, простите! Я такой неуклюжий! Мария Григорьевна очень рассердится!
– Главное, что твои брюки не запачкались! – Чехов махнул рукой и подлил обеспокоенному юноше немного чаю. – Ищи в каждой ситуации, даже в самой безнадёжной на первый взгляд, свои плюсы! Это великое благословение ума!
– Платон Николаевич, спасибо вам за добрые слова, я, правда, стараюсь! Учёба в институте для меня сейчас очень важна, вы это знаете. Я не просто хочу стать рядовым журналистом, я хочу принести пользу обществу, хочу поднять насущные и неразрешённые проблемы в нашей республике, в нашей стране. Но… мне столько ещё предстоит узнать, подтянуть, доработать. И я сделаю всё для этого, не сомневайтесь!
– Я в тебе не сомневаюсь, Герман. Именно ты прославишь наш институт и наш край!
– Ну что вы, Платон Николаевич! Я не… могу так смело утверждать. Да и я не нуждаюсь в славе, понимаете? Мне кажется, что любой талантливый человек нуждается не в славе, а в народном признании. Да и слава может быть дурная! А я бы хотел, чтобы мои родители мной гордились.
– Это бесспорно так, мальчик мой! Признание общества очень важно, без одобрения народа подняться на ступеньку выше будет тяжело. Даже если тебя сам Первый секретарь ЦК КПСС одобрит, твои идеи и кандидатуру! Народ раз стерпит и смирится, второй раз смолчит, но в третий раз уже поднимет бунт… Нельзя пренебрегать доверием нашего народа. Прости за столь экспрессивное отступление! Но позволь спросить: как у тебя складываются взаимоотношения со сверстниками?
– Ну что ж, если вы так пристально за мной наблюдаете в стенах института, то наверняка заметили, что я постоянно один. Точнее, я постоянно за учебниками и конспектами, что-то читаю, повторяю, изучаю… Мне не до дружеской болтовни с кем-то. А в общежитии так вовсе меня избегают. Но я сам виноват, не выстроил с начала года доверительных отношений ни с кем из ребят. Только наша староста, Люба Михалёва, ко мне очень добра и внимательна. И я отвечаю ей тем же.
– Социализация, друг мой, очень важна в работе журналиста! И не просто умение выстраивать грамотный диалог, но и навык знакомства с человеком! Ты должен держаться уверенно, даже немного нагло, до тех пор, пока не начнёшь говорить. Но тебе предстоит этому научиться, это не так страшно. Главное – сноровка и опыт! Но, доверясь своему многолетнему опыту, позволь поинтересоваться: наверняка у такого закрытого человека, как ты, есть прекрасный навык общения с другими живыми организмами? С животными, например? – Чехов улыбнулся и подлил коньячку себе и остановился над чашкой Германа.
– Вы знаете, с животными я тоже особенно не лажу. Я очень их люблю, у нас постоянно в детстве были коты и собаки, когда был жив ещё мой отец. Кстати, он обожал садоводство и проводил уйму времени в нашем огороде и фруктовом саду! Даже высаживал целые клумбы у нашего дома, а потом ухаживал за ними…
– Надо же? – Профессор удивлённо вскинул брови и убрал бутылочку под столик. – Наверняка и тебе передалась эта страсть к цветам и деревьям?
– Знаете… – Герман задумчиво поднял свой взор и обвёл глазами высокий потолок, на котором танцевали блики от камина. – Отнюдь нет. Я так и не научился ухаживать за растениями так искусно, как он. И не посадил в жизни ни одного дерева. Но что я могу предложить сейчас? Уход за растениями, цветами и деревьями в одиночку – ответственное и трудоёмкое занятие, и предполагает целый отряд добровольцев с необходимым инвентарём.
