- Получу, чего бы ни стоило, тан. Но если Аймар узнает, что я согласилась на брак с вами, он воспримет новость, как предательство, и убедить его играть на моей стороне уже не удастся.
Маатхас взвился. Тысячи вопросов пронеслись в голове одномоментно. Мужчина обернулся на Бансабиру, которая тоже поднялась и теперь узнавала безумное выражение в лице Сагромаха, с каким тот казнил Сциру Алую.
- И почему это Аймар воспримет ваш брак со мной, как предательство? И… Аймар? АЙМАР?!
Неудержимая ярость, обида и досада, что даже сейчас она думает о чем-то еще, кроме него, переполнила Маатхаса. Неужели ей не понять, как он ждал этого дня? Неугасимый огонь гнева охватил душу – мало того, что танша вспоминает о главном его сопернике, который увел её из-под носа в столице, который раздевал глазами её, от головы до ног принадлежавшую ему, так Бану еще и зовет его по имени!
- Не вы ли, - загремел Маатхас, размашисто надвигаясь на Бансабиру, - не вы ли говорили, что не можете звать по имени кого-то, кто вам не родич и не подданный?!
Он схватил Бансабиру за плечо и больно встряхнул.
- Что такого было между вами, что Дайхатта вы можете звать по имени, а меня, учитывая весь путь, который нас связывает, нет?!
Он схватил и за другое, так что побелели костяшки обеих рук, и встряхнул снова. Голова Бану дернулась назад до щелчка в позвонках, и Сагромах немного опомнился. Расцепил скрюченные пальцы, скрипнул зубами, не отводя глаз от женского лица,
- Простите, - буркнул тан, отступая. Маатхас отвернулся, озлобленный на Бану и противный сам себе одновременно. – Твою мать! – заорал он, не сдержавшись. – Почему, Бансабира?! – свирепо гаркнул тан. – Почему я все время вынужден бороться, как проклятый за то, что другим достается просто так?!
- Вы о чем? – шепнула Бану.
- Сначала Сабир, теперь вы! - бросил Маатхас горько. Все складывалось в целое: слухи, которые принес Хабур, их странное путешествие, то, почему Аймар счел бы предательством брак Бану с кем-то, кроме него самого…
Сердце мужчины упало. Что ж, Бансабира молода, в том возрасте, когда связь с мужчиной является неотъемлемой частью жизни. Она и так слишком долго обходилась без подобного внимания, а с Дайхаттом они, кажется, провели вместе немало времени, и, если подумать, Дайхатт куда ближе ей по возрасту, чем сам Сагромах, так что… Маатхас зарычал: хватит её оправдывать!
- Вы что, пытаетесь заставить меня объясняться? – озлилась Бану.
Сцепив зубы, Маатхас заговорил.
- Я приучил себя думать, что ваше прошлое принадлежит только вам. Я говорил себе, что вы были замужем, и мне не избежать делить вас с чем-то, что было до меня. Но почему, - Маатхас отчаянно взвыл, - зачем вы уступили Дайхатту, когда уже знали о моих чувствах?
Кому угодно, хотел он добавить, но не этому мальчишке. Даже если знаешь, что больше всего шансов на победу у соперника, непременно вступаешь в битву, когда результат тебе по-настоящему важен. Но когда он достается тому, кому ты ожидал, печаль поражения не становится меньше.
- Вы были близки, - заключил Сагромах.
- Я могла быть с ним близка, - строго ответила Бансабира, перебив метания мужчины, сердце которого мгновенно уцепилось за единственную обманчивую надежду. Может быть, все-таки, её не касался выродок, испивший крови Яввузов досыта.
- Так отчего остановились? – дрожащим голосом спросил тан, с напряжением вглядываясь в белокожее лицо.
Бансабира смотрела прямо и гордо, как не смотрят люди, которым есть, в чем повиниться.
- Из-за вас, - теперь сама Бану шагнула навстречу, и тан понял, что перешел в обвинениях грань дозволенного. – Из-за вас, - она сделала еще шаг и замерла в паре метров от мужчины.
- Единственную женщину, которая была мне ближе сестры и дороже матери с тех пор, как я утратила кровную, привезли мертвой в день моего триумфа. Близкий друг отказался возглавить разведку, с чем в годы Бойни справлялся великолепно. Видя его горе, я не могла его заставлять – и осталась со связанными руками. Моя первая в жизни привязанность оказалась мороком, и, честно, я теперь не совсем представляю, что такое любовь.
Так ведь я расскажу тебе, покажу тебе! - пронеслось в голове тана. Сердце забилось бешено и гулко. Сагромах потянулся вперед.
- А наставник, - продолжала Бану, - с которым я, наконец, могла бы подружиться, ясно дал понять, что в следующий раз встретит меня с мечом наголо и во главе орды! Дайхатт был рядом все это время. И ему действительно плевать, что было в моем прошлом. В отличие от вас, тан, он не дорожит мной, как женщиной, но ценит как союзника. И если на то пошло, должен мне собственную жизнь.
Сагромах, наблюдая за яростью женщины, затревожился: не этого добивался.
- Бансабира, - мягко позвал тан, сокращая расстояние. Но Бану отскочила назад, как если бы за мгновение до того ей в ноги плеснули кислотой.
- Как до вас не дойдет, законченный вы идиот!
Маатхас замер, а потом, не удержавшись, хохотнул: в бессилии человек всегда переходит на личности. Было немыслимо поверить, что подобное случится и с грозной Матерью лагерей. Благо, танша была в том состоянии, когда попросту не замечала половины происходящего, и его смешок остался без внимания.
- Вы не оставили мне никакой гарантии, что я буду нужна вам и сейчас, спустя столько време…
- Тану, - выдохнул мужчина, снова пытаясь приблизиться, и снова Бану отступила назад, - я же дал вам сло…
- Да я бы не дожила и до десяти лет, если бы верила каждому слову, что мне говорили! Отец моего ребенка едва не сгноил меня во вражеской осаде!
- А я сказал вам уже тогда, - настойчиво заговорил Маатхас, неуклонно приближаясь, - что, будь вы моей, я бы никогда не посмотрел на другую женщину.
Праматерь, что происходит? – со скрежетом в груди подумал Сагромах. Они столько этого ждали и сейчас заняты тем, что бросают друг в друга обвинения в придуманных грехах?!
- Вот и я вспомнила те ваши слова, и отвергла Аймара. Я столько раз была на дне и без сил, и всегда поднималась, так что и теперь справлюсь, сказала я себе. Я – Мать лагерей, я не могу позволить себе большего, чем минутная слабость, но стоит ли падать так низко из-за одной минуты?
Маатхас восхитился подобной позицией.
- У меня много недостатков, но я никогда не была предателем, - с достоинством объявила женщина.
Маатхас побледнел, уловив странную интонацию в голосе танши и перестав вообще что-либо понимать.
- Тогда зачем вы вообще заговорили про Дайхатта?
- Затем, - отступила Бану снова, и Маатхас больше не стал преследовать, - что мне непременно нужна его армия. Я решила выдать за него Иввани, но он пока не знает. Согласитесь, предложи я Иввани вам, вся ваша родня поддержала бы затею так рьяно, что вас бы и не спросили! Я бы вышла за Дайхатта, и при малейшем шорохе из столицы, все другие таны вжимали бы головы в плечи, стоило бы нам оголить мечи на пол-ладони! Но именно потому, что я важна Дайхатту, как командир армии, я могу заменить себя кем-то еще. Сагромах, - позвала Бану, невыразимо устав от собственных чувств, - я просто стараюсь быть с вами честной, чтобы никто не смог воспользоваться нашими разногласиями и тайнами, а вы бросаетесь обвинениями, которые… которые…
Говорят, сильные люди ломаются от сущего пустяка. Сейчас Маатхас понял, что это так: Бану сорвалась и, пытаясь хоть как-то справится с собой, замолчала, закрыла лицо руками.
Все в нем сжалось, перевернулось, дрогнуло. Разве не клялся он сам себе после той роковой осады тысячи раз, что больше никогда – ни-ког-да! – не допустит, чтобы Бану отчаялась?
- Бансабира… - ступил он вперед, потянув руки к женщине.
- Не трогайте меня! – зло выплюнула женщина. - Я надеялась, вы поймете или, на крайний случай, оставите следить за мной Хабура, чтобы у вас не было сомнений насчет моих переговоров с Дайхаттом. Но правда такова: вы не верите мне. Вы никогда не верили.
Маатхас откровенно вытаращился на Бану: как ей только в голову такое пришло?!
- Добивались моего доверия, не допуская и мысли поверить мне и в меня! – срывающимся голосом обвиняла Бану. - Мой дед, знаете, дал мне отличный совет насчет дове…
Она вдруг замолчала: а зачем еще что-то говорить? Иден был во всем прав: нет добродетели большей, чем преданность. Если Сагромах не готов довериться и положиться на неё, значит, любые разговоры бесполезны.
От болезненного откровения глаза заволокло ударом крови по вискам, и Бану поняла, что теряет сознание. Еще слово – и она или сорвется на визг, или заплачет. Больнее всего разочаровываться сердцем.
Едва перед взором прояснилось, танша с тяжелым вздохом мотнула головой, стараясь удержаться на ногах, развернулась на пятках и дерганным шагом ступила к двери.
Сагромах закусил губу до крови – и только так смог осознать: если Бану уйдет сейчас, все их надежды рухнут бесповоротно.
Он бросился вперед, стиснул Бансабиру, обхватив со спины, всю целиком. И едва коснулся, почувствовал, как сломило надвое драгоценную женщину. Всхлипнув, Бану упала на колени, цепляясь за обнимавшие руки.
Ничто не ранит сильнее, чем боль горячо любимого человека.
Сагромах все хотел сделать для её счастья, но заставил обнажить печаль. Он ведь сам задал тон их отношениям – по правилам. По правилам он пытался свататься к её отцу, вместо того, чтобы позволить Сабиру застать их в пикантной ситуации и, тем самым, лишить Старого Волка выбора выдать Бансабиру за кого-то еще. По правилам он терпеливо выждал два траура, чтобы и тень сомнения не легла на доброе имя его избранницы. И даже когда они остались вдвоем, даже когда, найди их кто, они смогли бы довериться людям, в преданности которых не усомнились бы никогда, он, Сагромах, удержал поводок правил, сдавив до синевы собственно горло. Бансабира всего лишь пыталась играть по его законам, справедливо предполагая, что ему это важно. Только поэтому она и завела этот разговор начистоту. А он попросту не дослушал… не дотерпел в тот самый момент, когда победа уже почти лежала в ладони! Идиот! Ревнивый болван! Недоумок!
- Бану, - позвал Сагромах, падая следом за таншей на каменный пол.
Она задрожала сильнее, пытаясь вырваться.
- Бансабира, пожалуйста, - взмолился Сагромах, изумленно услышав слезы и в собственном голосе. – Не плачьте, - шепнул на ухо содрогающейся женщине, и вздрогнул сам, когда горячая слеза упала на обнаженную закатанным рукавом кожу предплечья.
Маатхас сжал Бану еще крепче.
- Прости… простите меня, тану, - не знал, какой тон выбрать, что сказать.
- Уйдите, – выхрипела Бану, со злостью стирая слезы банальной усталости. Танша попыталась встать.
- Нет, - отверг Маатхас, удерживая. – Нет! – еще непреклоннее заявил он, развернув таншу к себе лицом. Один раз он уже ушел. Ушел, когда его гнали, но оба они хотели, чтобы он остался…
Бансабира так и не пошевелилась, пока чужие губы сминали её собственные. Лишь широко распахнула глаза, когда Маатхас отстранился. Он напряженно вглядывался в слегка покрасневшее лицо с большими зелеными глазами, потом снова припал к женским губам, и вскоре опять отстранился, не получив отклика.
- Ну же, - неопределенно попросил он. Расположился на полу удобнее, взял женские руки, развернул ладошками к себе, поцеловал обе. Женщина все еще дрожала. Слез больше не было, но тан чувствовал, что сейчас было бы лучше, если б Бану рыдала.
Маатхас одной из женских рук легонько хлестнул себе по щеке.
- Ударьте меня, если это поможет вам. Проклинайте, если это вам нужно. Что угодно, Бану, - с тоской в глазах умолял он, - только не прогоняйте больше никогда.
Ведь чем тоньше граница в отношениях, тем сложнее её перейти. И решимости, которой достало сегодня, во второй раз не сыщется.
- Сколько вам нужно времени? Месяц? Два? Пожалуйста, Бансабира, пожалуйста, простите меня, я неверно понял…
Светлая голова склонилась, плечики – совсем узенькие против его – ссутулились.
- Вся жизнь, - шепнула женщина бессильно.
- Что? – не уловил Сагромах.
- Мне нужна вся ваша жизнь, - призналась она, падая Маатхасу на грудь, и тому не осталось ничего иного, кроме как обнять.
Маатхас осторожно помог Бану подняться.
- Что мне сделать? – спросил, ощупывая нежным взглядом прекрасное лицо. Слегка покрасневшие веки обрамляли сияющие изумрудные глаза, которые сейчас были чисты, как никогда. – Как доказать, что я верю вам? Как дать понять, насколько я предан, Бансабира? – он заботливо приподнял женское лицо ладонью.
Бану, похоже, едва слышала.
- Нера Каамала…
Маатхас внутренне вздохнул: ну почему она опять говорит про каких-то других мужиков?
- … убил Юдейр по моему приказу.
Чего?
- Зачем вы сейчас говорите об этом? – нахмурился Сагромах, скрывая изумление.
- Чтобы вы наконец поняли, что я отличаюсь от вашего представления обо мне. И вы не тот человек, на чье представление я хотела бы влиять. Я пытала людей. Я лгала и убивала. И я сомневаюсь, что мои руки, перемазанные кровью по плечо, способны согреть хоть кого-то. Как бы мне ни хотелось.
Маатхас перевел взор с губ женщины на глаза. Странно подумать, что у него дома, в собственном чертоге, живет кузина возраста Бану – неопытная девица, познавшая тяжесть меча лишь в пределах тренировочного ристалища из рук военных наставников. Странно подумать, что её собственная кузина старше Бану на несколько лет – и тоже мало знает о жизни.
Странно вообще сейчас думать о чем-то, кроме неё, усмехнулся над собой тан. Развернул ладошки Бану, прижал обе их к щекам.
- Ты лгала и убивала, но разве война – не путь обмана и не тропа смерти? Какую из войн удалось выиграть честно и без потерь? Я бы хотел, чтобы твое прошлое было мне неважно, но все, что осталось за твоими плечами, на самом деле мне дорого, потому что сделало тебя сильной…
Бансабира, перебивая, фыркнула:
- Плаксивой дурой.
- … и прекрасной женщиной, которую я полюбил без памяти.
Бану забыла вдохнуть – никогда прежде он не говорил об этом так прямо. От смущения поджала пальцы, намереваясь одернуть руку от мужской щеки, но Сагромах не пустил.
- Мне будет тепло от одного твоего слова. От одного твоего дыхания, милая Бану.
Тан крепче прижал к щеке пальцы Бансабиры, сплетая с ними свои, второй рукой взял женщину чуть выше свободного локтя и потянул к себе. Склонился, целуя, преодолевая сопротивление, сминая сомнения, разгоняя все женские страхи.
Любовь – удел храбрых людей.
Поэтому Маатхас, получив, наконец, ответ на ласку, отстранился, глубоко вдохнул и твердым голосом бросил вызов, глядя Бану прямо в глаза:
- Я хочу остаться с тобой этой ночью.
По лицу Бансабиры мало что можно было прочесть: она все еще выглядела растерянной, чуточку злой и недоверчивой к происходящему, и где-то в глубине глаз – удивленной, оглушенной до глубины души его признанием и требованием.
Он заслужил право увидеть эти глаза в известных обстоятельствах, которые представлял себе сотни раз в самых красочных деталях.
Кажется, не шутит, поняла Бану и опустила взгляд.
- Сейчас еще утро.
Маатхас, умиляясь смущению, усмехнулся:
- Я потерплю.
- Я предупрежу Гистаспа – он организует стражу, чтобы караульных меж спальнями не было, и чтобы потом никто ничего не спрашивал.
- Ты так веришь ему, - протянул Маатхас.
Маатхас взвился. Тысячи вопросов пронеслись в голове одномоментно. Мужчина обернулся на Бансабиру, которая тоже поднялась и теперь узнавала безумное выражение в лице Сагромаха, с каким тот казнил Сциру Алую.
- И почему это Аймар воспримет ваш брак со мной, как предательство? И… Аймар? АЙМАР?!
Неудержимая ярость, обида и досада, что даже сейчас она думает о чем-то еще, кроме него, переполнила Маатхаса. Неужели ей не понять, как он ждал этого дня? Неугасимый огонь гнева охватил душу – мало того, что танша вспоминает о главном его сопернике, который увел её из-под носа в столице, который раздевал глазами её, от головы до ног принадлежавшую ему, так Бану еще и зовет его по имени!
- Не вы ли, - загремел Маатхас, размашисто надвигаясь на Бансабиру, - не вы ли говорили, что не можете звать по имени кого-то, кто вам не родич и не подданный?!
Он схватил Бансабиру за плечо и больно встряхнул.
- Что такого было между вами, что Дайхатта вы можете звать по имени, а меня, учитывая весь путь, который нас связывает, нет?!
Он схватил и за другое, так что побелели костяшки обеих рук, и встряхнул снова. Голова Бану дернулась назад до щелчка в позвонках, и Сагромах немного опомнился. Расцепил скрюченные пальцы, скрипнул зубами, не отводя глаз от женского лица,
- Простите, - буркнул тан, отступая. Маатхас отвернулся, озлобленный на Бану и противный сам себе одновременно. – Твою мать! – заорал он, не сдержавшись. – Почему, Бансабира?! – свирепо гаркнул тан. – Почему я все время вынужден бороться, как проклятый за то, что другим достается просто так?!
- Вы о чем? – шепнула Бану.
- Сначала Сабир, теперь вы! - бросил Маатхас горько. Все складывалось в целое: слухи, которые принес Хабур, их странное путешествие, то, почему Аймар счел бы предательством брак Бану с кем-то, кроме него самого…
Сердце мужчины упало. Что ж, Бансабира молода, в том возрасте, когда связь с мужчиной является неотъемлемой частью жизни. Она и так слишком долго обходилась без подобного внимания, а с Дайхаттом они, кажется, провели вместе немало времени, и, если подумать, Дайхатт куда ближе ей по возрасту, чем сам Сагромах, так что… Маатхас зарычал: хватит её оправдывать!
- Вы что, пытаетесь заставить меня объясняться? – озлилась Бану.
Сцепив зубы, Маатхас заговорил.
- Я приучил себя думать, что ваше прошлое принадлежит только вам. Я говорил себе, что вы были замужем, и мне не избежать делить вас с чем-то, что было до меня. Но почему, - Маатхас отчаянно взвыл, - зачем вы уступили Дайхатту, когда уже знали о моих чувствах?
Кому угодно, хотел он добавить, но не этому мальчишке. Даже если знаешь, что больше всего шансов на победу у соперника, непременно вступаешь в битву, когда результат тебе по-настоящему важен. Но когда он достается тому, кому ты ожидал, печаль поражения не становится меньше.
- Вы были близки, - заключил Сагромах.
- Я могла быть с ним близка, - строго ответила Бансабира, перебив метания мужчины, сердце которого мгновенно уцепилось за единственную обманчивую надежду. Может быть, все-таки, её не касался выродок, испивший крови Яввузов досыта.
- Так отчего остановились? – дрожащим голосом спросил тан, с напряжением вглядываясь в белокожее лицо.
Бансабира смотрела прямо и гордо, как не смотрят люди, которым есть, в чем повиниться.
- Из-за вас, - теперь сама Бану шагнула навстречу, и тан понял, что перешел в обвинениях грань дозволенного. – Из-за вас, - она сделала еще шаг и замерла в паре метров от мужчины.
- Единственную женщину, которая была мне ближе сестры и дороже матери с тех пор, как я утратила кровную, привезли мертвой в день моего триумфа. Близкий друг отказался возглавить разведку, с чем в годы Бойни справлялся великолепно. Видя его горе, я не могла его заставлять – и осталась со связанными руками. Моя первая в жизни привязанность оказалась мороком, и, честно, я теперь не совсем представляю, что такое любовь.
Так ведь я расскажу тебе, покажу тебе! - пронеслось в голове тана. Сердце забилось бешено и гулко. Сагромах потянулся вперед.
- А наставник, - продолжала Бану, - с которым я, наконец, могла бы подружиться, ясно дал понять, что в следующий раз встретит меня с мечом наголо и во главе орды! Дайхатт был рядом все это время. И ему действительно плевать, что было в моем прошлом. В отличие от вас, тан, он не дорожит мной, как женщиной, но ценит как союзника. И если на то пошло, должен мне собственную жизнь.
Сагромах, наблюдая за яростью женщины, затревожился: не этого добивался.
- Бансабира, - мягко позвал тан, сокращая расстояние. Но Бану отскочила назад, как если бы за мгновение до того ей в ноги плеснули кислотой.
- Как до вас не дойдет, законченный вы идиот!
Маатхас замер, а потом, не удержавшись, хохотнул: в бессилии человек всегда переходит на личности. Было немыслимо поверить, что подобное случится и с грозной Матерью лагерей. Благо, танша была в том состоянии, когда попросту не замечала половины происходящего, и его смешок остался без внимания.
- Вы не оставили мне никакой гарантии, что я буду нужна вам и сейчас, спустя столько време…
- Тану, - выдохнул мужчина, снова пытаясь приблизиться, и снова Бану отступила назад, - я же дал вам сло…
- Да я бы не дожила и до десяти лет, если бы верила каждому слову, что мне говорили! Отец моего ребенка едва не сгноил меня во вражеской осаде!
- А я сказал вам уже тогда, - настойчиво заговорил Маатхас, неуклонно приближаясь, - что, будь вы моей, я бы никогда не посмотрел на другую женщину.
Праматерь, что происходит? – со скрежетом в груди подумал Сагромах. Они столько этого ждали и сейчас заняты тем, что бросают друг в друга обвинения в придуманных грехах?!
- Вот и я вспомнила те ваши слова, и отвергла Аймара. Я столько раз была на дне и без сил, и всегда поднималась, так что и теперь справлюсь, сказала я себе. Я – Мать лагерей, я не могу позволить себе большего, чем минутная слабость, но стоит ли падать так низко из-за одной минуты?
Маатхас восхитился подобной позицией.
- У меня много недостатков, но я никогда не была предателем, - с достоинством объявила женщина.
Маатхас побледнел, уловив странную интонацию в голосе танши и перестав вообще что-либо понимать.
- Тогда зачем вы вообще заговорили про Дайхатта?
- Затем, - отступила Бану снова, и Маатхас больше не стал преследовать, - что мне непременно нужна его армия. Я решила выдать за него Иввани, но он пока не знает. Согласитесь, предложи я Иввани вам, вся ваша родня поддержала бы затею так рьяно, что вас бы и не спросили! Я бы вышла за Дайхатта, и при малейшем шорохе из столицы, все другие таны вжимали бы головы в плечи, стоило бы нам оголить мечи на пол-ладони! Но именно потому, что я важна Дайхатту, как командир армии, я могу заменить себя кем-то еще. Сагромах, - позвала Бану, невыразимо устав от собственных чувств, - я просто стараюсь быть с вами честной, чтобы никто не смог воспользоваться нашими разногласиями и тайнами, а вы бросаетесь обвинениями, которые… которые…
Говорят, сильные люди ломаются от сущего пустяка. Сейчас Маатхас понял, что это так: Бану сорвалась и, пытаясь хоть как-то справится с собой, замолчала, закрыла лицо руками.
Все в нем сжалось, перевернулось, дрогнуло. Разве не клялся он сам себе после той роковой осады тысячи раз, что больше никогда – ни-ког-да! – не допустит, чтобы Бану отчаялась?
- Бансабира… - ступил он вперед, потянув руки к женщине.
- Не трогайте меня! – зло выплюнула женщина. - Я надеялась, вы поймете или, на крайний случай, оставите следить за мной Хабура, чтобы у вас не было сомнений насчет моих переговоров с Дайхаттом. Но правда такова: вы не верите мне. Вы никогда не верили.
Маатхас откровенно вытаращился на Бану: как ей только в голову такое пришло?!
- Добивались моего доверия, не допуская и мысли поверить мне и в меня! – срывающимся голосом обвиняла Бану. - Мой дед, знаете, дал мне отличный совет насчет дове…
Она вдруг замолчала: а зачем еще что-то говорить? Иден был во всем прав: нет добродетели большей, чем преданность. Если Сагромах не готов довериться и положиться на неё, значит, любые разговоры бесполезны.
От болезненного откровения глаза заволокло ударом крови по вискам, и Бану поняла, что теряет сознание. Еще слово – и она или сорвется на визг, или заплачет. Больнее всего разочаровываться сердцем.
Едва перед взором прояснилось, танша с тяжелым вздохом мотнула головой, стараясь удержаться на ногах, развернулась на пятках и дерганным шагом ступила к двери.
Сагромах закусил губу до крови – и только так смог осознать: если Бану уйдет сейчас, все их надежды рухнут бесповоротно.
Он бросился вперед, стиснул Бансабиру, обхватив со спины, всю целиком. И едва коснулся, почувствовал, как сломило надвое драгоценную женщину. Всхлипнув, Бану упала на колени, цепляясь за обнимавшие руки.
Ничто не ранит сильнее, чем боль горячо любимого человека.
Сагромах все хотел сделать для её счастья, но заставил обнажить печаль. Он ведь сам задал тон их отношениям – по правилам. По правилам он пытался свататься к её отцу, вместо того, чтобы позволить Сабиру застать их в пикантной ситуации и, тем самым, лишить Старого Волка выбора выдать Бансабиру за кого-то еще. По правилам он терпеливо выждал два траура, чтобы и тень сомнения не легла на доброе имя его избранницы. И даже когда они остались вдвоем, даже когда, найди их кто, они смогли бы довериться людям, в преданности которых не усомнились бы никогда, он, Сагромах, удержал поводок правил, сдавив до синевы собственно горло. Бансабира всего лишь пыталась играть по его законам, справедливо предполагая, что ему это важно. Только поэтому она и завела этот разговор начистоту. А он попросту не дослушал… не дотерпел в тот самый момент, когда победа уже почти лежала в ладони! Идиот! Ревнивый болван! Недоумок!
- Бану, - позвал Сагромах, падая следом за таншей на каменный пол.
Она задрожала сильнее, пытаясь вырваться.
- Бансабира, пожалуйста, - взмолился Сагромах, изумленно услышав слезы и в собственном голосе. – Не плачьте, - шепнул на ухо содрогающейся женщине, и вздрогнул сам, когда горячая слеза упала на обнаженную закатанным рукавом кожу предплечья.
Маатхас сжал Бану еще крепче.
- Прости… простите меня, тану, - не знал, какой тон выбрать, что сказать.
- Уйдите, – выхрипела Бану, со злостью стирая слезы банальной усталости. Танша попыталась встать.
- Нет, - отверг Маатхас, удерживая. – Нет! – еще непреклоннее заявил он, развернув таншу к себе лицом. Один раз он уже ушел. Ушел, когда его гнали, но оба они хотели, чтобы он остался…
Бансабира так и не пошевелилась, пока чужие губы сминали её собственные. Лишь широко распахнула глаза, когда Маатхас отстранился. Он напряженно вглядывался в слегка покрасневшее лицо с большими зелеными глазами, потом снова припал к женским губам, и вскоре опять отстранился, не получив отклика.
- Ну же, - неопределенно попросил он. Расположился на полу удобнее, взял женские руки, развернул ладошками к себе, поцеловал обе. Женщина все еще дрожала. Слез больше не было, но тан чувствовал, что сейчас было бы лучше, если б Бану рыдала.
Маатхас одной из женских рук легонько хлестнул себе по щеке.
- Ударьте меня, если это поможет вам. Проклинайте, если это вам нужно. Что угодно, Бану, - с тоской в глазах умолял он, - только не прогоняйте больше никогда.
Ведь чем тоньше граница в отношениях, тем сложнее её перейти. И решимости, которой достало сегодня, во второй раз не сыщется.
- Сколько вам нужно времени? Месяц? Два? Пожалуйста, Бансабира, пожалуйста, простите меня, я неверно понял…
Светлая голова склонилась, плечики – совсем узенькие против его – ссутулились.
- Вся жизнь, - шепнула женщина бессильно.
- Что? – не уловил Сагромах.
- Мне нужна вся ваша жизнь, - призналась она, падая Маатхасу на грудь, и тому не осталось ничего иного, кроме как обнять.
***
Маатхас осторожно помог Бану подняться.
- Что мне сделать? – спросил, ощупывая нежным взглядом прекрасное лицо. Слегка покрасневшие веки обрамляли сияющие изумрудные глаза, которые сейчас были чисты, как никогда. – Как доказать, что я верю вам? Как дать понять, насколько я предан, Бансабира? – он заботливо приподнял женское лицо ладонью.
Бану, похоже, едва слышала.
- Нера Каамала…
Маатхас внутренне вздохнул: ну почему она опять говорит про каких-то других мужиков?
- … убил Юдейр по моему приказу.
Чего?
- Зачем вы сейчас говорите об этом? – нахмурился Сагромах, скрывая изумление.
- Чтобы вы наконец поняли, что я отличаюсь от вашего представления обо мне. И вы не тот человек, на чье представление я хотела бы влиять. Я пытала людей. Я лгала и убивала. И я сомневаюсь, что мои руки, перемазанные кровью по плечо, способны согреть хоть кого-то. Как бы мне ни хотелось.
Маатхас перевел взор с губ женщины на глаза. Странно подумать, что у него дома, в собственном чертоге, живет кузина возраста Бану – неопытная девица, познавшая тяжесть меча лишь в пределах тренировочного ристалища из рук военных наставников. Странно подумать, что её собственная кузина старше Бану на несколько лет – и тоже мало знает о жизни.
Странно вообще сейчас думать о чем-то, кроме неё, усмехнулся над собой тан. Развернул ладошки Бану, прижал обе их к щекам.
- Ты лгала и убивала, но разве война – не путь обмана и не тропа смерти? Какую из войн удалось выиграть честно и без потерь? Я бы хотел, чтобы твое прошлое было мне неважно, но все, что осталось за твоими плечами, на самом деле мне дорого, потому что сделало тебя сильной…
Бансабира, перебивая, фыркнула:
- Плаксивой дурой.
- … и прекрасной женщиной, которую я полюбил без памяти.
Бану забыла вдохнуть – никогда прежде он не говорил об этом так прямо. От смущения поджала пальцы, намереваясь одернуть руку от мужской щеки, но Сагромах не пустил.
- Мне будет тепло от одного твоего слова. От одного твоего дыхания, милая Бану.
Тан крепче прижал к щеке пальцы Бансабиры, сплетая с ними свои, второй рукой взял женщину чуть выше свободного локтя и потянул к себе. Склонился, целуя, преодолевая сопротивление, сминая сомнения, разгоняя все женские страхи.
Любовь – удел храбрых людей.
Поэтому Маатхас, получив, наконец, ответ на ласку, отстранился, глубоко вдохнул и твердым голосом бросил вызов, глядя Бану прямо в глаза:
- Я хочу остаться с тобой этой ночью.
По лицу Бансабиры мало что можно было прочесть: она все еще выглядела растерянной, чуточку злой и недоверчивой к происходящему, и где-то в глубине глаз – удивленной, оглушенной до глубины души его признанием и требованием.
Он заслужил право увидеть эти глаза в известных обстоятельствах, которые представлял себе сотни раз в самых красочных деталях.
Кажется, не шутит, поняла Бану и опустила взгляд.
- Сейчас еще утро.
Маатхас, умиляясь смущению, усмехнулся:
- Я потерплю.
- Я предупрежу Гистаспа – он организует стражу, чтобы караульных меж спальнями не было, и чтобы потом никто ничего не спрашивал.
- Ты так веришь ему, - протянул Маатхас.
