- Это правда, - отрезал Гистасп. – Во время перехода по вражеским землям Бансабира настояла, чтобы ваш отец, пользуясь соглашением между домами Раггар и Каамал, отправился в Серебряный чертог и, во-первых, попросил военной помощи у Яфура Каамала, а во-вторых, чтобы потом позаботился о вас. Нер был вторым сыном Яфура, и не сказать, чтобы обладал серьезным талантом полководца. Но он был миролюбив и мог быть очень полезен в этом ключе. Поэтому Бансабира и доверила ему переговоры и отступление, пока сама вела армию. Хотя, - Гистасп вдруг повел головой и усмехнулся, отложив остатки груши, - возможно, дальновидность тану Яввуз уже тогда подсказывала ей к чему все идет.
Гайер потерял нить монолога в дебрях гистасповых воспоминаний.
- Ты можешь толком сказать?! – потребовал тан.
Гистасп отвернул лицо, борясь с тошнотворной памятью.
- Мы съели все. Всю кожу, все хоть сколько-нибудь съедобные детали одежды, павших лошадей и товарищей, если только те не умерли, испив из отравленного колодца. Потому что это было равносильно тому, чтобы самому из него выпить и умереть.
Гистасп вдруг обреченно вздохнул, обхватив голову руками, спрятал за ладонями лицо.
- Верховным главнокомандующим войск пурпурного дома тогда был Сабир Свирепый, и чтобы он мог одолеть Дайхаттов, чтобы Сабир и Сагромах не тряслись, воюя на юге, за чертоги и родные земли, тану Яввуз заняла самую неудобную позицию, надеясь задержать двух наиболее опасных и близко расположенных к северу врагов – Раггаров и Шаутов. Чтобы они не смогли, пользуясь отсутствием защитников на севере, захватить его.
Гистасп тяжело выдохнул, отнимая руки ото лба и распрямляясь.
- От Нера требовалось отвлечь внимание Раггаров и привести подкрепление. Хотя бы послать за Руссой, который был неподалеку и только и ждал сигнала!
Гистасп поднял на тана светлые-светлые глаза – беспримерно строгие в кристальной прозрачности.
- Вместо этого Нер Каамал выдал местоположение армии всем врагам в округе, и те обложили нас в крепости таким плотным кольцом, что шансов выжить просто не осталось. Когда нас загнали, в армии было больше четырех тысяч солдат. А когда Сагромах прорвал кольцо осады – осталось около полутора.
- Но, - тут же начал Гайер и вдруг замолчал. Он просто не представлял, чем мог бы сейчас возразить. В конце концов, его там просто не было, чтобы он знал наверняка, что Гистасп не врет.
Гистасп элегантно повел рукой.
- У тану Яввуз великое сердце – вы не знаете, какие грехи она прощала даже заклятым врагам, – но даже она не простила бы Нера Каамала.
- Не простила бы? Он был моим отцом, разве нет? И к тому же… разве она не выменяла Ранди Шаута на тысячи рабов?! Это не очень похоже на прощение!
Гистасп захохотал в голос.
- Если бы ты не вмешался, мой отец мог бы быть жив! – пригвоздил Гайер, взбешенный еще сильнее весельем Гистаспа.
- Мог бы, - согласился Гистасп, успокаиваясь. – Однако с тех пор, как я присягнул вашей матери, я более не слышал ничьих других приказов. Это позволило ей выйти за Сагромаха, который любил вас, тан, больше, чем был способен Нер. И это позволяет мне до сих пор носить на плечах голову. Сколь бы бедовой она ни была, другой, - Гистасп хохотнул, в шуточном жесте разведя руки, - у меня нет.
Увидь его кто из бойцов, сказал бы, что именно в этот момент альбинос стал собой.
- Гайер, - позвал Гистасп, стараясь воззвать к юношескому сердцу. – Понятно, что сейчас вы терзаетесь потерей, как и тану. И понятно, что у вас было много времени поразмышлять о своей судьбе и о том, как настойчиво Праматерь сделала из тану Яввуз Мать севера. Ваши сомнения и растерянность уместны.
Гайеру хотелось сказать, что меньшее, что ему нужно – чтобы Гистасп делал вид, будто понимает его. Но Гайер смолчал. Гистаспа действительно высоко ценили и мать, и отец. Который Сагромах. А оба они редко делали что-то, не подумав.
- Просто держите в голове, что все поступки, которые Матери лагерей пришлось совершить в то или иное время, по существу, были единственным выбором, чтобы сегодня вы могли быть таном Серебряного дома.
- То есть её первым союзником?
- А разве вы не были бы союзником родной матери, не будь вы таном?
Гайер замолчал – ну ведь очевидно же, что был бы! Праматерь, чего ради он вообще затеял разговор?! Чего хотел добиться? Что узнать? Что собирался делать с тем, что узнает?!
- Ладно, Ги…
Гистасп перебил абсолютно бесцеремонно, непреклонно, но вполне учтиво.
- Сейчас у Бансабиры тоже только один выбор, как бы она ни отрицала и ни искала иные варианты. И в этом выборе, тан, вы ей нужны.
- Я? Ха! – Гайер усмехнулся. – Гистасп, ты только что сам сказал, что мое танское кресло – не более, чем её умысел, так какой ей может быть от меня толк?
Гистасп глядел на него снисходительно и не мешал.
- Клянусь, это слишком тяжелая ноша – быть сыном Матери севера.
Гистасп чуть улыбнулся, но Гайер, видя это, лишь больше нахмурился и опустил голову. Его взгляд упал на сцепленные перед собой руки. Похоже, готов, наконец, отбросить все обвинения и поговорить начистоту.
- Все на меня смотрят. Все ждут, что я буду делать что-то… что-то… такое же. Все тычут пальцами и говорят, что она Мать севера, Мать лагерей, что она в моем возрасте делала то-то и то-то… Гистасп! – воскликнул Гайер и поднял на альбиноса глаза. Тот по-прежнему снисходительно улыбался и не перебивал.
- Почему я должен жить с постоянным вниманием со всех сторон?! Здесь я… я как будто ничто, пустое место, бледная тень собственной матери.
Гистасп подумал, что если из них кто и является бледной тенью танши, то, скорее, он, чем Гайер.
- А в Серебряном танааре, где я должен быть господином или хотя бы её представителем, я оказываюсь… даже не знаю, как сказать. Я все время слышу какие-то разговоры, и в меня тычут пальцами еще больше. Говоря, что без неё дом Каамал пал бы, и даже мой дед на закате жизни предпочел помириться с грозной северной таншей.
Гайер облизал губы, вскинул, вскинул встревоженный взгляд.
- Как мне это тащить, Гистасп? Её имя на всем севере – как заклятие какое-то! От нас всех, даже от Шиимсага с Шинбаной, чего-то ждут, и такое чувство, будто, сколько бы мы ни старались, нам никогда этого не выполнить!
- Ну, это вы…
Гистасп начал говорить что-то неопределенное, просто чтобы заполнить возникшую пазу, в которой Гайер уставился на него выразительными зелеными глазами. Но молодой тан благополучно перебил.
- Даже сейчас! Я не знаю, что должен делать! Уехать к себе и править в танааре? Или сидеть рядом с ней, поддерживать мать и заботиться о сестре и брате? Чего ждут от меня хотя бы сейчас, Гистасп? Скажи, ты ведь её советник, ты должен знать, - взмолился молодой тан.
Гистасп повел головой: делать нечего.
- Мне трудно советовать вам в таком деле, Гайер, - осторожно начал альбинос. – Я не на вашем месте и никогда там не окажусь.
- Но ведь ты знаешь мою мать! – Гайер повысил голос в отчаянной просьбе.
- Да, - Гистасп размеренно кивнул. – Мне иногда удавалось предугадывать ход её мыслей. Несколько раз, - уточнил альбинос.
Гайер немного подался вперед, всячески выказывая стремление внимать.
- Поймите одну вещь, Гайер. Тану с трудом переживает смерть близких людей, этот случай не исключение. Все, чего она захочет в итоге, это отомстить. И сейчас она лежит в кровати и рыдает ночами не только потому, что потеряла любовь всей жизни, но и потому, что для мести связаны руки. Она не знает ни одного имени, кроме раману Джайи. Как только появится какая-то зацепка, танша распрямится, и тогда из комнаты выйдет не ваша родительница, не тану Яввуз, а Мать лагерей. Она соберет полководцев, как в былые годы, и раздаст указания, которые никто из нас даже представить не может, - Гистасп улыбнулся, и Гайер с изумлением обнаружил в лице альбиноса мечтательность.
Гистасп набрал полную грудь воздуха и перешел на «ты» - как говорил с Гайером до его десяти лет.
- Тебе столько же, сколько было тану, когда мы присягали ей, и видеть тебя в этом возрасте в числе командиров значит для тану иметь гарантию, что труды, выпавшие на её век, не напрасны.
- Значит, - Гайер вздохнул так, будто на его плечи только что опустили весь небесный свод, - она тоже смотрит на меня с ожиданием и требованием?
Гистасп усмехнулся, а потом добавил с достоинством:
- А как иначе, Гайер? Ты – её старший сын. Ты обязан быть ей опорой, особенно в непростое время. И чем бы все это ни кончилось, на этот раз твое место за столом собрания командиров.
Гайер дослушал с закрытыми глазами. Его губы немного дрожали – как дрожит всякий человек перед новой и незнакомой ответственностью.
- У меня упорное чувство, будто моя молодость заканчивается. Утекает, как вода, и я как дурак пытаюсь поймать её пальцами, - Гайер сделал хватающий жест руками.
Гистасп поднялся со своего места, обошел Гайера, встав сзади его стула, положил юноше на плечо руку.
- У тебя была молодость, Гайер. Ты уже гораздо более балован судьбой, чем Бану Яввуз.
- Об этом мне тоже никто не хочет рассказывать.
- Я расскажу. Потом, как-нибудь однажды расскажу.
- Честно? – спросил Гайер, и Гистасп вдруг подумал, что в чем-то тан по-прежнему ребенок.
- Честно, - пообещал альбинос. – Рано или поздно ты лучше поймешь свою мать, Гайер. Поймешь, почему она вышла за твоего отца, а потом – за Сагромаха. Поймешь деда, которого не знал – почему он женился на женщине, которую не любил…
- Это…
- Мать танши. И однажды точно так же женишься сам, просто чтобы твоя жизнь не пропала даром. Это цена, которую платят все таны за кресло на высоких помостах.
- Но моя мать и Сагромах, - Гайер обернулся.
- Твоя мать испытывала к Сагромаху чувства потому, что он научил её их испытывать. Если бы Сагромах был законченный дубоголов, Бансабира вышла бы за него в любом случае, потому что он возглавлял дом Маатхас. Вот и все.
Гайер качнул головой, хмурясь.
- Твои родители, я имею в виду Бану и Сагромаха, создали любовь, но их брак определила не она. И брак танши с Нером Каамалом – тоже. Принадлежать великому роду, Гайер, значит – принадлежать роду.
Гайер вздрогнул. Гистасп смотрел на него сверху-вниз, прямо и строго, отчего юный тан чувствовал себя еще более подавленным, чем недавно.
- Боюсь, от этой беседы стало только хуже.
- Ну, - Гистасп убрал руку. – В любом случае, думаю, теперь вы знаете, что нужно делать, тан.
Гистасп наклонился через Гайера к столу, взял с блюда еще одну грушу.
- Не останетесь на завтрак, советник? – Гайер подхватил формальный тон. – Общую трапезу скоро подадут.
- Я не спал почти всю ночь. Перекушу – и в кровать. Я, знаете ли, не молод.
Проснувшись за полдень, Бансабира не торопилась вставать. Села на кровати, оперевшись локтями в согнутые колени. Запустила обе пятерни в волосы. Длинные, отросшие золотистые волосы. Смяла. Впилась пальцами в кожу головы, потянула пряди.
Солнце давно поднялось, и значит, надо что-то делать. Что-нибудь. Что-нибудь, чтобы понять, кто, кроме Джайи, пытается сломать ей жизнь, готовят ли они войска, с какой стороны планируют нападение. И самое главное – кто, кто намерен разбить её?
Или это действительно сам Кхассав давным-давно замыслил устроить разведку на севере, затерся в друзья? А они с Сагромахом по глупости и широте души приняли его за достойного человека! Сами предложили ежегодно гостить в танаарах!
Легче всего разбить врага, когда нападешь туда, где враг не обороняется. Где ей обороняться?! Если растянуть войска вдоль всех границ, получится, что все они укреплены абы как, и более ли менее сплоченный отряд с легкостью пробьет брешь, выломает гарнизоны, сравняет с землей укрепления.
Нет врага страшнее, чем тот, у которого нет лица.
И нет ничего страшнее человека, у всех врагов которого нет лиц.
Нужно было как-то узнать, как-то добыть сведения.
Бансабира, тяжело вздохнув, поднялась с постели. Накинула теплый халат поверх ночной рубашки, села за его стол.
Это была их спальня – огромный танский покой, в который после свадьбы Сагромах приказал внести второй стол, стул, все необходимые и желаемые Бансабирой предметы. Бану повела головой, наклонила её влево, вправо. Огляделась. Взгляд упал на высокий обширный книжный шкаф, и Бану с замиранием сердца вспомнила, как Сагромах доставал оттуда старый и истертый том северных баллад и легенд, завещанный ему далекими предками.
Больше всего Сагромах любил после моржовой охоты и китобоя сидеть вечерами в усадьбе Геда и Аргерль и слушать зычный голос местного сказителя. Сагромах прекрасно знал большинство астахирских легенд, и когда сказитель пел, губы Сагромаха непроизвольно двигались в беззвучном шепоте, подпевая. Сильнее тан любил только моменты уединения с Бансабирой, когда, укутав жену в одеяле – чтобы было легко и быстро снова раздеть – он усаживал Бану к себе на колени и, восхищенно разглядывая, читал по памяти выдержки из старинных поэм.
Иной раз Бансабира сама брала этот или какой другой том, исписанный на заре астахирского времени древними песнями, и Сагромах садился рядом. Настойчиво отнимал книгу и говорил, что расскажет сам.
Он любил разговаривать с Бану. Всеблагая, он так любил с ней разговаривать…
А иногда просто молча смотреть.
Просыпаться и засыпать.
Бансабира с трудом сдержала готовый сорваться всхлип. Прижалась лопатками и плечами к спинке стула, ухватив пальцами подлокотники. Закрыла глаза. Облизнула губы.
Прислушалась к тишине так, что замерло собственное дыхание. Сколько еще вот так, уединяясь, потирая подлокотники его кресла, она будет представлять, что он рядом? Касается её плеча, чуть наклоняется из-за спины, нежно-нежно дует на шею и спрашивает: «Милая Бану, я говорил тебе сегодня, как люблю тебя?»
Милая Бану… Никто и никогда не произносил её имени так, как Сагромах.
Бансабира, не открывая глаз, закусила губу – нет, нет, только не слезы. Она не остановится потом… А как бы предан ни был Гистасп, никто и никогда не сможет с тем же трепетом утирать её лицо, как Са. Ничьи пальцы не будут столь же нежны и горячи.
Бансабира чуть наклонила голову и положила левую руку на правое плечо – как делала часто, когда он подходил сзади и касался, успокаивая и отвлекая от каких-нибудь танаарских забот. Пальцы под её пальцами всегда были теплее, чем сейчас, и рука – как-то роднее, дыхание чуть громче, и интонация на этих словах «Милая Бану» другая.
Бансабира вдруг вздрогнула от ужаса.
Интонация? Пальцы под пальцами? Быть не может! Скорее, Юдейр, чем кто-то еще!
Бансабира вцепилась в руку на своем плече мертвой хваткой, сделала привычный жест, чтобы выудить из одежды тонколезвенный нож для обороны, и лишь потом поняла, что сидит в халате. Проклятье!
- Сагромах! – имя вырвалось непроизвольно. Что ни говори, нет света ослепительней, чем надежда. Пусть даже самая безрассудная.
Бансабира, оборачиваясь, попыталась встать, чтобы шеей не угодить в чужой захват – мало ли что. Но, не поднявшись до конца, замерла, глядя расширившимися глазами на мужчину перед собой.
- Ты? – выдохнула она, не веря себе.
- Клянусь, ты бы себя видела, - отозвался мужчина, отпуская женщину и отстраняясь на полшага. – Всякий раз делаешь такой изумленный взгляд.
Гайер потерял нить монолога в дебрях гистасповых воспоминаний.
- Ты можешь толком сказать?! – потребовал тан.
Гистасп отвернул лицо, борясь с тошнотворной памятью.
- Мы съели все. Всю кожу, все хоть сколько-нибудь съедобные детали одежды, павших лошадей и товарищей, если только те не умерли, испив из отравленного колодца. Потому что это было равносильно тому, чтобы самому из него выпить и умереть.
Гистасп вдруг обреченно вздохнул, обхватив голову руками, спрятал за ладонями лицо.
- Верховным главнокомандующим войск пурпурного дома тогда был Сабир Свирепый, и чтобы он мог одолеть Дайхаттов, чтобы Сабир и Сагромах не тряслись, воюя на юге, за чертоги и родные земли, тану Яввуз заняла самую неудобную позицию, надеясь задержать двух наиболее опасных и близко расположенных к северу врагов – Раггаров и Шаутов. Чтобы они не смогли, пользуясь отсутствием защитников на севере, захватить его.
Гистасп тяжело выдохнул, отнимая руки ото лба и распрямляясь.
- От Нера требовалось отвлечь внимание Раггаров и привести подкрепление. Хотя бы послать за Руссой, который был неподалеку и только и ждал сигнала!
Гистасп поднял на тана светлые-светлые глаза – беспримерно строгие в кристальной прозрачности.
- Вместо этого Нер Каамал выдал местоположение армии всем врагам в округе, и те обложили нас в крепости таким плотным кольцом, что шансов выжить просто не осталось. Когда нас загнали, в армии было больше четырех тысяч солдат. А когда Сагромах прорвал кольцо осады – осталось около полутора.
- Но, - тут же начал Гайер и вдруг замолчал. Он просто не представлял, чем мог бы сейчас возразить. В конце концов, его там просто не было, чтобы он знал наверняка, что Гистасп не врет.
Гистасп элегантно повел рукой.
- У тану Яввуз великое сердце – вы не знаете, какие грехи она прощала даже заклятым врагам, – но даже она не простила бы Нера Каамала.
- Не простила бы? Он был моим отцом, разве нет? И к тому же… разве она не выменяла Ранди Шаута на тысячи рабов?! Это не очень похоже на прощение!
Гистасп захохотал в голос.
- Если бы ты не вмешался, мой отец мог бы быть жив! – пригвоздил Гайер, взбешенный еще сильнее весельем Гистаспа.
- Мог бы, - согласился Гистасп, успокаиваясь. – Однако с тех пор, как я присягнул вашей матери, я более не слышал ничьих других приказов. Это позволило ей выйти за Сагромаха, который любил вас, тан, больше, чем был способен Нер. И это позволяет мне до сих пор носить на плечах голову. Сколь бы бедовой она ни была, другой, - Гистасп хохотнул, в шуточном жесте разведя руки, - у меня нет.
Увидь его кто из бойцов, сказал бы, что именно в этот момент альбинос стал собой.
- Гайер, - позвал Гистасп, стараясь воззвать к юношескому сердцу. – Понятно, что сейчас вы терзаетесь потерей, как и тану. И понятно, что у вас было много времени поразмышлять о своей судьбе и о том, как настойчиво Праматерь сделала из тану Яввуз Мать севера. Ваши сомнения и растерянность уместны.
Гайеру хотелось сказать, что меньшее, что ему нужно – чтобы Гистасп делал вид, будто понимает его. Но Гайер смолчал. Гистаспа действительно высоко ценили и мать, и отец. Который Сагромах. А оба они редко делали что-то, не подумав.
- Просто держите в голове, что все поступки, которые Матери лагерей пришлось совершить в то или иное время, по существу, были единственным выбором, чтобы сегодня вы могли быть таном Серебряного дома.
- То есть её первым союзником?
- А разве вы не были бы союзником родной матери, не будь вы таном?
Гайер замолчал – ну ведь очевидно же, что был бы! Праматерь, чего ради он вообще затеял разговор?! Чего хотел добиться? Что узнать? Что собирался делать с тем, что узнает?!
- Ладно, Ги…
Гистасп перебил абсолютно бесцеремонно, непреклонно, но вполне учтиво.
- Сейчас у Бансабиры тоже только один выбор, как бы она ни отрицала и ни искала иные варианты. И в этом выборе, тан, вы ей нужны.
- Я? Ха! – Гайер усмехнулся. – Гистасп, ты только что сам сказал, что мое танское кресло – не более, чем её умысел, так какой ей может быть от меня толк?
Гистасп глядел на него снисходительно и не мешал.
- Клянусь, это слишком тяжелая ноша – быть сыном Матери севера.
Гистасп чуть улыбнулся, но Гайер, видя это, лишь больше нахмурился и опустил голову. Его взгляд упал на сцепленные перед собой руки. Похоже, готов, наконец, отбросить все обвинения и поговорить начистоту.
- Все на меня смотрят. Все ждут, что я буду делать что-то… что-то… такое же. Все тычут пальцами и говорят, что она Мать севера, Мать лагерей, что она в моем возрасте делала то-то и то-то… Гистасп! – воскликнул Гайер и поднял на альбиноса глаза. Тот по-прежнему снисходительно улыбался и не перебивал.
- Почему я должен жить с постоянным вниманием со всех сторон?! Здесь я… я как будто ничто, пустое место, бледная тень собственной матери.
Гистасп подумал, что если из них кто и является бледной тенью танши, то, скорее, он, чем Гайер.
- А в Серебряном танааре, где я должен быть господином или хотя бы её представителем, я оказываюсь… даже не знаю, как сказать. Я все время слышу какие-то разговоры, и в меня тычут пальцами еще больше. Говоря, что без неё дом Каамал пал бы, и даже мой дед на закате жизни предпочел помириться с грозной северной таншей.
Гайер облизал губы, вскинул, вскинул встревоженный взгляд.
- Как мне это тащить, Гистасп? Её имя на всем севере – как заклятие какое-то! От нас всех, даже от Шиимсага с Шинбаной, чего-то ждут, и такое чувство, будто, сколько бы мы ни старались, нам никогда этого не выполнить!
- Ну, это вы…
Гистасп начал говорить что-то неопределенное, просто чтобы заполнить возникшую пазу, в которой Гайер уставился на него выразительными зелеными глазами. Но молодой тан благополучно перебил.
- Даже сейчас! Я не знаю, что должен делать! Уехать к себе и править в танааре? Или сидеть рядом с ней, поддерживать мать и заботиться о сестре и брате? Чего ждут от меня хотя бы сейчас, Гистасп? Скажи, ты ведь её советник, ты должен знать, - взмолился молодой тан.
Гистасп повел головой: делать нечего.
- Мне трудно советовать вам в таком деле, Гайер, - осторожно начал альбинос. – Я не на вашем месте и никогда там не окажусь.
- Но ведь ты знаешь мою мать! – Гайер повысил голос в отчаянной просьбе.
- Да, - Гистасп размеренно кивнул. – Мне иногда удавалось предугадывать ход её мыслей. Несколько раз, - уточнил альбинос.
Гайер немного подался вперед, всячески выказывая стремление внимать.
- Поймите одну вещь, Гайер. Тану с трудом переживает смерть близких людей, этот случай не исключение. Все, чего она захочет в итоге, это отомстить. И сейчас она лежит в кровати и рыдает ночами не только потому, что потеряла любовь всей жизни, но и потому, что для мести связаны руки. Она не знает ни одного имени, кроме раману Джайи. Как только появится какая-то зацепка, танша распрямится, и тогда из комнаты выйдет не ваша родительница, не тану Яввуз, а Мать лагерей. Она соберет полководцев, как в былые годы, и раздаст указания, которые никто из нас даже представить не может, - Гистасп улыбнулся, и Гайер с изумлением обнаружил в лице альбиноса мечтательность.
Гистасп набрал полную грудь воздуха и перешел на «ты» - как говорил с Гайером до его десяти лет.
- Тебе столько же, сколько было тану, когда мы присягали ей, и видеть тебя в этом возрасте в числе командиров значит для тану иметь гарантию, что труды, выпавшие на её век, не напрасны.
- Значит, - Гайер вздохнул так, будто на его плечи только что опустили весь небесный свод, - она тоже смотрит на меня с ожиданием и требованием?
Гистасп усмехнулся, а потом добавил с достоинством:
- А как иначе, Гайер? Ты – её старший сын. Ты обязан быть ей опорой, особенно в непростое время. И чем бы все это ни кончилось, на этот раз твое место за столом собрания командиров.
Гайер дослушал с закрытыми глазами. Его губы немного дрожали – как дрожит всякий человек перед новой и незнакомой ответственностью.
- У меня упорное чувство, будто моя молодость заканчивается. Утекает, как вода, и я как дурак пытаюсь поймать её пальцами, - Гайер сделал хватающий жест руками.
Гистасп поднялся со своего места, обошел Гайера, встав сзади его стула, положил юноше на плечо руку.
- У тебя была молодость, Гайер. Ты уже гораздо более балован судьбой, чем Бану Яввуз.
- Об этом мне тоже никто не хочет рассказывать.
- Я расскажу. Потом, как-нибудь однажды расскажу.
- Честно? – спросил Гайер, и Гистасп вдруг подумал, что в чем-то тан по-прежнему ребенок.
- Честно, - пообещал альбинос. – Рано или поздно ты лучше поймешь свою мать, Гайер. Поймешь, почему она вышла за твоего отца, а потом – за Сагромаха. Поймешь деда, которого не знал – почему он женился на женщине, которую не любил…
- Это…
- Мать танши. И однажды точно так же женишься сам, просто чтобы твоя жизнь не пропала даром. Это цена, которую платят все таны за кресло на высоких помостах.
- Но моя мать и Сагромах, - Гайер обернулся.
- Твоя мать испытывала к Сагромаху чувства потому, что он научил её их испытывать. Если бы Сагромах был законченный дубоголов, Бансабира вышла бы за него в любом случае, потому что он возглавлял дом Маатхас. Вот и все.
Гайер качнул головой, хмурясь.
- Твои родители, я имею в виду Бану и Сагромаха, создали любовь, но их брак определила не она. И брак танши с Нером Каамалом – тоже. Принадлежать великому роду, Гайер, значит – принадлежать роду.
Гайер вздрогнул. Гистасп смотрел на него сверху-вниз, прямо и строго, отчего юный тан чувствовал себя еще более подавленным, чем недавно.
- Боюсь, от этой беседы стало только хуже.
- Ну, - Гистасп убрал руку. – В любом случае, думаю, теперь вы знаете, что нужно делать, тан.
Гистасп наклонился через Гайера к столу, взял с блюда еще одну грушу.
- Не останетесь на завтрак, советник? – Гайер подхватил формальный тон. – Общую трапезу скоро подадут.
- Я не спал почти всю ночь. Перекушу – и в кровать. Я, знаете ли, не молод.
***
Проснувшись за полдень, Бансабира не торопилась вставать. Села на кровати, оперевшись локтями в согнутые колени. Запустила обе пятерни в волосы. Длинные, отросшие золотистые волосы. Смяла. Впилась пальцами в кожу головы, потянула пряди.
Солнце давно поднялось, и значит, надо что-то делать. Что-нибудь. Что-нибудь, чтобы понять, кто, кроме Джайи, пытается сломать ей жизнь, готовят ли они войска, с какой стороны планируют нападение. И самое главное – кто, кто намерен разбить её?
Или это действительно сам Кхассав давным-давно замыслил устроить разведку на севере, затерся в друзья? А они с Сагромахом по глупости и широте души приняли его за достойного человека! Сами предложили ежегодно гостить в танаарах!
Легче всего разбить врага, когда нападешь туда, где враг не обороняется. Где ей обороняться?! Если растянуть войска вдоль всех границ, получится, что все они укреплены абы как, и более ли менее сплоченный отряд с легкостью пробьет брешь, выломает гарнизоны, сравняет с землей укрепления.
Нет врага страшнее, чем тот, у которого нет лица.
И нет ничего страшнее человека, у всех врагов которого нет лиц.
Нужно было как-то узнать, как-то добыть сведения.
Бансабира, тяжело вздохнув, поднялась с постели. Накинула теплый халат поверх ночной рубашки, села за его стол.
Это была их спальня – огромный танский покой, в который после свадьбы Сагромах приказал внести второй стол, стул, все необходимые и желаемые Бансабирой предметы. Бану повела головой, наклонила её влево, вправо. Огляделась. Взгляд упал на высокий обширный книжный шкаф, и Бану с замиранием сердца вспомнила, как Сагромах доставал оттуда старый и истертый том северных баллад и легенд, завещанный ему далекими предками.
Больше всего Сагромах любил после моржовой охоты и китобоя сидеть вечерами в усадьбе Геда и Аргерль и слушать зычный голос местного сказителя. Сагромах прекрасно знал большинство астахирских легенд, и когда сказитель пел, губы Сагромаха непроизвольно двигались в беззвучном шепоте, подпевая. Сильнее тан любил только моменты уединения с Бансабирой, когда, укутав жену в одеяле – чтобы было легко и быстро снова раздеть – он усаживал Бану к себе на колени и, восхищенно разглядывая, читал по памяти выдержки из старинных поэм.
Иной раз Бансабира сама брала этот или какой другой том, исписанный на заре астахирского времени древними песнями, и Сагромах садился рядом. Настойчиво отнимал книгу и говорил, что расскажет сам.
Он любил разговаривать с Бану. Всеблагая, он так любил с ней разговаривать…
А иногда просто молча смотреть.
Просыпаться и засыпать.
Бансабира с трудом сдержала готовый сорваться всхлип. Прижалась лопатками и плечами к спинке стула, ухватив пальцами подлокотники. Закрыла глаза. Облизнула губы.
Прислушалась к тишине так, что замерло собственное дыхание. Сколько еще вот так, уединяясь, потирая подлокотники его кресла, она будет представлять, что он рядом? Касается её плеча, чуть наклоняется из-за спины, нежно-нежно дует на шею и спрашивает: «Милая Бану, я говорил тебе сегодня, как люблю тебя?»
Милая Бану… Никто и никогда не произносил её имени так, как Сагромах.
Бансабира, не открывая глаз, закусила губу – нет, нет, только не слезы. Она не остановится потом… А как бы предан ни был Гистасп, никто и никогда не сможет с тем же трепетом утирать её лицо, как Са. Ничьи пальцы не будут столь же нежны и горячи.
Бансабира чуть наклонила голову и положила левую руку на правое плечо – как делала часто, когда он подходил сзади и касался, успокаивая и отвлекая от каких-нибудь танаарских забот. Пальцы под её пальцами всегда были теплее, чем сейчас, и рука – как-то роднее, дыхание чуть громче, и интонация на этих словах «Милая Бану» другая.
Бансабира вдруг вздрогнула от ужаса.
Интонация? Пальцы под пальцами? Быть не может! Скорее, Юдейр, чем кто-то еще!
Бансабира вцепилась в руку на своем плече мертвой хваткой, сделала привычный жест, чтобы выудить из одежды тонколезвенный нож для обороны, и лишь потом поняла, что сидит в халате. Проклятье!
- Сагромах! – имя вырвалось непроизвольно. Что ни говори, нет света ослепительней, чем надежда. Пусть даже самая безрассудная.
Бансабира, оборачиваясь, попыталась встать, чтобы шеей не угодить в чужой захват – мало ли что. Но, не поднявшись до конца, замерла, глядя расширившимися глазами на мужчину перед собой.
- Ты? – выдохнула она, не веря себе.
***
- Клянусь, ты бы себя видела, - отозвался мужчина, отпуская женщину и отстраняясь на полшага. – Всякий раз делаешь такой изумленный взгляд.
