«То-то ты мне всё напоминаешь удручённого старичка-монаха!» – засмеявшись, ответил цветок.
– М-да, зря я разоткровенничался с комнатной фиалкой… – Гера принялся усердно очищать полы пальто. – Ты же не человек, тебе не понять.
«Да, я не человек. Я говорю правду. Не всегда удобную и сладкую! Человеческие уши к этому не привыкли, увы».
– Тогда скажи мне, честная фиалка, зачем я нужен Олесе? Что мне ждать от этой встречи?
«Пф, я что, похожа на Оракул? Олеся такой же человек, как и ты! Я не могу знать или догадываться, что ей истинно руководит. Но она определённо заинтересовалась тобой. Ведь другие мужчины наоборот – бегают за ней. Как ни странно, твоё неуместное поведение её и зацепило. Так что сохраняй интригу, дабы не потерять её интерес. Но не переусердствуй».
Герман замер со щёткой в руках. Слова фиалки натолкнули его на тревожные мысли:
– То есть ты просто предлагаешь мне быть самим собой? Вести себя как странный и отрешённый чудик? И вдобавок не пытаться ей понравиться?
Фиалка звонко захихикала и молвила сквозь смех: «Лучше юный чудик, чем скучный и старый монах!»
– Тогда я ещё больше боюсь этой встречи.
Продолжение следует...
Симферополь, 21 октября 1957 года
Профессор внимательно и выжидающе, словно домашний кот, наблюдал за суетливыми движениями Катерины. Та порхала по его личному кабинету, аки колибри: открывая и захлопывая дверцы архивного шкафа, торопливо перелистывая бумаги в папках, время от времени изящно сдувая выбившуюся из высокой причёски прядь. Она вовсе не подозревала, что уже давно находится под прицелом цепких мужских глаз.
– Где же этот протокол… – шептали её губы, а глаза сосредоточенно бегали по строчкам.
– Брось ты, наконец, эти пыльные бумажки! – откинувшись на спинку кресла, нетерпеливо проговорил Чехов. – У тебя что, нет дела поважнее, чем поиски иголки в стоге сена?
– Платон! Как будто мне одной нужен этот проклятый протокол?! – сердито выдала Катерина, не поднимая глаз. – Это же ты мне поручил найти его перед заседанием кафедры!
– Я поручил тебе найти протокол вчера, – равнодушно ответил он. – А сегодня… мне он уже не интересен. Да и заседание кафедры я перенёс на неделю вперёд. – Профессор снял пенсне и вытянул обе руки, жестом прося Катерину подойти. Та с раздражением кинула стопку бумаг на стол и повернулась к Чехову.
– Намекаешь на то, что я ни на что не способна? Ну конечно! Я же постоянно что-то теряю! – скрестив руки высоко на груди, заключила она.
– Боже правый… Когда я это сказал? – профессор разочарованно уронил руки на колени. – Ты способна разве что раздуть огромного слона из крохотной мушки! Так, я ничего не хочу слушать! Подойди ко мне…
Катерина Львовна, переминаясь с ноги на ногу, долго не решалась сделать шаг навстречу. Она с напускным равнодушием наблюдала за тем, как его ладони настойчиво манят её к себе. Ради приличия она выждала ещё пару мгновений и, задрав острый подбородок и громко выдохнув, сжалилась над профессором.
– Почему ты такая настороженная в последнее время? И неприступная, а? – спросил Чехов, обеспокоенно вглядываясь в её красивое обиженное лицо. Его руки аккуратно обхватили Катерину за талию, а её ладони мягко легли сверху, хотя отстранённый взгляд женщины был устремлён в окно. – Неужели пока старого солдата не было в строю, тоска не ранила ваше юное сердце?
– Не в этом дело… – тихонько обронила она и серьёзно добавила: – Я просто устала.
– Устала?.. Но от чего? От работы?
– Нет, работа тут ни при чём. Я устала от того, что нам приходится прятаться, как подросткам. И ещё, Платон: мне совсем не хочется водить своего племянника за нос.
– Постой… Не всё сразу! Мне казалось, что тебе нравится чувствовать себя юной и влюблённой. А главное – желанной! И с чего ты вообще решила, что водишь кого-то за нос?
– Вот именно, что поначалу это всё было заманчиво и необычно. – Катерина убрала его ладони со своей талии и присела на край стола, строго поглядев на Чехова. – А сейчас этот служебный роман выглядит неуместно. А лгать Герману уже выше моих сил. Зачем я это делаю? Ради чего? Ладно, наша с тобой тайна. Я была готова хранить её и дальше. Но зачем ты просишь меня врать племяннику?
– Та-а-ак, недолго, значит-с, на нашей улице музыка играла… – Чехов схватил пенсне со стола и увенчал им лоснящийся нос, дабы придать своему виду пущей солидности. – Катерина, послушай меня внимательно: я очень рисковал, когда заводил этот «неуместный», как ты выразилась, служебный роман. И, к слову, рисковал многим, не только креслом заведующего кафедрой. И помнится, мы условились о том, что пока это останется между нами. Так?
– Так! Но я и не подозревала, что эта молчанка затянется на годы!
– На годы?! – Казалось, Чехов поперхнулся её словами. – Дорогая моя, в твоём прелестном женском мирке время движется особенным образом? Чтобы ты знала: нашему роману исполнится год лишь в декабре!
– Ах, в декабре?! – Катерина театрально всплеснула руками. – Месяцем больше, месяцем меньше, да какая разница?! Я уже почти год молчу как рыба! Ты думаешь, что я и дальше буду играть в эти игры?
– Нет, а что ты предлагаешь?! Взяться сейчас за ручки, вприпрыжку выбежать в коридор и объявить всем о нашей помолвке? Во всеуслышание, да? А ничего, что я до сих пор женат? Ты вообще подумала о том, как это отразится на моей репутации?
– Вот именно, Платон! Ты до сих пор женат! Нет, я, конечно же, всегда знала об этом, но надеялась, что сие положение исправимо…
– Исправимо что?! – нетерпеливо перебил женщину Чехов, подавшись всем телом вперёд.
– Твоё семейное положение, – твёрдо ответила Катерина.
Профессор с силой откинулся на спинку кресла и закусил нижнюю губу, оскорблённо отведя взгляд в сторону. На его блестящем широком лбу выступила испарина, а небритые щёки раскраснелись. Глаза же словно остекленели и не двигались, впившись в пол. По лицу его бродило негодование на пару с закипающей злобой.
– Нет, тебе и правда, будто семнадцать лет…– горячо проговорил профессор, не глядя на Катерину. – Ты ждёшь, что я одним махом решу все свои проблемы и поведу тебя под венец.
– Господи, да при чём тут это?! – не выдержала женщина. – А ты меня спросил, хочу ли я под венец? Я хочу, чтобы ты, в первую очередь, был свободным мужчиной! Чтобы я могла со спокойной душенькой быть с тобой и не бояться чужого осуждения, понимаешь?
– Ах, так вас, голубушка, совесть замучила, да? – с издёвкой произнёс Чехов, пристально глянув на обескураженную Катерину. – Боишься, что народ тебя заклюёт, когда узнает, что ты крутишь шашни с женатым гражданином? Да ещё и неся столь благородную службу?
– Вот именно, что кручу шашни! Это вовсе не служебный роман… И даже не любовная интрига. А… – Катерина замялась, собираясь с духом: – а издевательство над чувствами влюблённой женщины!
– А на меня, значит, можно спустить всех собак, верно? Да волна слухов захлестнёт меня так, что я могу не только доверия партии лишиться, но и своей уважаемой должности! Которую я завоёвывал, между прочим, целых пятнадцать лет! А тебе есть что терять, дорогуша? Кроме протёртого кресла в приёмной кафедры и подачек профсоюза?
– Ну, знаешь ли… – Катерина растерянно подбирала слова, поджимая губы в тщетных попытках сдержать слёзы. – Это… это уже слишком. Я многое могу стерпеть, но только не служебную пощёчину. Ты действительно считаешь, что я ни на что не способна. Да, я протираю юбки в этом институте вот уже почти десять лет. А кто я? Всего лишь бывшая школьная учительница! В своё время бесхребетная и молчаливая, зато безропотная! Удобная работница, да? А сейчас я довольствуюсь путёвками в санаторий для стариков, ведь на большее у меня никогда не хватит зарплаты…
– Ты дура? – не выдержав, Чехов постучал указательным пальцем по виску. – Ты знаешь, сколько людей мечтают оказаться на твоём месте?
– Да, я дура! Мне действительно нечего делать в высшем учебном заведении! – как заведённая, затараторила Катерина. – Сейчас же пойду и напишу заявление по собственному желанию… – она развернулась, чтобы уйти, но профессор поймал её за запястье и дёрнул на себя.
– Угомонись! Сейчас же! – приказным тоном вскрикнул он, оглянувшись на неплотно закрытую дверь. – Твой главный недостаток лишь в том, что ты слышишь только то, что хочешь! Но эта дурь испокон веку укоренилась во всех женщинах! Но в остальном ты прекрасный квалифицированный работник, который трудится на благо образования! И тебя ценят в педагогическом обществе и, безусловно, ценю я! Тебя обожают коллеги и студенты, ты же это знаешь! Ты можешь найти общий язык с любым человеком! Ты – лицо моей кафедры. Всегда опрятная, выдержанная, воспитанная, умная, в конце концов…
– Почему ты назвал меня умной в последнюю очередь? – перебила его Катерина.
Профессор оторопел.
– Послушай, меня сейчас Кондратий хватит! Прямо в рабочем кресле! И всему виной будешь ты, Катерина! – отбросив её руку, со злостью процедил он. – Ты чего добиваешься?!
Катерина Львовна глубоко и прерывисто вздохнула, прикрыв глаза. Отточенным движением она поправила причёску и одёрнула приталенный кремовый пиджак. Казалось, ещё мгновение – и она разрыдается прямо в кабинете Чехова. Но вспышка гнева, которая обуяла профессора, тут же привела её в чувства. Впрочем, как и всегда.
– Платон, я понимаю, о чём ты говоришь… – спокойным смиренным тоном произнесла она. – Сейчас не время и не место для обсуждения столь откровенных тем. Поверь, я тоже боюсь пересудов за нашей спиной… Я беспокоюсь на только за свою репутацию, но и за твою. Я не желаю, чтобы наш… кхм, наши нерабочие отношения ударили по твоей карьере и жизни. Но ты же прекрасно знаешь, что шило в мешке не утаить.
– Если мешковина довольна прочна, а шило затуплено, то нам нечего бояться… – мрачно проговорил профессор.
– Ты о чём? – непонимающе переспросила Катерина, но Чехов лишь отмахнулся от вопроса и, смягчившись, взглянул на неё.
– Я всё понимаю, Катя. Но и ты войди в моё положение. Я не могу сейчас подать на развод. И на то есть веские причины. О которых я много раз тебе говорил…
– Отношения с дочерью и недуг жены? – как можно спокойнее спросила женщина, но в её глазах промелькнуло подозрение.
– Именно. – обречённо произнёс Чехов и снял пенсне. – Тася меня уже вычеркнула из своей жизни, а после официального развода так и вовсе меня распнёт… А во мне всё ещё теплится надежда на то, что она меня примет. Она ведь, дурёха, считает себя сиротой при живых родителях! Знаешь, каково мне, отцу, это осознавать?
– Но ведь твоя жена не приходит в себя вот уже столько лет. И мы оба знаем, что она никогда не станет прежней.
– Незачем мне об этом напоминать каждый раз… – с недовольством сказал профессор, поморщившись.
– Прости… Прости, Платон.
– Психиатры мне твердят то же самое. Она никогда не признает ни меня, ни дочь. Как врачи мне объяснили, её личность просто… закована внутри функционирующего тела. Я лишь плачу за её содержание в лечебнице. За дорогие лекарства, за процедуры, за психотерапию… За человеческое отношение, в конце концов. Ведь несмотря на то, что случилось, она подарила мне лучшие годы своей жизни. Она подарила мне дочь. Это всё, что я могу для неё сделать… Понимаешь?
В кабинете повисла неловкая томительная пауза. Катерина в который раз с жалостью смотрела на поникшего профессора. Тот с каждым мгновеньем становился мрачнее тучи. В его и без того грустных глазах, словно в озере, отражались обречённость и печаль, а уголки потрескавшихся губ подёргивались, словно от беззвучного плача. И женщине в который раз стало совестно за свою поспешную грубость, неуместный напор и крик. Её женские капризы показались ей издёвкой над семейной трагедией мужчины, которого она по-настоящему любила и уважала. Недолго думая, Катерина подошла к профессору со спины и, прильнув, обняла его за опущенные плечи. Чехов прижался головой к её рукам, и они одновременно прикрыли глаза. Им обоим не хотелось говорить ничего.
Для Катерины оставался нерешённым ещё один важный вопрос. Но она сомневалась, стоит ли его озвучивать прямо сейчас. Её женское чутьё подсказывало, что профессору точно стоит дать передышку. Ответы для неё были не столь важны, куда важнее спокойствие любимого мужчины. До поры до времени…
– И всё же… протокол последнего заседания кафедры мне нужен до конца рабочего дня, – сказал Чехов, чуть отстранившись от Катерины. – Пожалуй, я возьму его домой, поработаю там.
– Хорошо, я поищу его, – учтивым тоном ответила она, и на её лице появилась дежурная улыбка. – Могу сделать кофе, пока ты ждёшь.
– Нет, хватит с меня сегодня крепких напитков. Желудок надо беречь. И для всех остальных меня нет.
Катерина покорно кивнула и вышла из личного кабинета Чехова, оставив его наедине с тяжёлыми размышлениями и воспоминаниями.
– М-да, а Мария оказалась права… – тихонько проговорил Чехов, повернувшись к окну. – Я не в силах справиться с прытью этой женщины. Надо что-то делать… Но что?
«Если не можете с кем-то справиться, не легче ли от него избавиться?» – вдруг подал голос папоротник.
– Утихни! – раздражённо махнул на него Чехов. – Я не спрашивал мнения у зелёного подхалима. Тем более она мне ещё нужна.
Всё пятничное утро Герман был как на иголках. Он первым из группы прибыл на утреннюю пару по философии и теперь, растрёпанный и потерянный, кругами бродил перед закрытой дверью аудитории. Когда Пётр Денисович поздоровался с ним и спросил его фамилию, дабы похвалить за пунктуальность, Гера лишь отрешённо кивнул и невпопад проронил: «Да, сегодня пасмурно, сам не ожидал… Надеюсь, к обеду распогодится». Пожилой преподаватель лишь незаметно улыбнулся, покачав «снежной» головой. За время своей долгой педагогической службы он успел привыкнуть к сонным тетерям-первокурсникам.
На протяжении долгих занятий Герман упорно вглядывался в учебник, но строчки предательски ускользали от его задумчивого взора. Пальцы отказывались строчить в тетради длинные и скучные словосочетания, да и слова будто проносились мимо его ушей. Все мысли были заняты Олесей и предстоящей встречей с ней. Подобно наивному подростку, он хотел и одновременно боялся встретиться с девушкой, допытывая её цветущий подарок вопросами. Но яркая гостья, на удивление, загадочно молчала, лишь источая приятный фиалковый аромат. Только перед тем, как Герман собрался уходить, она неожиданно «ожила»:
«Дама назначила тебе свидание, а ты надел эту скучную рубашку, в которой только в институте и можно показаться! Девушки всегда обращают внимание на детали и любят находить в них сакральный смысл… Это как игра. Сегодня водишь ты, завтра она. Повяжи галстук, тогда она непременно подумает, что ты ждал встречи с ней, долго подбирая его».
Изумлению и возмущению юноши не было предела:
– С чего ты взяла, что это свидание? Чёрт возьми! Почему ты раньше не отвечала мне? Это так глупо и нахально с твоей стороны… Уж не думал, что вы, комнатные, такие скверные и вздорные.
Собеседница за словом в кармашек не полезла:
«Попрошу не оскорблять! Мы – капризные. Ты ещё с розами не вёл беседу, дружок».
Герман лишь презрительно фыркнул, но всё-таки заскочил к соседу за галстуком. «Лишь бы эта пёстрая самодовольная зараза не блаженствовала», – обиженно думал он через стенку, нервно затягивая на шее голубоватый в тонкую белую полоску галстук.
– М-да, зря я разоткровенничался с комнатной фиалкой… – Гера принялся усердно очищать полы пальто. – Ты же не человек, тебе не понять.
«Да, я не человек. Я говорю правду. Не всегда удобную и сладкую! Человеческие уши к этому не привыкли, увы».
– Тогда скажи мне, честная фиалка, зачем я нужен Олесе? Что мне ждать от этой встречи?
«Пф, я что, похожа на Оракул? Олеся такой же человек, как и ты! Я не могу знать или догадываться, что ей истинно руководит. Но она определённо заинтересовалась тобой. Ведь другие мужчины наоборот – бегают за ней. Как ни странно, твоё неуместное поведение её и зацепило. Так что сохраняй интригу, дабы не потерять её интерес. Но не переусердствуй».
Герман замер со щёткой в руках. Слова фиалки натолкнули его на тревожные мысли:
– То есть ты просто предлагаешь мне быть самим собой? Вести себя как странный и отрешённый чудик? И вдобавок не пытаться ей понравиться?
Фиалка звонко захихикала и молвила сквозь смех: «Лучше юный чудик, чем скучный и старый монах!»
– Тогда я ещё больше боюсь этой встречи.
Продолжение следует...
Глава 10.
Симферополь, 21 октября 1957 года
Профессор внимательно и выжидающе, словно домашний кот, наблюдал за суетливыми движениями Катерины. Та порхала по его личному кабинету, аки колибри: открывая и захлопывая дверцы архивного шкафа, торопливо перелистывая бумаги в папках, время от времени изящно сдувая выбившуюся из высокой причёски прядь. Она вовсе не подозревала, что уже давно находится под прицелом цепких мужских глаз.
– Где же этот протокол… – шептали её губы, а глаза сосредоточенно бегали по строчкам.
– Брось ты, наконец, эти пыльные бумажки! – откинувшись на спинку кресла, нетерпеливо проговорил Чехов. – У тебя что, нет дела поважнее, чем поиски иголки в стоге сена?
– Платон! Как будто мне одной нужен этот проклятый протокол?! – сердито выдала Катерина, не поднимая глаз. – Это же ты мне поручил найти его перед заседанием кафедры!
– Я поручил тебе найти протокол вчера, – равнодушно ответил он. – А сегодня… мне он уже не интересен. Да и заседание кафедры я перенёс на неделю вперёд. – Профессор снял пенсне и вытянул обе руки, жестом прося Катерину подойти. Та с раздражением кинула стопку бумаг на стол и повернулась к Чехову.
– Намекаешь на то, что я ни на что не способна? Ну конечно! Я же постоянно что-то теряю! – скрестив руки высоко на груди, заключила она.
– Боже правый… Когда я это сказал? – профессор разочарованно уронил руки на колени. – Ты способна разве что раздуть огромного слона из крохотной мушки! Так, я ничего не хочу слушать! Подойди ко мне…
Катерина Львовна, переминаясь с ноги на ногу, долго не решалась сделать шаг навстречу. Она с напускным равнодушием наблюдала за тем, как его ладони настойчиво манят её к себе. Ради приличия она выждала ещё пару мгновений и, задрав острый подбородок и громко выдохнув, сжалилась над профессором.
– Почему ты такая настороженная в последнее время? И неприступная, а? – спросил Чехов, обеспокоенно вглядываясь в её красивое обиженное лицо. Его руки аккуратно обхватили Катерину за талию, а её ладони мягко легли сверху, хотя отстранённый взгляд женщины был устремлён в окно. – Неужели пока старого солдата не было в строю, тоска не ранила ваше юное сердце?
– Не в этом дело… – тихонько обронила она и серьёзно добавила: – Я просто устала.
– Устала?.. Но от чего? От работы?
– Нет, работа тут ни при чём. Я устала от того, что нам приходится прятаться, как подросткам. И ещё, Платон: мне совсем не хочется водить своего племянника за нос.
– Постой… Не всё сразу! Мне казалось, что тебе нравится чувствовать себя юной и влюблённой. А главное – желанной! И с чего ты вообще решила, что водишь кого-то за нос?
– Вот именно, что поначалу это всё было заманчиво и необычно. – Катерина убрала его ладони со своей талии и присела на край стола, строго поглядев на Чехова. – А сейчас этот служебный роман выглядит неуместно. А лгать Герману уже выше моих сил. Зачем я это делаю? Ради чего? Ладно, наша с тобой тайна. Я была готова хранить её и дальше. Но зачем ты просишь меня врать племяннику?
– Та-а-ак, недолго, значит-с, на нашей улице музыка играла… – Чехов схватил пенсне со стола и увенчал им лоснящийся нос, дабы придать своему виду пущей солидности. – Катерина, послушай меня внимательно: я очень рисковал, когда заводил этот «неуместный», как ты выразилась, служебный роман. И, к слову, рисковал многим, не только креслом заведующего кафедрой. И помнится, мы условились о том, что пока это останется между нами. Так?
– Так! Но я и не подозревала, что эта молчанка затянется на годы!
– На годы?! – Казалось, Чехов поперхнулся её словами. – Дорогая моя, в твоём прелестном женском мирке время движется особенным образом? Чтобы ты знала: нашему роману исполнится год лишь в декабре!
– Ах, в декабре?! – Катерина театрально всплеснула руками. – Месяцем больше, месяцем меньше, да какая разница?! Я уже почти год молчу как рыба! Ты думаешь, что я и дальше буду играть в эти игры?
– Нет, а что ты предлагаешь?! Взяться сейчас за ручки, вприпрыжку выбежать в коридор и объявить всем о нашей помолвке? Во всеуслышание, да? А ничего, что я до сих пор женат? Ты вообще подумала о том, как это отразится на моей репутации?
– Вот именно, Платон! Ты до сих пор женат! Нет, я, конечно же, всегда знала об этом, но надеялась, что сие положение исправимо…
– Исправимо что?! – нетерпеливо перебил женщину Чехов, подавшись всем телом вперёд.
– Твоё семейное положение, – твёрдо ответила Катерина.
Профессор с силой откинулся на спинку кресла и закусил нижнюю губу, оскорблённо отведя взгляд в сторону. На его блестящем широком лбу выступила испарина, а небритые щёки раскраснелись. Глаза же словно остекленели и не двигались, впившись в пол. По лицу его бродило негодование на пару с закипающей злобой.
– Нет, тебе и правда, будто семнадцать лет…– горячо проговорил профессор, не глядя на Катерину. – Ты ждёшь, что я одним махом решу все свои проблемы и поведу тебя под венец.
– Господи, да при чём тут это?! – не выдержала женщина. – А ты меня спросил, хочу ли я под венец? Я хочу, чтобы ты, в первую очередь, был свободным мужчиной! Чтобы я могла со спокойной душенькой быть с тобой и не бояться чужого осуждения, понимаешь?
– Ах, так вас, голубушка, совесть замучила, да? – с издёвкой произнёс Чехов, пристально глянув на обескураженную Катерину. – Боишься, что народ тебя заклюёт, когда узнает, что ты крутишь шашни с женатым гражданином? Да ещё и неся столь благородную службу?
– Вот именно, что кручу шашни! Это вовсе не служебный роман… И даже не любовная интрига. А… – Катерина замялась, собираясь с духом: – а издевательство над чувствами влюблённой женщины!
– А на меня, значит, можно спустить всех собак, верно? Да волна слухов захлестнёт меня так, что я могу не только доверия партии лишиться, но и своей уважаемой должности! Которую я завоёвывал, между прочим, целых пятнадцать лет! А тебе есть что терять, дорогуша? Кроме протёртого кресла в приёмной кафедры и подачек профсоюза?
– Ну, знаешь ли… – Катерина растерянно подбирала слова, поджимая губы в тщетных попытках сдержать слёзы. – Это… это уже слишком. Я многое могу стерпеть, но только не служебную пощёчину. Ты действительно считаешь, что я ни на что не способна. Да, я протираю юбки в этом институте вот уже почти десять лет. А кто я? Всего лишь бывшая школьная учительница! В своё время бесхребетная и молчаливая, зато безропотная! Удобная работница, да? А сейчас я довольствуюсь путёвками в санаторий для стариков, ведь на большее у меня никогда не хватит зарплаты…
– Ты дура? – не выдержав, Чехов постучал указательным пальцем по виску. – Ты знаешь, сколько людей мечтают оказаться на твоём месте?
– Да, я дура! Мне действительно нечего делать в высшем учебном заведении! – как заведённая, затараторила Катерина. – Сейчас же пойду и напишу заявление по собственному желанию… – она развернулась, чтобы уйти, но профессор поймал её за запястье и дёрнул на себя.
– Угомонись! Сейчас же! – приказным тоном вскрикнул он, оглянувшись на неплотно закрытую дверь. – Твой главный недостаток лишь в том, что ты слышишь только то, что хочешь! Но эта дурь испокон веку укоренилась во всех женщинах! Но в остальном ты прекрасный квалифицированный работник, который трудится на благо образования! И тебя ценят в педагогическом обществе и, безусловно, ценю я! Тебя обожают коллеги и студенты, ты же это знаешь! Ты можешь найти общий язык с любым человеком! Ты – лицо моей кафедры. Всегда опрятная, выдержанная, воспитанная, умная, в конце концов…
– Почему ты назвал меня умной в последнюю очередь? – перебила его Катерина.
Профессор оторопел.
– Послушай, меня сейчас Кондратий хватит! Прямо в рабочем кресле! И всему виной будешь ты, Катерина! – отбросив её руку, со злостью процедил он. – Ты чего добиваешься?!
Катерина Львовна глубоко и прерывисто вздохнула, прикрыв глаза. Отточенным движением она поправила причёску и одёрнула приталенный кремовый пиджак. Казалось, ещё мгновение – и она разрыдается прямо в кабинете Чехова. Но вспышка гнева, которая обуяла профессора, тут же привела её в чувства. Впрочем, как и всегда.
– Платон, я понимаю, о чём ты говоришь… – спокойным смиренным тоном произнесла она. – Сейчас не время и не место для обсуждения столь откровенных тем. Поверь, я тоже боюсь пересудов за нашей спиной… Я беспокоюсь на только за свою репутацию, но и за твою. Я не желаю, чтобы наш… кхм, наши нерабочие отношения ударили по твоей карьере и жизни. Но ты же прекрасно знаешь, что шило в мешке не утаить.
– Если мешковина довольна прочна, а шило затуплено, то нам нечего бояться… – мрачно проговорил профессор.
– Ты о чём? – непонимающе переспросила Катерина, но Чехов лишь отмахнулся от вопроса и, смягчившись, взглянул на неё.
– Я всё понимаю, Катя. Но и ты войди в моё положение. Я не могу сейчас подать на развод. И на то есть веские причины. О которых я много раз тебе говорил…
– Отношения с дочерью и недуг жены? – как можно спокойнее спросила женщина, но в её глазах промелькнуло подозрение.
– Именно. – обречённо произнёс Чехов и снял пенсне. – Тася меня уже вычеркнула из своей жизни, а после официального развода так и вовсе меня распнёт… А во мне всё ещё теплится надежда на то, что она меня примет. Она ведь, дурёха, считает себя сиротой при живых родителях! Знаешь, каково мне, отцу, это осознавать?
– Но ведь твоя жена не приходит в себя вот уже столько лет. И мы оба знаем, что она никогда не станет прежней.
– Незачем мне об этом напоминать каждый раз… – с недовольством сказал профессор, поморщившись.
– Прости… Прости, Платон.
– Психиатры мне твердят то же самое. Она никогда не признает ни меня, ни дочь. Как врачи мне объяснили, её личность просто… закована внутри функционирующего тела. Я лишь плачу за её содержание в лечебнице. За дорогие лекарства, за процедуры, за психотерапию… За человеческое отношение, в конце концов. Ведь несмотря на то, что случилось, она подарила мне лучшие годы своей жизни. Она подарила мне дочь. Это всё, что я могу для неё сделать… Понимаешь?
В кабинете повисла неловкая томительная пауза. Катерина в который раз с жалостью смотрела на поникшего профессора. Тот с каждым мгновеньем становился мрачнее тучи. В его и без того грустных глазах, словно в озере, отражались обречённость и печаль, а уголки потрескавшихся губ подёргивались, словно от беззвучного плача. И женщине в который раз стало совестно за свою поспешную грубость, неуместный напор и крик. Её женские капризы показались ей издёвкой над семейной трагедией мужчины, которого она по-настоящему любила и уважала. Недолго думая, Катерина подошла к профессору со спины и, прильнув, обняла его за опущенные плечи. Чехов прижался головой к её рукам, и они одновременно прикрыли глаза. Им обоим не хотелось говорить ничего.
Для Катерины оставался нерешённым ещё один важный вопрос. Но она сомневалась, стоит ли его озвучивать прямо сейчас. Её женское чутьё подсказывало, что профессору точно стоит дать передышку. Ответы для неё были не столь важны, куда важнее спокойствие любимого мужчины. До поры до времени…
– И всё же… протокол последнего заседания кафедры мне нужен до конца рабочего дня, – сказал Чехов, чуть отстранившись от Катерины. – Пожалуй, я возьму его домой, поработаю там.
– Хорошо, я поищу его, – учтивым тоном ответила она, и на её лице появилась дежурная улыбка. – Могу сделать кофе, пока ты ждёшь.
– Нет, хватит с меня сегодня крепких напитков. Желудок надо беречь. И для всех остальных меня нет.
Катерина покорно кивнула и вышла из личного кабинета Чехова, оставив его наедине с тяжёлыми размышлениями и воспоминаниями.
– М-да, а Мария оказалась права… – тихонько проговорил Чехов, повернувшись к окну. – Я не в силах справиться с прытью этой женщины. Надо что-то делать… Но что?
«Если не можете с кем-то справиться, не легче ли от него избавиться?» – вдруг подал голос папоротник.
– Утихни! – раздражённо махнул на него Чехов. – Я не спрашивал мнения у зелёного подхалима. Тем более она мне ещё нужна.
***
Всё пятничное утро Герман был как на иголках. Он первым из группы прибыл на утреннюю пару по философии и теперь, растрёпанный и потерянный, кругами бродил перед закрытой дверью аудитории. Когда Пётр Денисович поздоровался с ним и спросил его фамилию, дабы похвалить за пунктуальность, Гера лишь отрешённо кивнул и невпопад проронил: «Да, сегодня пасмурно, сам не ожидал… Надеюсь, к обеду распогодится». Пожилой преподаватель лишь незаметно улыбнулся, покачав «снежной» головой. За время своей долгой педагогической службы он успел привыкнуть к сонным тетерям-первокурсникам.
На протяжении долгих занятий Герман упорно вглядывался в учебник, но строчки предательски ускользали от его задумчивого взора. Пальцы отказывались строчить в тетради длинные и скучные словосочетания, да и слова будто проносились мимо его ушей. Все мысли были заняты Олесей и предстоящей встречей с ней. Подобно наивному подростку, он хотел и одновременно боялся встретиться с девушкой, допытывая её цветущий подарок вопросами. Но яркая гостья, на удивление, загадочно молчала, лишь источая приятный фиалковый аромат. Только перед тем, как Герман собрался уходить, она неожиданно «ожила»:
«Дама назначила тебе свидание, а ты надел эту скучную рубашку, в которой только в институте и можно показаться! Девушки всегда обращают внимание на детали и любят находить в них сакральный смысл… Это как игра. Сегодня водишь ты, завтра она. Повяжи галстук, тогда она непременно подумает, что ты ждал встречи с ней, долго подбирая его».
Изумлению и возмущению юноши не было предела:
– С чего ты взяла, что это свидание? Чёрт возьми! Почему ты раньше не отвечала мне? Это так глупо и нахально с твоей стороны… Уж не думал, что вы, комнатные, такие скверные и вздорные.
Собеседница за словом в кармашек не полезла:
«Попрошу не оскорблять! Мы – капризные. Ты ещё с розами не вёл беседу, дружок».
Герман лишь презрительно фыркнул, но всё-таки заскочил к соседу за галстуком. «Лишь бы эта пёстрая самодовольная зараза не блаженствовала», – обиженно думал он через стенку, нервно затягивая на шее голубоватый в тонкую белую полоску галстук.
