И обязательно прижимал к себе, замирая так на несколько минут. Будто боялся выпустить хрупкую девушку из своих сильных объятий. От тяжёлого мужского пальто веяло табаком, гвоздичным одеколоном и чем-то родным и знакомым. У Софы всегда замирало сердце, когда она слышала это соцветие запахов. Они кружили ей голову, пленили её сердце. Софья всегда прижималась к Олегу щекой и тонула в ощущении спокойствия и чувстве любви. А сейчас это пальто носит её сын, и теперь оно пахнет осенью, чем-то сладким и пыльным, а драповая ткань по-прежнему прохладная, плотная и колючая. Герман перенял привычку отца: крепко и подолгу обнимать мать. И женщина всегда с благодарностью принимала эти объятия. Ей казалось, что её обнимают сразу двое любимых мужчин: сын и муж. В такие мгновенья незримое присутствие Олега она ощущала очень ярко. И ей будто слышался до боли знакомый аромат, а сердце словно кололо иголкой.
– Я не успел тебя обнять, а ты уже куда-то убегаешь, всё суетишься… – проникновенно, с хрипотцой произнёс Герман. – А я скучал, между прочим.
– Ты же ледяной весь, Гер… – обеспокоенно произнесла Софа, поглаживая ладонями спину сына. – Вот не упорхнул бы от меня в это общежитие, может быть, и не заболел вовсе! А теперь как я тебя лечить буду? Одна чашка молока тут уже не поможет… Она только боль снимет, но голос не вернёт.
– Тебе лишь бы меня отчитать за то, что я из дому ушёл… – с улыбкой ответил Гера и важно взглянул на мать. – Я что, маленький? Я и сам себя теперь могу вылечить. Я как раз за лекарствами и пришёл…
– Ага, сам, – недоверчиво ответила Софья и с тревогой взглянула на сына. – Ты уже так разболелся, что голос почти потерял… Да ещё и горло отекло. Иди одевайся теплее, говорю! Лечить тебя буду!
Герман покорно кивнул и, вздохнув, направился в свою комнату, где его ждали высушенные ароматные травы в холщовых мешочках, тёплые вязаные свитера из овечьей шерсти и зачитанные до дыр книжки. И, конечно же, большая и уютная, но такая скрипучая кровать. И мягкие высокие подушки, щедро набитые гусиным пушком.
Когда материнский дом потихоньку заполнился многослойным ароматом горячего коровьего молока со сливочным маслицем, гречишным мёдом и специями, Герман успел переодеться и кое-как привести себя в порядок. Он наспех причесал свои непослушные вихры маминым гребнем и умылся тёплой водой с мылом. Затем юноша присел на кровать и на мгновенье забылся, прикрыв глаза. В тот момент он осознал, что устал настолько, что не был готов сопротивляться сну. Опустившись на взбитую подушку, Герман моментально провалился в сладкую дрёму. А уже через миг он очутился во дворе дома. На улице ярко светило полуденное солнце, вдалеке щебетали птички в пышных кронах тополей, а щёки поглаживал весенний ласковый ветерок. Всё вокруг горячо шептало о весне. Герман огляделся и увидел деда, который стоял в огороде и, тыкая длинной тростью в свежий вскопанный чернозём, что-то приговаривал.
– Дедушка? А что ты тут делаешь?
– Как что? Семена заговариваю, чтоб росли без хлопот да забот! – бодро ответил Демьян и простодушно рассмеялся, но затем замолк и серьёзно взглянул на Германа, наклонившись к нему. – А ты чего мне тут землицу топчешь, а? Отойди-ка в сторонку… Я ещё не закончил своё благородное дело! Мне вон сколько ещё закончить надобно. Обожди. Да не мешай.
Гера поспешно извинился и послушно отбежал на тропинку между фруктовым садом и огородом. Он стоял поодаль и наблюдал, как Демьян Макарович каждый раз что-то шептал над ладонью, потом бросал в лунку по семечку и тростью ставил четыре точки вокруг неё, соединяя их в крест. Затем мужчина засыпал лунку с семечком рыхлой землёй и притаптывал ногой. И таким образом он засеивал весь рядок. Герман внимательно смотрел за каждым движением деда как маленький любопытный мальчик. Ему не хотелось тревожить Демьяна и отвлекать от такого ответственного занятия. Но когда настала пора засеивать новую грядку, старичок вдруг подошёл к внуку:
– Протяни-ка ладошку… Вот, держи семена. Крепко держи, не потеряй. Теперь твой черёд настал засеивать плодородную землюшку.
– А что это за семена? И… как мне её засеивать? Я не умею, – растерянно проговорил Герман.
– А ты не думай, что за семена да что из них потом вырастет. Думай, как ими правильно распорядиться. И где посадить, где взрастить плоды. Ведь не в каждой почве они росточек дать смогут. Не в каждом сердце…
– Но я не знаю… Как ими распоряжаться. Ты же меня научишь, дедушка?
– Вот оно что… Я только подсказку дать могу. Но за тебя сделать ничего не смогу. У тебя своя головушка на плечах есть. Вижу, светлая-светлая. – Демьян поднял свою изогнутую трость и указал ею на дом позади внука: – И за Софочку Олежка дюже переживает… Ты бы за ней присмотрел, а. Будь так добр.
– А что с ней?
– Сердце не на месте у неё, всё переживает за всех, горюнится… А о себе и думать не хочет! Зря себя изводит только. Присмотри, с тебя не убудет. Ты ж единственный мужичок в семье теперь! Во… Кто ж ей теперь с хозяйством поможет? Кто приголубит? Кто беду от неё отвадит?
– Какую ещё беду? – насторожился Герман.
Но так и не дождавшись ответа от деда, юноша услышал за спиной мужской отрывистый кашель. На каменных ступеньках сидел отец и курил папиросу, издали поглядывая на сына. Гера повернулся обратно к деду, но того уже и след простыл. Будто и не было его в огороде. Только семечки так и остались зажаты в ладони мальчика. Он быстро спрятал их в карман и бегом направился к отцу.
– Пап, а куда дедушка подевался? И что за беда с мамой должна приключиться?
Но Олег не спешил ему отвечать. Густой папиросный дым почти заволок его прищуренные глаза, но Гера заметил, как уголки потрескавшихся мужских губ приподнялись и на отцовском лице заиграла улыбка. Приветливая, но такая грустная… Герману стало ещё тревожнее на душе. Он опустил голову и нахмурился. Ему казалось, что взрослые играют с ним в игру, правила которой он не знает.
– Совсем большим ты стал, сын. Видным и умным, – вкрадчиво произнёс Олег и отвёл в сторону руку с тлеющей папиросой. Он печально посмотрел на неё, и улыбка спорхнула с его лица. – Ты на деда и на меня сильно не серчай. Мы бы всё сделали, если б только живы были. Но видишь, как… судьбинушка распорядилась. Очень горько мне от этого, Герман. Не думал я, что придётся свою семью покинуть так рано…
– Я тебя понимаю, пап… Мы тоже… не думали.
– Теперь твоя очередь, – продолжил Олег свою речь и поднял на Германа глубокие карие глаза, полные тоски. Гера опасливо замер, словно не в силах двинуться с места или что-то молвить в ответ. Он молча наблюдал за тем, как отец затушил недокуренную папиросу о ступеньку, шмыгнул носом и так тяжело поднялся, будто на его плечах висело стальное коромысло. Затем мужчина снял со своего широкого плеча пальто, которое всё это время покоилось на нём, и спустился к сыну. – Настал твой черёд защищать, оберегать и сеять добро и справедливость по этой земле… – с торжественностью в голосе молвил Олег, облачая Германа в тяжёлое пальто, будто в боевую кольчугу, расправляя драповые складки на худеньких плечах. – А мы с дедом будем рядышком, будем за тобой приглядывать. А ты за матерью, главное, смотри… Да хорошенько смотри, не сачкуй. Иначе быть беде, сын…
Последние слова прозвучали так, будто гром прогремел прямо над головой: внезапно, пугающе и оглушительно. Герман зажмурился и поёжился. То ли от страха, то ли от раскатистого гула, который доносился до его ушей.
А Олег продолжал:
– Ты не страшись людей. Они тебе сделать ничего не смогут. Ты сильнее любого человека на этой земле. Помни это. А вот мать твоя не такая сильная, стойкая и выносливая. Она простой человек. Хоть и необыкновенная женщина, и мы оба это знаем. Но по ней первой ударят… Судьба не выбирает между бедным или богатым, властным или простолюдином, сильным или слабым.
– Мне страшно, пап, – тихонько произнёс Герман и распахнул испуганные глаза. На лик отца упала тяжёлая тень скорби, оно сделалось тёмным и суровым. Но одновременно с этим отцовские глаза светились добротой и любовью. Они, не мигая, внимательно смотрели на сына из-под густых нависших бровей, а на губах застыла улыбка, которая придавала лику Олега простоты и открытости. В тот миг он даже помолодел лет на пять. Герману неистово захотелось прижаться к отцу и обнять его так крепко, насколько хватит сил. Но тело предательски не шевелилось, словно окаменело. Руки и ноги захватила мелкая дрожь…
– Ты не стыдись этого страха, сын, ведь над тобой он не властен. Не позволяй ему командовать тобой! Сделай лишь шаг навстречу ему, и ты поймёшь, что зря боялся… Этот зверь лишь с виду такой грозный, а на деле трусливей степного зайца. В тебе есть всё, чтобы побороть его. Да чего уж там, в тебе спит столько силы, что ни одному богатырю и не снилось. Пускай и ты с виду такой щуплый, но внутри тебя не сломить. Ты должен поверить в себя. Здесь и сейчас. А деревья тебе помогут, подскажут и направят. Они – твои верные союзники. Ты только попроси…
И будто прочитав мысли сына, Олег крепко обнял его, прижав голову Германа к груди. В этот долгожданный момент Гера услышал ровный стук сердца и ощутил до боли знакомый запах: смолистый, с нотками терпкого табака, чернозёма и душистого сена. Это был запах отца… И будто Гера не спал вовсе, и папа был живой, целый и невредимый. Ведь тепло, которое юноша ощущал от его сильной груди, разливалось по его собственному телу, согревая каждый сантиметр, придавая силу и мощь. И тут же отступили дрожь, тревога и страх, а на душе стало спокойно и отрадно. Как у Христа за пазухой.
– Не уходи… – еле слышно прошептали мальчишеские губы, и юноша прижался к отцу ещё сильнее. Ему казалось, что если отец его услышит, то исчезнет так же, как и дедушка. И тут он почувствовал, как на открытый лоб упала горячая капля. Юношеское сердце тут же сжалось от боли, горечи и обиды. В жизни он не помнил, чтобы отец позволял себе плакать. Герман с силой зажмурился, сдерживая поток подступающих слёз. Ему неистово хотелось рассказать отцу о том, как им с матушкой не хватает его крепкой мужской руки, мудрого совета, доброго словца, ласкового объятия. Ему недостаёт отца, а матушке – мужа. Все эти долгие одинокие годы. Но он молчал… Герман страшился спугнуть этот трепетный момент, как лесную дикую птичку с ладони. Хоть и внутри у него бушевал шторм отчаянья, сметая всё на своём пути, он не хотел размыкать руки и выпускать отца из своих сыновьих объятий.
Но через мгновенье до юноши донёсся резкий запах. Герман нехотя отстранился от отца и увидел, что в окнах террасы клубится густой белёсый дымок.
– Пап, дом горит, – не веря глазам, прошептал Гера, и ноги сами поднесли его к двери. Он хотел распахнуть её, но она не поддавалась. Юноша сорвался на испуганный крик: – Там мама, её нужно вызволить!
Олег молниеносно преодолел ступеньки и скрылся за углом дома. Герман предпринял ещё несколько тщетных попыток открыть дверь, выкрикивая имя матери. Струйки дыма медленно выползали из щелей между дверью и кирпичной кладкой, и вскоре стало невозможно дышать, а глаза предательски заслезились. Тяжёлый приступ кашля схватил Германа за горло, и он нерешительно отступил от двери. Шатаясь и откашливаясь, юноша спустился вниз. Он жадно хватал ртом воздух, растирая слёзы по щекам. На ходу он звал родителей, но из уст вырывались лишь глухие хрипы. Оказавшись на земле, он увидел, что внутри дома мелькают язычки яркого пламени, и паника захватила его разум окончательно. «Там же мама, её нужно срочно спасать, иначе…» Он схватил первое, что попалось под руку: заострённую лопату из домашнего сада. С ней он метнулся к ступенькам, но услышал звон стекла с северной стороны дома. Он тут же кинулся туда. Там юноша увидел, как отец размашисто выливает воду из ржавого ведёрка прямиком в разбитое окошко, черпая её из старой деревянной бочки. Но воды с каждой секундой там оставалось всё меньше и меньше, а разрастающееся пламя безжалостно пожирало всё внутри: занавески, мебель, деревянный пол, оконные рамы. А густой чёрный дым заполонил всё вокруг, мешая разглядеть что-либо внутри дома.
– Мама, мама где?! Ты её видел? – истерично кричал Герман отцу, в ужасе пытаясь отдышаться.
– Ломай окно, расчищай путь, надо пробраться внутрь! – прокричал отец.
Герман было метнулся к окну. Но жар, который тут же окатил его с ног до головы, не дал сделать ни шажка ближе. Вдохнув раскалённый едкий воздух полной грудью, он тут же отскочил назад и закашлялся снова, вытирая мокрое лицо рукавом пальто. Задержав дыханье, он подбежал к окну, решительно занёс лопату и начал бить заострённым концом по остаткам стекла, пытаясь выбить острые осколки на землю. Вода лишь на время гасила огонь, но через секунды он разгорался снова, не давая одержать победу над собой в этой ожесточённой схватке. Когда Герман, наконец, выбил оконную раму, у Олега закончилась вода в бочонке. Он отшвырнул ведёрко и ястребом бросился в окно, выкрикивая имя жены. Герман даже не успел понять, что произошло. Он лишь увидел, как в окне мелькнула спина отца и исчезла в непроглядных клубах зловещего дыма. Герман прокричал его имя что есть мочи и обессиленно рухнул на колени. Но осознав, что теряет время, он быстро стянул с себя пальто и кинул его в бочку. Остатки мутной воды мгновенно пропитали толстую ткань, и оно стало ещё увесистей. Герман наспех натянул на себя мокрое одеяние и, схватив лопату, бросился к окну, в котором совсем недавно исчез отец. Он закинул своё орудие в дом и попытался пробраться внутрь сам. Пальто то и дело предательски тянуло его вниз…
– Гера! Ты ничем не поможешь им там, ты поможешь им здесь! – услышал он строгий возглас за своей спиной и обернулся. Поодаль стоял Демьян Макарович и строго смотрел на внука, опираясь на свою трость.
– Дедушка! Дом горит! Там… мама! И папа тоже… туда… нужно… пробраться! Как можно скорее! – задыхаясь, кричал Герман.
– Прикажи небесам помочь тебе, – спокойно ответил мужчина, ткнув своей тростью вверх.
– Что? Каким небесам? Дедушка, нам нужна вода, беги же за ней! Беги за помощью! Не стой, умоляю…
Герман, наконец, упёрся ногой в кирпичный выступ на стене и ухватился за мокрую оконную раму. Стиснув зубы, он издал громкий вымученный рык и подтянулся вверх что есть мочи. Схватившись второй рукой за проём и, помогая себе ногами, Гера неуклюже карабкался наверх. Казалось, что прошла целая вечность, пока он преодолевал расстояние между землёй и окном, но его подстёгивала мысль о родителях в плену огня. Он ощущал нарастающий жар, который обжигал его оголённые руки, шею и лицо, но Герман даже не думал сдаваться. От мокрого пальто начал валить пар, оно быстро нагревалось…
– Герман, услышь меня! – крикнул Демьян, но уже представ на пути юноши в горящем доме. – Ты должен обратиться к небу и приказать ему помочь тебе. Я не в силах это сделать за тебя… Не теряй время.
Обессиленный Герман свалился под ноги деду и, учащённо дыша, начал нащупывать лопату. Пол под ним был раскалённым, дым застилал глаза и не давал сделать полноценный вдох, нос и рот забивала чёрная горькая копоть. «Лучше сдохну здесь, чем выйду отсюда один!» – пронеслась в голове Германа отчаянная мысль. Она придала ему сил.
– Я не успел тебя обнять, а ты уже куда-то убегаешь, всё суетишься… – проникновенно, с хрипотцой произнёс Герман. – А я скучал, между прочим.
– Ты же ледяной весь, Гер… – обеспокоенно произнесла Софа, поглаживая ладонями спину сына. – Вот не упорхнул бы от меня в это общежитие, может быть, и не заболел вовсе! А теперь как я тебя лечить буду? Одна чашка молока тут уже не поможет… Она только боль снимет, но голос не вернёт.
– Тебе лишь бы меня отчитать за то, что я из дому ушёл… – с улыбкой ответил Гера и важно взглянул на мать. – Я что, маленький? Я и сам себя теперь могу вылечить. Я как раз за лекарствами и пришёл…
– Ага, сам, – недоверчиво ответила Софья и с тревогой взглянула на сына. – Ты уже так разболелся, что голос почти потерял… Да ещё и горло отекло. Иди одевайся теплее, говорю! Лечить тебя буду!
Герман покорно кивнул и, вздохнув, направился в свою комнату, где его ждали высушенные ароматные травы в холщовых мешочках, тёплые вязаные свитера из овечьей шерсти и зачитанные до дыр книжки. И, конечно же, большая и уютная, но такая скрипучая кровать. И мягкие высокие подушки, щедро набитые гусиным пушком.
Когда материнский дом потихоньку заполнился многослойным ароматом горячего коровьего молока со сливочным маслицем, гречишным мёдом и специями, Герман успел переодеться и кое-как привести себя в порядок. Он наспех причесал свои непослушные вихры маминым гребнем и умылся тёплой водой с мылом. Затем юноша присел на кровать и на мгновенье забылся, прикрыв глаза. В тот момент он осознал, что устал настолько, что не был готов сопротивляться сну. Опустившись на взбитую подушку, Герман моментально провалился в сладкую дрёму. А уже через миг он очутился во дворе дома. На улице ярко светило полуденное солнце, вдалеке щебетали птички в пышных кронах тополей, а щёки поглаживал весенний ласковый ветерок. Всё вокруг горячо шептало о весне. Герман огляделся и увидел деда, который стоял в огороде и, тыкая длинной тростью в свежий вскопанный чернозём, что-то приговаривал.
– Дедушка? А что ты тут делаешь?
– Как что? Семена заговариваю, чтоб росли без хлопот да забот! – бодро ответил Демьян и простодушно рассмеялся, но затем замолк и серьёзно взглянул на Германа, наклонившись к нему. – А ты чего мне тут землицу топчешь, а? Отойди-ка в сторонку… Я ещё не закончил своё благородное дело! Мне вон сколько ещё закончить надобно. Обожди. Да не мешай.
Гера поспешно извинился и послушно отбежал на тропинку между фруктовым садом и огородом. Он стоял поодаль и наблюдал, как Демьян Макарович каждый раз что-то шептал над ладонью, потом бросал в лунку по семечку и тростью ставил четыре точки вокруг неё, соединяя их в крест. Затем мужчина засыпал лунку с семечком рыхлой землёй и притаптывал ногой. И таким образом он засеивал весь рядок. Герман внимательно смотрел за каждым движением деда как маленький любопытный мальчик. Ему не хотелось тревожить Демьяна и отвлекать от такого ответственного занятия. Но когда настала пора засеивать новую грядку, старичок вдруг подошёл к внуку:
– Протяни-ка ладошку… Вот, держи семена. Крепко держи, не потеряй. Теперь твой черёд настал засеивать плодородную землюшку.
– А что это за семена? И… как мне её засеивать? Я не умею, – растерянно проговорил Герман.
– А ты не думай, что за семена да что из них потом вырастет. Думай, как ими правильно распорядиться. И где посадить, где взрастить плоды. Ведь не в каждой почве они росточек дать смогут. Не в каждом сердце…
– Но я не знаю… Как ими распоряжаться. Ты же меня научишь, дедушка?
– Вот оно что… Я только подсказку дать могу. Но за тебя сделать ничего не смогу. У тебя своя головушка на плечах есть. Вижу, светлая-светлая. – Демьян поднял свою изогнутую трость и указал ею на дом позади внука: – И за Софочку Олежка дюже переживает… Ты бы за ней присмотрел, а. Будь так добр.
– А что с ней?
– Сердце не на месте у неё, всё переживает за всех, горюнится… А о себе и думать не хочет! Зря себя изводит только. Присмотри, с тебя не убудет. Ты ж единственный мужичок в семье теперь! Во… Кто ж ей теперь с хозяйством поможет? Кто приголубит? Кто беду от неё отвадит?
– Какую ещё беду? – насторожился Герман.
Но так и не дождавшись ответа от деда, юноша услышал за спиной мужской отрывистый кашель. На каменных ступеньках сидел отец и курил папиросу, издали поглядывая на сына. Гера повернулся обратно к деду, но того уже и след простыл. Будто и не было его в огороде. Только семечки так и остались зажаты в ладони мальчика. Он быстро спрятал их в карман и бегом направился к отцу.
– Пап, а куда дедушка подевался? И что за беда с мамой должна приключиться?
Но Олег не спешил ему отвечать. Густой папиросный дым почти заволок его прищуренные глаза, но Гера заметил, как уголки потрескавшихся мужских губ приподнялись и на отцовском лице заиграла улыбка. Приветливая, но такая грустная… Герману стало ещё тревожнее на душе. Он опустил голову и нахмурился. Ему казалось, что взрослые играют с ним в игру, правила которой он не знает.
– Совсем большим ты стал, сын. Видным и умным, – вкрадчиво произнёс Олег и отвёл в сторону руку с тлеющей папиросой. Он печально посмотрел на неё, и улыбка спорхнула с его лица. – Ты на деда и на меня сильно не серчай. Мы бы всё сделали, если б только живы были. Но видишь, как… судьбинушка распорядилась. Очень горько мне от этого, Герман. Не думал я, что придётся свою семью покинуть так рано…
– Я тебя понимаю, пап… Мы тоже… не думали.
– Теперь твоя очередь, – продолжил Олег свою речь и поднял на Германа глубокие карие глаза, полные тоски. Гера опасливо замер, словно не в силах двинуться с места или что-то молвить в ответ. Он молча наблюдал за тем, как отец затушил недокуренную папиросу о ступеньку, шмыгнул носом и так тяжело поднялся, будто на его плечах висело стальное коромысло. Затем мужчина снял со своего широкого плеча пальто, которое всё это время покоилось на нём, и спустился к сыну. – Настал твой черёд защищать, оберегать и сеять добро и справедливость по этой земле… – с торжественностью в голосе молвил Олег, облачая Германа в тяжёлое пальто, будто в боевую кольчугу, расправляя драповые складки на худеньких плечах. – А мы с дедом будем рядышком, будем за тобой приглядывать. А ты за матерью, главное, смотри… Да хорошенько смотри, не сачкуй. Иначе быть беде, сын…
Последние слова прозвучали так, будто гром прогремел прямо над головой: внезапно, пугающе и оглушительно. Герман зажмурился и поёжился. То ли от страха, то ли от раскатистого гула, который доносился до его ушей.
А Олег продолжал:
– Ты не страшись людей. Они тебе сделать ничего не смогут. Ты сильнее любого человека на этой земле. Помни это. А вот мать твоя не такая сильная, стойкая и выносливая. Она простой человек. Хоть и необыкновенная женщина, и мы оба это знаем. Но по ней первой ударят… Судьба не выбирает между бедным или богатым, властным или простолюдином, сильным или слабым.
– Мне страшно, пап, – тихонько произнёс Герман и распахнул испуганные глаза. На лик отца упала тяжёлая тень скорби, оно сделалось тёмным и суровым. Но одновременно с этим отцовские глаза светились добротой и любовью. Они, не мигая, внимательно смотрели на сына из-под густых нависших бровей, а на губах застыла улыбка, которая придавала лику Олега простоты и открытости. В тот миг он даже помолодел лет на пять. Герману неистово захотелось прижаться к отцу и обнять его так крепко, насколько хватит сил. Но тело предательски не шевелилось, словно окаменело. Руки и ноги захватила мелкая дрожь…
– Ты не стыдись этого страха, сын, ведь над тобой он не властен. Не позволяй ему командовать тобой! Сделай лишь шаг навстречу ему, и ты поймёшь, что зря боялся… Этот зверь лишь с виду такой грозный, а на деле трусливей степного зайца. В тебе есть всё, чтобы побороть его. Да чего уж там, в тебе спит столько силы, что ни одному богатырю и не снилось. Пускай и ты с виду такой щуплый, но внутри тебя не сломить. Ты должен поверить в себя. Здесь и сейчас. А деревья тебе помогут, подскажут и направят. Они – твои верные союзники. Ты только попроси…
И будто прочитав мысли сына, Олег крепко обнял его, прижав голову Германа к груди. В этот долгожданный момент Гера услышал ровный стук сердца и ощутил до боли знакомый запах: смолистый, с нотками терпкого табака, чернозёма и душистого сена. Это был запах отца… И будто Гера не спал вовсе, и папа был живой, целый и невредимый. Ведь тепло, которое юноша ощущал от его сильной груди, разливалось по его собственному телу, согревая каждый сантиметр, придавая силу и мощь. И тут же отступили дрожь, тревога и страх, а на душе стало спокойно и отрадно. Как у Христа за пазухой.
– Не уходи… – еле слышно прошептали мальчишеские губы, и юноша прижался к отцу ещё сильнее. Ему казалось, что если отец его услышит, то исчезнет так же, как и дедушка. И тут он почувствовал, как на открытый лоб упала горячая капля. Юношеское сердце тут же сжалось от боли, горечи и обиды. В жизни он не помнил, чтобы отец позволял себе плакать. Герман с силой зажмурился, сдерживая поток подступающих слёз. Ему неистово хотелось рассказать отцу о том, как им с матушкой не хватает его крепкой мужской руки, мудрого совета, доброго словца, ласкового объятия. Ему недостаёт отца, а матушке – мужа. Все эти долгие одинокие годы. Но он молчал… Герман страшился спугнуть этот трепетный момент, как лесную дикую птичку с ладони. Хоть и внутри у него бушевал шторм отчаянья, сметая всё на своём пути, он не хотел размыкать руки и выпускать отца из своих сыновьих объятий.
Но через мгновенье до юноши донёсся резкий запах. Герман нехотя отстранился от отца и увидел, что в окнах террасы клубится густой белёсый дымок.
– Пап, дом горит, – не веря глазам, прошептал Гера, и ноги сами поднесли его к двери. Он хотел распахнуть её, но она не поддавалась. Юноша сорвался на испуганный крик: – Там мама, её нужно вызволить!
Олег молниеносно преодолел ступеньки и скрылся за углом дома. Герман предпринял ещё несколько тщетных попыток открыть дверь, выкрикивая имя матери. Струйки дыма медленно выползали из щелей между дверью и кирпичной кладкой, и вскоре стало невозможно дышать, а глаза предательски заслезились. Тяжёлый приступ кашля схватил Германа за горло, и он нерешительно отступил от двери. Шатаясь и откашливаясь, юноша спустился вниз. Он жадно хватал ртом воздух, растирая слёзы по щекам. На ходу он звал родителей, но из уст вырывались лишь глухие хрипы. Оказавшись на земле, он увидел, что внутри дома мелькают язычки яркого пламени, и паника захватила его разум окончательно. «Там же мама, её нужно срочно спасать, иначе…» Он схватил первое, что попалось под руку: заострённую лопату из домашнего сада. С ней он метнулся к ступенькам, но услышал звон стекла с северной стороны дома. Он тут же кинулся туда. Там юноша увидел, как отец размашисто выливает воду из ржавого ведёрка прямиком в разбитое окошко, черпая её из старой деревянной бочки. Но воды с каждой секундой там оставалось всё меньше и меньше, а разрастающееся пламя безжалостно пожирало всё внутри: занавески, мебель, деревянный пол, оконные рамы. А густой чёрный дым заполонил всё вокруг, мешая разглядеть что-либо внутри дома.
– Мама, мама где?! Ты её видел? – истерично кричал Герман отцу, в ужасе пытаясь отдышаться.
– Ломай окно, расчищай путь, надо пробраться внутрь! – прокричал отец.
Герман было метнулся к окну. Но жар, который тут же окатил его с ног до головы, не дал сделать ни шажка ближе. Вдохнув раскалённый едкий воздух полной грудью, он тут же отскочил назад и закашлялся снова, вытирая мокрое лицо рукавом пальто. Задержав дыханье, он подбежал к окну, решительно занёс лопату и начал бить заострённым концом по остаткам стекла, пытаясь выбить острые осколки на землю. Вода лишь на время гасила огонь, но через секунды он разгорался снова, не давая одержать победу над собой в этой ожесточённой схватке. Когда Герман, наконец, выбил оконную раму, у Олега закончилась вода в бочонке. Он отшвырнул ведёрко и ястребом бросился в окно, выкрикивая имя жены. Герман даже не успел понять, что произошло. Он лишь увидел, как в окне мелькнула спина отца и исчезла в непроглядных клубах зловещего дыма. Герман прокричал его имя что есть мочи и обессиленно рухнул на колени. Но осознав, что теряет время, он быстро стянул с себя пальто и кинул его в бочку. Остатки мутной воды мгновенно пропитали толстую ткань, и оно стало ещё увесистей. Герман наспех натянул на себя мокрое одеяние и, схватив лопату, бросился к окну, в котором совсем недавно исчез отец. Он закинул своё орудие в дом и попытался пробраться внутрь сам. Пальто то и дело предательски тянуло его вниз…
– Гера! Ты ничем не поможешь им там, ты поможешь им здесь! – услышал он строгий возглас за своей спиной и обернулся. Поодаль стоял Демьян Макарович и строго смотрел на внука, опираясь на свою трость.
– Дедушка! Дом горит! Там… мама! И папа тоже… туда… нужно… пробраться! Как можно скорее! – задыхаясь, кричал Герман.
– Прикажи небесам помочь тебе, – спокойно ответил мужчина, ткнув своей тростью вверх.
– Что? Каким небесам? Дедушка, нам нужна вода, беги же за ней! Беги за помощью! Не стой, умоляю…
Герман, наконец, упёрся ногой в кирпичный выступ на стене и ухватился за мокрую оконную раму. Стиснув зубы, он издал громкий вымученный рык и подтянулся вверх что есть мочи. Схватившись второй рукой за проём и, помогая себе ногами, Гера неуклюже карабкался наверх. Казалось, что прошла целая вечность, пока он преодолевал расстояние между землёй и окном, но его подстёгивала мысль о родителях в плену огня. Он ощущал нарастающий жар, который обжигал его оголённые руки, шею и лицо, но Герман даже не думал сдаваться. От мокрого пальто начал валить пар, оно быстро нагревалось…
– Герман, услышь меня! – крикнул Демьян, но уже представ на пути юноши в горящем доме. – Ты должен обратиться к небу и приказать ему помочь тебе. Я не в силах это сделать за тебя… Не теряй время.
Обессиленный Герман свалился под ноги деду и, учащённо дыша, начал нащупывать лопату. Пол под ним был раскалённым, дым застилал глаза и не давал сделать полноценный вдох, нос и рот забивала чёрная горькая копоть. «Лучше сдохну здесь, чем выйду отсюда один!» – пронеслась в голове Германа отчаянная мысль. Она придала ему сил.
