Как же она его бесила! Он едва сдерживался, чтобы не хлопнуть дверью. Она пыталась сдерживать эмоции, но и он это тоже умел делать и улыбнулся:
– Ради Шифровальщика предлагаю закопать топор войны и продолжить. Кстати, почему Шифровальщик? Не из-за того ли, что он придумал шифр? Я прав? Оригинально. Ладно, забыли. Позволь высказать свое предположение насчет маски.
Она пила чай не глядя на Соколова.
– Бык, как воплощение дьявола – это, конечно, любопытно, но у меня есть иная версия. Рыжие волосы, зеленые глаза, красный цвет, специи, любовь к зиме – все это назовем пока личными характеристиками некой женщины.
– Со специями не ясно.
– Саша, мы лишь предполагаем. Продолжу. Если все эти подсказки связаны с конкретным лицом, то почему бы и маске не быть среди их числа?
– Пугали в детстве? – Александра задумалась.
– Возможно не самой маской, а предположим… Предположим, эта женщина боялась быков.
– Таурофобия, – она сделала пометку темно-красным цветом, подумала и написала: «Дьявол и бык. Есть ли связь»
– И если моя версия верна, – Соколов взял первую попавшуюся ручку и добавил: «Если убийца знает о ее боязни быков, то, возможно, он знает эту женщину с детства».
Это было неприятно осознавать, но Соколов мог оказаться прав. Большинство страхов родом из детства, а значит надо искать среди близкого окружения загадочной женщины.
– Допустим. И где детектив из Управления предлагает искать неизвестную?
– Не начинай. Этого я не знаю, но кое-что могу сделать.
– Не томи.
– У меня есть доступ в психиатрическую больницу и…
– И ты постоянный клиент?
– Пошутила так пошутила. Видимо, с чувством юмора у тебя так же, как с готовкой.
Она не удержалась и показала ему язык. Нет, в его присутствии с ней происходило что-то невообразимое! Показать язык взрослому мужчине! Ведет себя как ребенок. Она почувствовала злость и раздражение, не зная как избавиться от этих эмоций, опустила голову, скрывшись за каскадом волос, и стала что-то писать на чистом листе.
Соколов поднялся:
– Я могу попытаться выяснить, много ли больных общаются с осами, и не сбегал ли кто за последние полгода. Все, ухожу.
Она резко вскинула голову:
– Уходишь?
– Мыть посуду. А ты думала так легко от меня отделаешься?
Соколов включил воду. Она слушала, как он гремит посудой и даже что-то напевает. У него оказался неплохой голос. Он исполнял что-то из шансона. Александра осторожно выглянула из-за угла, наблюдая за его ловкими движениями, любуясь его телом, и улыбалась, не понимая, что с ней происходит. А потом, рассерженная вернулась на диван, вновь схватила ручку и стала быстро-быстро писать. Вскоре лист был испещрен вдоль и поперек одними и теми же словами: «Черт! Черт! Дьявольская муть!»
Прода от 22.06.2019, 10:33
Глава 13
– Клавдия Евгеньевна, вы же понимаете, что в ее положении нельзя нервничать!
– Лешенька, я все понимаю: не надо было ничего говорить. Ох, Василисочка моя, только бы все обошлось.
– Мама, Лешка, я… я жива, – Василиса медленно распахнула глаза. Знакомые желтые обои в мелкий белый цветочек, люстра похожая на гномий колпак. Она не в больнице, она у мамы. И ее рыцарь рядом.
– Мама, а что случилось? Я помню, как ты говорила по телефону, а потом… – ее глаза округлились, в них застыл ужас, руки задрожали, она прикрыла ладонью рот, чтобы не закричать.
– Василек, не волнуйся. Хочешь, я тебе чай принесу?
Она отрицательно помотала головой, все так же прикрывая рот.
– Василисочка, у меня где-то валерьянка лежала. Я сейчас найду.
– А ей можно? – засомневался Алексей.
– Две капельки, Василисочка, я сейчас принесу, – повернулась к зятю: – От двух капелек ничего не будет.
– Как такое возможно? – Василиса отняла руку ото рта и медленно приподнялась. Супруг заботливо придерживал ее за талию, в то время как Клавдия Евгеньевна искала лекарство.
– Мама, я не буду пить эту гадость. Мне… мне уже лучше. Мама, можешь не искать.
Клавдия Евгеньевна села рядом с дочерью, и какое-то время все молчали. Каждый думал о несчастной Ксюше. Алексей с ней не был знаком, но упоминание о том, что погибшая была рыжей навело на неприятные мысли. В душе он уже объявил смертный приговор сектанту, нисколько не сомневаясь, что тот убил девушку, потому что она была похожа на его жену. Клавдия Евгеньевна, стараясь не расплакаться, с болью думала о том, какой изверг мог убить хорошую девочку. Кому она могла помешать? Какое надо иметь извращенное понятие о жизни, чтобы так легко взять и отнять ее у бедной Ксюшеньки? А Василиса, прекрасно помня веселую красавицу, мечтавшую о жизни телезвезды, с ужасом осознавала, что ей уже не кажется такой уж романтичной вся эта история с психом. А вдруг этот псих такой же агрессивный, как и тот, что убил бедную Ксюшу? Она представила, что было бы с ее близкими, если бы ее – молодую, еще не познавшую всю полноту жизни – вдруг взяли и убили. Бедная мама, бедный Лешка! Какого же сейчас несчастным родителям Ксюши! Василиса почувствовала головокружение и опустила голову на плечо супруга.
– Василек, ты как?
– Жива, – тихо повторила она и бесцветным голосом добавила: – Надо помочь ее семье.
– Конечно, Василек, никого в беде не бросим. Ты все еще бледная, может приляжешь?
– Василисочка, я могу одеяло принести. Ты вся дрожишь.
Дочка подняла голову и с отчаяньем посмотрела на Клавдию Евгеньевну.
– Это не от холода, мама, это от страха.
Они с мужем переглянулись, не зная стоит ли рассказывать о настоящей причине своего приезда – оба чувствовали, что смерть Ксюши неслучайна от этого становилось жутко, и тут Василиса разрыдалась.
Арсений жалобно мяукнул и запрыгнул на колени к плачущей Василисе. Та машинально начала его гладить. Вскоре кот стал выглядеть так, будто принял душ. От возмущения фыркнул, но с коленей не слез.
– Лешенька, вы мне чего-то недоговариваете?
Мужчина молчал.
– Сейчас ромашковый чай заварю. Ох, что же такое происходит…
– Лучше что-нибудь солененькое дай, – жалобно попросила дочь, понемногу успокаиваясь, – и колбаски.
Услышав знакомое слово, Арсений, словно по волшебству спрыгнул с коленей и побежал на кухню.
– Василек, тебе лучше?
Она кивнула, высморкалась и виновато ответила:
– По-моему, это гормоны.
– Все хорошо, Василек, – Алексей улыбнулся и легонько коснулся еще влажной щеки.
Остаток дня договорились не упоминать о трагедии. Клавдия Евгеньевна открыла банку с консервированным болгарским перцем, Василиса опустошила ее наполовину, остальное доела, когда сели к телевизору. Чтобы не испытывать лишних волнений, решили посмотреть музыкальную программу, где новая поп-звезда в платье, напоминающем рваную половую тряпку, рассказывала, как к славе ее привели отнюдь не деньги отца – владельца одного из крупных агрохолдингов, – а исключительно талант.
Вечером долго прощались, и Клавдия Евгеньевна не отходила от окна, пока не увидела отъезжающую машину. После этого взяла журнал кроссвордов и начала заполнять пробелы, одновременно поглаживая Арсения, но мысли старой женщины были в эту минуту далеки от настоящего.
Она вспоминала молодые годы и свое замужество. Как бы ей хотелось, чтобы у ее Василисочки жизнь сложилась удачнее. Клавдия Евгеньевна боялась за дочь. Боялась, что не сможет ее защитить. Они с мужем явно что-то скрывали, но что? И почему им вдруг понадобился Егор? Она долго думала и в итоге решила, что сама с ним поговорит. Может он как-то мешает личной жизни ее Василисочки?
Клавдия Евгеньевна прошла на кухню, достала из шкафа припасенную бутылку ликера, понимая, что разговор всегда проходит легче в дружеской обстановке, а ей что-то подсказывало, что разговор может быть непростым, да и Егора этого она неплохо знала: тяжелый характер, странное поведение. Подумала и приклеила для себя заметку на холодильник: «Захватить котлетки». Затем в компании Арсения вернулась в комнату к своему любимому хобби.
…
Ночью супруги лежали на кровати, активно делая вид, что спят, но каждый был погружен в собственные мысли. Алексей был убежден в необходимости с утра отменить все дела и поехать к сектанту, чтобы, для начала, побеседовать, а там уж как пойдет. В школе он отлично дрался, и если понадобится, то готов был вспомнить свои навыки. Только жене он решил об этом не рассказывать. Она впечатлительная, ранимая и категорически против насилия. Его Василек, пусть и была напугана, но всю дорогу до дома говорила, что нужно обратиться в полицию, а не заниматься этим вопросом самим. Полиция… Одно упоминание о том, как к нему отнеслись, вызывало агрессию. Нет, он сам разберется, а супруге скажет, что поехал за сюрпризом. Он решил, что на обратном пути действительно что-нибудь ей купит. Новая шляпка, к примеру, может отлично поднять настроение и снять стресс. Погружаясь в настоящий сон, он представлял, как выглядит сектант, а еще – как тот будет выглядеть после их встречи.
Василиса лежала закусив губу. Перед глазами всплывало веселое круглое личико Ксюши. Ее глаза светили как два солнышка. Василиса не так часто общалась с Ксюшей, но когда они виделись, то обязательно посещали вместе кафе и покупали шоколадные маффины. Иногда ходили по магазинам, а пару раз даже покупали одинаковые вещи. Глаза Василисы начали слипаться, и, хватаясь за последнее воспоминание о том, как долго они вместе выбирали среди шарфов тот самый – терракотовый, она провалилась в тяжелый сон.
Это снова был осенний лес, она шла по той же самой дорожке, но теперь ее привлекал не силуэт мамы где-то вдали, а мертвое лицо, мелькавшее среди стволов деревьев – лицо Ксюши. Она услышала сзади шаги, обернулась и увидела жуткого монстра. Он раскрыл огромный рот, и, казалось, готов был ее проглотить целиком, когда кто-то схватил за руку и дернул в сторону. Василиса повернула голову и увидела, что ее пальцы сжимает белая рука Ксюши, а через мгновение образ девушки начал расплываться, пока Василиса не обнаружила, что смотрит в зеркало на свое собственное лицо. На мертвое лицо. И она закричала.
– Василек, тише. Снова кошмар?
– Лешка, – губы дрожали, глаза слезились, – а если ее действительно у-у-убили из-за меня? Что тогда, Лешка?
Мужчина нахмурился: он думал о том же, но, обнимая жену, спокойно ответил:
– Василек, все будет хорошо, не думай об этом. Забудь. Завтра я поеду и кое-что тебе куплю. Потом, если захочешь, вместе заедем к семье этой Ксюши, а сейчас ты должна поспать. Ради нее, – он наклонился и поцеловал жену.
– Боюсь, я не смогу уснуть. Мне страшно, Лешка.
– Ты можешь рассказать мне свой кошмар, и тогда мы разделим твой страх пополам.
– Лешка… ты такой хороший. Может мне и стоит рассказать, тем более что похожий сон мне уже снился. А ты мне расскажешь, что завтра хочешь купить?
– Это сюрприз.
– А вдруг я узнаю и перестану бояться?
– Какой же ты у меня все-таки ребенок, – он с нежностью провел по ее волосам, – по-моему тебе уже не так страшно, правда?
– Ты рядом, Лешка, и мне спокойнее, но… я все же расскажу. А вдруг это не просто сон.
– Ты имеешь ввиду предчувствие?
– Да.
– Я не думаю, что сон что-то значит. Ты сегодня такое перенесла, вот и приснился кошмар. В этом нет ничего удивительного, но все равно рассказывай.
И она поделилась всеми своими страхами, не забыв упомянуть о самом страшном воспоминании из детства – о человеке, что пришел от папы – о людоеде. О том, как однажды в деревне испугалась быка, упала и разбила коленку. Как плакала, глядя на струйку крови, и как тряслась, когда поняла, что бык смотрит на нее со злостью и желает убить. Она отчетливо помнила свой крик, и примчавшуюся маму. Ей казалось, что она до сих пор чувствует, как нежные взрослые руки смывают кровь с коленки, как губы дуют в перерыве между словами: «Больно, понимаю, но нужно потерпеть». А когда Василиса закончила рассказ, снова разрыдалась.
– Снова гормоны? – улыбаясь, спросил муж.
– Они. Они во всем виноваты. Лешка, ты же не думаешь, что я плакса?
– Не думаю, Василек. Ты просто очень впечатлительная, совсем как ребенок. Все твои волнения собрались в кучу, и получилась такая… – он задумался в поисках подходящего слова, – бурда, а страхи твои я сейчас развею.
Василиса шмыгнула носом.
– Было бы хорошо. А может, пока ты развеиваешь мои страхи, принесешь чего-нибудь покушать?
– Соленый огурец?
– Нет, Лешка, я хочу банан. Два. И включи свет.
– Все еще страшно?
– Немножко.
Прода от 23.06.2019, 09:15
Глава 14
Александра не помнила во сколько заснула, но точно знала, что произошло это на диване среди бумаг. Так почему же сейчас она на кровати? И где ее носки? Страх лишиться обожаемых колыбелек для ног еще в детстве доводил до слез. Когда мама впервые увидела, что Саша не снимает ярко-оранжевые носки, прежде чем лечь в постель, она удивилась и ночью, едва та заснула, сняла их и закинула в стиральную машину. Утром, обнаружив, что под одеялом голые пальцы, девочка чуть ли не взвыла. Она испытывала невероятный дискомфорт и необъяснимый страх. Она надела носочки цвета апельсина, потому что ложилась в хорошем настроении – с таким же настроением она хотела и проснуться. Стоило ей взглянуть на оранжевый цвет, как в душе будто оживало все хорошее, что она пережила за день, а без носочков она чувствовала себя так неуютно, что хотелось плакать. Это были ее носочки, ее личное и никто не должен был брать их, не предупредив ее.
В тот день у них с мамой впервые произошла крупная ссора. Саша объясняла матери, что это ее личные вещи, которые, она, между прочим, покупает себе сама на деньги, сэкономленные с разных других штучек: лаков для ногтей, заколок, разноцветных резиночек и тому подобного. Она напомнила, что и стирает их всегда сама, на что мать сказала, что все это глупости, а ее родная дочь ведет себя как последняя дура.
Саша плакала выбегая на улицу: отец встал на сторону матери и бросил ей напоследок, что выбросит все носки, раз она так себя ведет. Она помнила, как он осуществил свою угрозу, а она назло принесла со школы двойку и устроила голодовку. Это было так давно, но ощущение, будто все повторяется, вцепилось острыми когтями в грудь. Александра едва не заплакала, как тогда в детстве.
Дверь бесшумно открылась, и вошел Соколов. В одной руке он держал ее любимую кружку с космосом, в другой – тарелку с яичницей. И при этом улыбался! Как же ей хотелось его прибить! Понимая, что не может вот так взять и устроить скандал, потому что тем самым выдаст свое необычное отношение к носкам, и, чувствуя, что не в силах справиться с закипающей злостью, не спросила – выкрикнула:
– Ты только яичницу и умеешь готовить? Это по-твоему нормальный завтрак?
– И тебе доброе утро, – растерянно произнес Дмитрий, – ты встала не с той ноги или дурной сон?
– Дурной день!
– Ясно. Настолько дурной, что не будешь завтракать?
– Не буду! – она скрестила руки. Понимала, что ведет себя неразумно, но ничего не могла поделать.
Он вторгся в ее личную жизнь. В Ее! Личную! Жизнь! И как теперь узнать, где носки, и почему он вообще перенес ее на кровать? Она привыкла засыпать на рабочем месте, неужели не ясно?
