Александра надела вишневый свитер с высокой горловиной, который ее мать ненавидела настолько, что громко фыркала, стоило дочери в нем появиться, и легла обратно. Она никогда не понимала, чем он ей не угодил, но причины ее мало волновали: в нем она чувствовала себя комфортно. Более того, он принадлежал к тем вещам, что Селиверстова приобрела со своей первой зарплаты в органах.
Мать объясняла, что причина кроется именно в этом: она ненавидела работу в полиции, не лучше относилась к тому, что дочь стала детективом, но Александра подобному объяснению не верила. Это же верх глупости! Она спрятала лицо в мелкой вязке, прикрыла глаза. К тому, что люди вокруг уступают в сообразительности и часто в интеллекте, Александра привыкла, но признать, что собственный IQ передался не по наследству была не готова.
Свитер приятно грел, цвет радовал глаз и тоже согревал. Селиверстова перевернулась на живот, и, не спуская глаз с надписей, продолжала думать о каких-то пока еще иллюзорных, несоответствиях.
Что-то здесь не так.
Последней мыслью, перед тем как погрузиться в сон, было упоминание последнего свидетеля о синих волосах. Потом детектив крепко заснула, так и не успев понять, почему именно этот факт ее встревожил.
А на следующий день Шифровальщика взяли. По дружбе и за неоднократное оказание помощи следователь дал согласие на присутствие Александры во время допроса, правда за зеркальной стеной, но она была бесконечно рада и этому: увидеть убийцу и проверить собственную интуицию Селиверстова хотела с того самого момента, как получила от Бриза первый шифр.
Егор Петров, он же Шифровальщик, оказался невысоким щуплым мужчиной двадцати трех лет. Его волосы на самом деле были синими и блестели так, будто их обладатель использовал профессиональные средства по уходу. Впрочем, возможно так и было: криминалисты все еще находились в квартире и о своих находках пока не сообщали.
«Было бы весьма любопытно получить подтверждение моей мысли», – с улыбкой подумала детектив, продолжая рассматривать маньяка. Его одежда представляла собой тандем из серых джинс и черного растянутого свитера. На ногах черные зимние ботинки фирмы «Вранглер» 43-45 размера. Взглянув на свитер, Александра сразу подумала о своем вишневом: та же мелкая вязка, высокий и широкий воротник. Она и сейчас была в этом свитере и почему-то испытывала дискомфорт – хотелось поскорее его снять, лишь бы не ощущать того, что она сейчас испытывала. Это было довольно странной мыслью, но ей казалось, что наличие подобной вещи роднит ее с Шифровальщиком, а сразу за этим последовала вереница иных рассуждений: о том, что вот такой обычный с виду парень способен на убийство; о том, что ее мать, возможно, не зря ненавидит этот свитер; о ее и собственном интеллекте и неустойчивости психики.
Глядя на резкие перемены, происходящие с преступником при тех или иных вопросах, Селиверстова вспоминала себя в подростковом возрасте. Тогда ей казалось, что она может быть опасна для общества: так порой хотелось избить собственную одноклассницу, смеющуюся над ней – знающей некоторые предметы не хуже, а то и лучше преподавателей. А мысли, возникающие при взгляде на различные цвета, вообще казались ненормальными. Задумывался ли Шифровальщик о том, насколько его поведение опасно? И когда он понял, что болен? И понял ли? Или в медучреждении чувствовал себя как на курорте, не осознавая происходящего?
Иногда он прямо смотрел на следователя и отвечал нормально. Именно так поступала бы она сама, если бы вдруг пришлось отвечать на подобные вопросы. А иногда… одним выражением лица выдавал свою сущность. Сущность шизофреника.
Селиверстова знала, что для данного заболевания характерна бессвязная речь, но сталкивалась с подобным впервые и поэтому с любопытством слушала Егора Петрова, спокойно излагающего подробности преступлений, параллельно с этим рассказывая, как он выбирал колбасу для мамы и договаривался с осами о следующей жертве. Что из этого звучало наиболее дико, Александра не знала, но человек, в чьих глазах то и дело проскальзывал ледяной холод, вызывал страх и… жалость. Селиверстова даже представлять не хотела какого это жить с таким диагнозом. Не иметь друзей и знать, что все считают тебя ненормальным. Терпеть издевательства окружающих. Не чувствовать любви даже от собственного отца, принимать подачки от старшего брата. Быть изгоем, лишенным человеческих радостей.
Так рассказывал сам Шифровальщик, но что из этого являлось правдой, а что иллюзией больного мозга сложно было понять, по крайней мере здесь, в стенах участка. За ответами Александра собиралась обратиться к его личным вещам, к привычной среде, с нетерпением ожидая звонка от Ивана. Сейчас же она была свидетелем завораживающе-опасного спектакля, главные роли в котором каждую минуту менялись. В итоге складывалось впечатление, что это не Егор Петров болен, а все они.
– Итак, вы утверждаете, что это осы приказали убить всех трех женщин, я правильно понимаю? – спросил Рукавица.
– Я же говорю, осы просят жертв, а убить женщин просил голос.
– То есть помимо ос есть еще и голос.
– Я так и сказал.
Вздох.
– Вы вздыхаете, а осы говорят, что излишнее потребление кислорода вредно, а еще у нас дома редко бывали шоколадные конфеты, а правильное питание очень важно. Та женщина питалась неправильно – она ела пиццу. Гадость, – Егор поморщился.
Снова вздох.
– Лицо вам тоже осы разукрасили или, может быть, голос?
– Нет, это му…
– Не важно, – довольно резко перебил Рукавица, – вернемся к убийству. Этот голос? Он называл конкретные имена, или жертв выбирали вы сами?
– Жертв выбирали осы, но записки просил оставлять голос.
– А он как-то объяснял зачем нужны эти записки?
Егор почесал щеку, и на миг его зрачки словно застыли, а лицо приняло безучастное выражение. Александра прижалась к стеклу, ожидая, что сейчас прозвучит какой-то очередной ошеломляющий факт, наподобие того, когда Шифровальщик заявил, что осы разрешают ему есть ровно сто десять грамм мяса, или то, что они говорят, будто черный свитер очень ему идет, и он действительно удивил:
– Не объяснял, но пообещал, что она меня полюбит.
– Кто она?
– Василиса, – ответил он, и его лицо озарилось искренней улыбкой. В этот миг он даже выглядел довольно симпатичным.
Неужели это имя той таинственной женщины, из-за которой и произошли убийства?
А потом Шифровальщик выдал фразу, смысл которой не понял никто из присутствующих:
– Я люблю ее, и она уйдет ко мне, потому что осы говорят: «Он слишком жесток».
…
Егор Петров письменно сделал признание в убийствах, хотя и настаивал на том, что ради любви можно было пойти и не на такое. Чувства вины не испытывал. Была назначена медицинская экспертиза, которая подтвердила, что он нездоров и страдает шизофренией недефицитарного типа, подразумевающей наличие бреда, галлюцинаций и расстройства мышления. Был проведен следственный эксперимент, в ходе которого он спокойно показал, как душил своих жертв.
Единственное – не помнил, как их связывал и раздевал, но врачи пояснили, что такое возможно. И теперь Александра сидела дома и рассуждала о том, как дальше сложится судьба Петрова. Было весьма несправедливо то, что его жизнь, пусть и в лечебном учреждении, продолжится, тогда как несчастные женщины больше никогда не сделают вдоха.
Прошло больше недели. Александра чувствовала себя не в своей тарелке. Она убирала записи по делу о Шифровальщике в стол, когда приехал Иван.
– Привет, Пуля. Ну, что скажешь? – он выглядел усталым, но держался бодро. Вымученно улыбался.
– Он болен, так что…
– Его не посадят.
– А что обнаружили в квартире?
– Ты, Пуля, не поверишь, абсолютно все, что подтверждает: убийца – он, и его не подставляли.
Отпечатки повсюду.
– Любопытно. Перечисли улики, я запишу, – она потянулась за чистым листом.
– Зачем? Дело раскрыли!
– Не могу объяснить, просто перечисли.
Иван открыл нужный файл на телефоне:
– Вязаные перчатки черного цвета, огромная черная куртка с меховым капюшоном, ботинки «Вранглер» 43 размера, красная маска быка-дьявола, а на ней его отпечатки. Во дворе найдена та самая черная «Шкода Октавия», а в ней рыжий волос первой жертвы. Что тебе еще нужно?
– Не знаю, Бриз, а что-нибудь связанное с этой Василисой Исаевой обнаружили?
– На письменном столе ее фотография и не одна – восемь, с разных ракурсов. Есть даже снимок, где Василиса с мужем гуляют в парке. А в его спальне лицо Василисы занимает полстены. Оказывается, он еще и блог вел, где описывал свои преступления. Там же упоминается Рыж, то есть наша Василиса. Кстати, никнейм в блоге он составил по примеру собственного шифра. Посмотришь? Я сфотографировал.
– Из блога Еu1h2. Любопытно.
– Это он, Пуля, нет сомнений. Его узнала продавец из магазина, где работала вторая жертва, и его видели в той самой пиццерии. И, Пуля, его дом находится как раз рядом с парком, где…
– Обнаружили жертв, – со вздохом закончила Александра.
– Все совпадает. И он сам сознался. Ты была свидетелем. Этот парень серьезно болен, чего еще ожидать? Кстати, его мать увезли на скорой. Он был как раз у нее в гостях, когда наши прибыли. Жаль старушку, боюсь, не переживет. А этот Егор пусть лечится. Он, кстати, и животных убивал: в его съемной квартире была отдельная комната, отведенная под жертвенный алтарь с целой кучей дохлой живности. Представляешь, какая вонь! Ума не приложу, как он сам там находился.
– Да, но…
– Что но? Маньяк пойман.
– Не знаю, Бриз. И не смотри на меня так. Я НЕ ЗНА-Ю!
Василиса несколько раз навещала тетю Любу – мать Ксюши – и предлагала свою помощь, но та лишь безразлично глядела куда-то вдаль, а потом медленно кивала и благодарила за заботу. В конечном итоге, Василиса решила ограничиться телефонными звонками.
Но вот череда тревожных дней, наконец, осталась позади: похороны, поминки, непонятные послания, страшные сновидения. Тетя Люба начала отвечать на звонки с чуть большим оживлением, а один раз даже поинтересовалась, как дела у самой Василисы.
Впервые за долгое время она стояла перед духовкой и наблюдала, как на шоколадных шапочках образуются трещинки, а потом из них вытекает тягучее вишневое варенье. Василиса была счастлива. Почти как раньше. Лешка должен был вернуться из очередной командировки с минуту на минуту, и она хотела полностью подготовиться к встрече, поэтому на плите давно кипел рассольник, шипели румяные котлеты, а на столе высилась стопка ажурных блинчиков.
Духовка между тем издала долгожданный сигнал, означающий, что время выпечки подошло к концу, и Василиса явила свету небольшие аппетитные кексы. Сладкий аромат шоколада был настолько восхитительным, что она не удержалась от улыбки. Взглянув на экран телефона, кинулась в ванную снимать бигуди. Сегодня ее и без того волнистые пряди должны были быть идеальными, и не только потому что ее Лешка возвращался домой после двухдневного отсутствия, но и потому что они договорились съездить в ее любимый магазинчик за обновками, а Василиса была глубоко убеждена, что обновлять гардероб нужно исключительно при параде. Она даже маникюр освежила. Да и к тому же это был отличный способ окончательно развеять кошмар, связанный с влюбленным психом, который оказался еще и убийцей. В общем, супруг отлично знал, что нужно делать, и она была этому бесконечно рада.
Высвобождая упругие локоны, Василиса умирала от одной лишь мысли о том, как будет ходить вдоль длинных вешалок с удивительными редкими экземплярами, любоваться узорами, щупать ткань и, конечно же, выбирать вещи, которые купит. По телефону муж сказал, что она может не останавливаться на одной шляпке, и для себя Василиса уже решила, что приобретет пару платьев на выход.
– Василек, я дома! – связка ключей брякнула о деревянную тумбочку в прихожей.
– Лешка! Я шоколадные кексы испекла.
– Аромат отличный. Василек, какая ты красивая! – заключил в объятия.
– А обычно, что, некрасивая?
– Красивая, но сегодня прям королева, – улыбнулся.
– Это в фартуке-то? А что ты за спиной прячешь?
– Помнишь, Василек, ты просила аленький цветочек?
Она кивнула.
– Вот и он, Василек, – и продемонстрировал ей пышную красную розу в белых крапинках, – нравится?
– Еще бы, Лешка! Спасибо! Обедаем, а потом…
– Шоппинг, я помню.
Василиса широко улыбнулась:
– Ты не против похода в магазины, и это, Лешка, одна из причин, почему я вышла за тебя замуж.
– Надеюсь, Василек, не одна из двух?
– Нет, – не удержалась от смеха, – одна из миллиона.
…
«Сокровищница» располагалась в живописной части Невского района и представляла собой двухэтажное здание с уютной вывеской в стиле ретро. Народа здесь всегда было много. Во-первых, привлекали низкие цены, во-вторых, часто проводимые тематические вечера с возможностью выиграть любой из понравившихся предметов гардероба. Однажды Василисе удалось получить знаменитое платье, точь-в-точь как у Коко Шанель – от оригинала оно отличалось только материалом: крепдешин сменился вискозой. Она вспомнила, каким восторгом горели глаза Ксюши, и тяжело вздохнула. Прошло уже столько дней, а ей никак не удавалось свыкнуться с потерей.
«Умирать неправильно. И с этим, наверно, невозможно смириться», – рассуждала она, рисуя в памяти живую Ксюшу. Ксюшу, мечтавшую стать звездой экрана, а ставшую бездыханным телом, погребенным глубоко под землей.
Сглотнув, Василиса зашла в придержанную Лешкой дверь и огляделась по сторонам. Она старалась абстрагироваться от мрачных мыслей, но все казалось унылым и блеклым. Желание купить платье на выход испарилось внезапно и бесследно. Безразлично скользнув взглядом по нарядам шестидесятых, она протолкнулась ко второму этажу, прошла вдоль вешалок, провела рукой по полкам с одеждой и спустилась обратно. Лешка крепко сжал ее ладонь, поймав у стойки с шляпками, и задумчиво заглянул в глаза:
– Василек, что с тобой? Ничего не нравится?
– Не то чтобы не нравится, просто… – она уткнулась ему в грудь и прошептала: – Ксюша тоже любила это место, – и замолчала, не пытаясь больше сдерживать рвущиеся наружу слезы.
– Василек… Все позади, слышишь? – погладил по спине, провел по волосам, вдыхая аромат фруктового шампуня, зарылся в кудри и глубоко вздохнул. Убийцу поймали, тревожиться не о чем, душа несчастной Ксюши успокоилась. Но его жена, впечатлительная беременная жена, все еще тревожно спала и плакала при малейшем поводе. Стоило вспомнить что-то, касающееся Ксюши, как женские эмоции лили через край. Он должен был поддержать Василька, должен был помочь вернуться к нормальной жизни. Отстранился, нежно поднял подбородок и улыбнулся:
– Уверен, Ксюша бы хотела, чтобы ты выбрала пару новых вещей. Представь, что она рядом. Сейчас. Здесь. Подумай, какие бы наряды вы захотели примерить, посмотреть поближе. Вообрази ее счастливое лицо. Вы, женщины, все с ума сходите от шоппинга. Ну-ну, не плачь! Дай вытру слезы. Так, уже лучше, а я подожду здесь.
– Может, Лешка, ты и прав, – Василиса всхлипнула и медленно побрела в отдел летних платьев.
Ксюша бы с удовольствием приобрела что-нибудь для теплого сезона.
Мать объясняла, что причина кроется именно в этом: она ненавидела работу в полиции, не лучше относилась к тому, что дочь стала детективом, но Александра подобному объяснению не верила. Это же верх глупости! Она спрятала лицо в мелкой вязке, прикрыла глаза. К тому, что люди вокруг уступают в сообразительности и часто в интеллекте, Александра привыкла, но признать, что собственный IQ передался не по наследству была не готова.
Свитер приятно грел, цвет радовал глаз и тоже согревал. Селиверстова перевернулась на живот, и, не спуская глаз с надписей, продолжала думать о каких-то пока еще иллюзорных, несоответствиях.
Что-то здесь не так.
Последней мыслью, перед тем как погрузиться в сон, было упоминание последнего свидетеля о синих волосах. Потом детектив крепко заснула, так и не успев понять, почему именно этот факт ее встревожил.
А на следующий день Шифровальщика взяли. По дружбе и за неоднократное оказание помощи следователь дал согласие на присутствие Александры во время допроса, правда за зеркальной стеной, но она была бесконечно рада и этому: увидеть убийцу и проверить собственную интуицию Селиверстова хотела с того самого момента, как получила от Бриза первый шифр.
Егор Петров, он же Шифровальщик, оказался невысоким щуплым мужчиной двадцати трех лет. Его волосы на самом деле были синими и блестели так, будто их обладатель использовал профессиональные средства по уходу. Впрочем, возможно так и было: криминалисты все еще находились в квартире и о своих находках пока не сообщали.
«Было бы весьма любопытно получить подтверждение моей мысли», – с улыбкой подумала детектив, продолжая рассматривать маньяка. Его одежда представляла собой тандем из серых джинс и черного растянутого свитера. На ногах черные зимние ботинки фирмы «Вранглер» 43-45 размера. Взглянув на свитер, Александра сразу подумала о своем вишневом: та же мелкая вязка, высокий и широкий воротник. Она и сейчас была в этом свитере и почему-то испытывала дискомфорт – хотелось поскорее его снять, лишь бы не ощущать того, что она сейчас испытывала. Это было довольно странной мыслью, но ей казалось, что наличие подобной вещи роднит ее с Шифровальщиком, а сразу за этим последовала вереница иных рассуждений: о том, что вот такой обычный с виду парень способен на убийство; о том, что ее мать, возможно, не зря ненавидит этот свитер; о ее и собственном интеллекте и неустойчивости психики.
Глядя на резкие перемены, происходящие с преступником при тех или иных вопросах, Селиверстова вспоминала себя в подростковом возрасте. Тогда ей казалось, что она может быть опасна для общества: так порой хотелось избить собственную одноклассницу, смеющуюся над ней – знающей некоторые предметы не хуже, а то и лучше преподавателей. А мысли, возникающие при взгляде на различные цвета, вообще казались ненормальными. Задумывался ли Шифровальщик о том, насколько его поведение опасно? И когда он понял, что болен? И понял ли? Или в медучреждении чувствовал себя как на курорте, не осознавая происходящего?
Иногда он прямо смотрел на следователя и отвечал нормально. Именно так поступала бы она сама, если бы вдруг пришлось отвечать на подобные вопросы. А иногда… одним выражением лица выдавал свою сущность. Сущность шизофреника.
Селиверстова знала, что для данного заболевания характерна бессвязная речь, но сталкивалась с подобным впервые и поэтому с любопытством слушала Егора Петрова, спокойно излагающего подробности преступлений, параллельно с этим рассказывая, как он выбирал колбасу для мамы и договаривался с осами о следующей жертве. Что из этого звучало наиболее дико, Александра не знала, но человек, в чьих глазах то и дело проскальзывал ледяной холод, вызывал страх и… жалость. Селиверстова даже представлять не хотела какого это жить с таким диагнозом. Не иметь друзей и знать, что все считают тебя ненормальным. Терпеть издевательства окружающих. Не чувствовать любви даже от собственного отца, принимать подачки от старшего брата. Быть изгоем, лишенным человеческих радостей.
Так рассказывал сам Шифровальщик, но что из этого являлось правдой, а что иллюзией больного мозга сложно было понять, по крайней мере здесь, в стенах участка. За ответами Александра собиралась обратиться к его личным вещам, к привычной среде, с нетерпением ожидая звонка от Ивана. Сейчас же она была свидетелем завораживающе-опасного спектакля, главные роли в котором каждую минуту менялись. В итоге складывалось впечатление, что это не Егор Петров болен, а все они.
– Итак, вы утверждаете, что это осы приказали убить всех трех женщин, я правильно понимаю? – спросил Рукавица.
– Я же говорю, осы просят жертв, а убить женщин просил голос.
– То есть помимо ос есть еще и голос.
– Я так и сказал.
Вздох.
– Вы вздыхаете, а осы говорят, что излишнее потребление кислорода вредно, а еще у нас дома редко бывали шоколадные конфеты, а правильное питание очень важно. Та женщина питалась неправильно – она ела пиццу. Гадость, – Егор поморщился.
Снова вздох.
– Лицо вам тоже осы разукрасили или, может быть, голос?
– Нет, это му…
– Не важно, – довольно резко перебил Рукавица, – вернемся к убийству. Этот голос? Он называл конкретные имена, или жертв выбирали вы сами?
– Жертв выбирали осы, но записки просил оставлять голос.
– А он как-то объяснял зачем нужны эти записки?
Егор почесал щеку, и на миг его зрачки словно застыли, а лицо приняло безучастное выражение. Александра прижалась к стеклу, ожидая, что сейчас прозвучит какой-то очередной ошеломляющий факт, наподобие того, когда Шифровальщик заявил, что осы разрешают ему есть ровно сто десять грамм мяса, или то, что они говорят, будто черный свитер очень ему идет, и он действительно удивил:
– Не объяснял, но пообещал, что она меня полюбит.
– Кто она?
– Василиса, – ответил он, и его лицо озарилось искренней улыбкой. В этот миг он даже выглядел довольно симпатичным.
Неужели это имя той таинственной женщины, из-за которой и произошли убийства?
А потом Шифровальщик выдал фразу, смысл которой не понял никто из присутствующих:
– Я люблю ее, и она уйдет ко мне, потому что осы говорят: «Он слишком жесток».
…
Егор Петров письменно сделал признание в убийствах, хотя и настаивал на том, что ради любви можно было пойти и не на такое. Чувства вины не испытывал. Была назначена медицинская экспертиза, которая подтвердила, что он нездоров и страдает шизофренией недефицитарного типа, подразумевающей наличие бреда, галлюцинаций и расстройства мышления. Был проведен следственный эксперимент, в ходе которого он спокойно показал, как душил своих жертв.
Единственное – не помнил, как их связывал и раздевал, но врачи пояснили, что такое возможно. И теперь Александра сидела дома и рассуждала о том, как дальше сложится судьба Петрова. Было весьма несправедливо то, что его жизнь, пусть и в лечебном учреждении, продолжится, тогда как несчастные женщины больше никогда не сделают вдоха.
Прошло больше недели. Александра чувствовала себя не в своей тарелке. Она убирала записи по делу о Шифровальщике в стол, когда приехал Иван.
– Привет, Пуля. Ну, что скажешь? – он выглядел усталым, но держался бодро. Вымученно улыбался.
– Он болен, так что…
– Его не посадят.
– А что обнаружили в квартире?
– Ты, Пуля, не поверишь, абсолютно все, что подтверждает: убийца – он, и его не подставляли.
Отпечатки повсюду.
– Любопытно. Перечисли улики, я запишу, – она потянулась за чистым листом.
– Зачем? Дело раскрыли!
– Не могу объяснить, просто перечисли.
Иван открыл нужный файл на телефоне:
– Вязаные перчатки черного цвета, огромная черная куртка с меховым капюшоном, ботинки «Вранглер» 43 размера, красная маска быка-дьявола, а на ней его отпечатки. Во дворе найдена та самая черная «Шкода Октавия», а в ней рыжий волос первой жертвы. Что тебе еще нужно?
– Не знаю, Бриз, а что-нибудь связанное с этой Василисой Исаевой обнаружили?
– На письменном столе ее фотография и не одна – восемь, с разных ракурсов. Есть даже снимок, где Василиса с мужем гуляют в парке. А в его спальне лицо Василисы занимает полстены. Оказывается, он еще и блог вел, где описывал свои преступления. Там же упоминается Рыж, то есть наша Василиса. Кстати, никнейм в блоге он составил по примеру собственного шифра. Посмотришь? Я сфотографировал.
– Из блога Еu1h2. Любопытно.
– Это он, Пуля, нет сомнений. Его узнала продавец из магазина, где работала вторая жертва, и его видели в той самой пиццерии. И, Пуля, его дом находится как раз рядом с парком, где…
– Обнаружили жертв, – со вздохом закончила Александра.
– Все совпадает. И он сам сознался. Ты была свидетелем. Этот парень серьезно болен, чего еще ожидать? Кстати, его мать увезли на скорой. Он был как раз у нее в гостях, когда наши прибыли. Жаль старушку, боюсь, не переживет. А этот Егор пусть лечится. Он, кстати, и животных убивал: в его съемной квартире была отдельная комната, отведенная под жертвенный алтарь с целой кучей дохлой живности. Представляешь, какая вонь! Ума не приложу, как он сам там находился.
– Да, но…
– Что но? Маньяк пойман.
– Не знаю, Бриз. И не смотри на меня так. Я НЕ ЗНА-Ю!
Прода от 26.06.2019, 08:50
Глава 17
Василиса несколько раз навещала тетю Любу – мать Ксюши – и предлагала свою помощь, но та лишь безразлично глядела куда-то вдаль, а потом медленно кивала и благодарила за заботу. В конечном итоге, Василиса решила ограничиться телефонными звонками.
Но вот череда тревожных дней, наконец, осталась позади: похороны, поминки, непонятные послания, страшные сновидения. Тетя Люба начала отвечать на звонки с чуть большим оживлением, а один раз даже поинтересовалась, как дела у самой Василисы.
Впервые за долгое время она стояла перед духовкой и наблюдала, как на шоколадных шапочках образуются трещинки, а потом из них вытекает тягучее вишневое варенье. Василиса была счастлива. Почти как раньше. Лешка должен был вернуться из очередной командировки с минуту на минуту, и она хотела полностью подготовиться к встрече, поэтому на плите давно кипел рассольник, шипели румяные котлеты, а на столе высилась стопка ажурных блинчиков.
Духовка между тем издала долгожданный сигнал, означающий, что время выпечки подошло к концу, и Василиса явила свету небольшие аппетитные кексы. Сладкий аромат шоколада был настолько восхитительным, что она не удержалась от улыбки. Взглянув на экран телефона, кинулась в ванную снимать бигуди. Сегодня ее и без того волнистые пряди должны были быть идеальными, и не только потому что ее Лешка возвращался домой после двухдневного отсутствия, но и потому что они договорились съездить в ее любимый магазинчик за обновками, а Василиса была глубоко убеждена, что обновлять гардероб нужно исключительно при параде. Она даже маникюр освежила. Да и к тому же это был отличный способ окончательно развеять кошмар, связанный с влюбленным психом, который оказался еще и убийцей. В общем, супруг отлично знал, что нужно делать, и она была этому бесконечно рада.
Высвобождая упругие локоны, Василиса умирала от одной лишь мысли о том, как будет ходить вдоль длинных вешалок с удивительными редкими экземплярами, любоваться узорами, щупать ткань и, конечно же, выбирать вещи, которые купит. По телефону муж сказал, что она может не останавливаться на одной шляпке, и для себя Василиса уже решила, что приобретет пару платьев на выход.
– Василек, я дома! – связка ключей брякнула о деревянную тумбочку в прихожей.
– Лешка! Я шоколадные кексы испекла.
– Аромат отличный. Василек, какая ты красивая! – заключил в объятия.
– А обычно, что, некрасивая?
– Красивая, но сегодня прям королева, – улыбнулся.
– Это в фартуке-то? А что ты за спиной прячешь?
– Помнишь, Василек, ты просила аленький цветочек?
Она кивнула.
– Вот и он, Василек, – и продемонстрировал ей пышную красную розу в белых крапинках, – нравится?
– Еще бы, Лешка! Спасибо! Обедаем, а потом…
– Шоппинг, я помню.
Василиса широко улыбнулась:
– Ты не против похода в магазины, и это, Лешка, одна из причин, почему я вышла за тебя замуж.
– Надеюсь, Василек, не одна из двух?
– Нет, – не удержалась от смеха, – одна из миллиона.
…
«Сокровищница» располагалась в живописной части Невского района и представляла собой двухэтажное здание с уютной вывеской в стиле ретро. Народа здесь всегда было много. Во-первых, привлекали низкие цены, во-вторых, часто проводимые тематические вечера с возможностью выиграть любой из понравившихся предметов гардероба. Однажды Василисе удалось получить знаменитое платье, точь-в-точь как у Коко Шанель – от оригинала оно отличалось только материалом: крепдешин сменился вискозой. Она вспомнила, каким восторгом горели глаза Ксюши, и тяжело вздохнула. Прошло уже столько дней, а ей никак не удавалось свыкнуться с потерей.
«Умирать неправильно. И с этим, наверно, невозможно смириться», – рассуждала она, рисуя в памяти живую Ксюшу. Ксюшу, мечтавшую стать звездой экрана, а ставшую бездыханным телом, погребенным глубоко под землей.
Сглотнув, Василиса зашла в придержанную Лешкой дверь и огляделась по сторонам. Она старалась абстрагироваться от мрачных мыслей, но все казалось унылым и блеклым. Желание купить платье на выход испарилось внезапно и бесследно. Безразлично скользнув взглядом по нарядам шестидесятых, она протолкнулась ко второму этажу, прошла вдоль вешалок, провела рукой по полкам с одеждой и спустилась обратно. Лешка крепко сжал ее ладонь, поймав у стойки с шляпками, и задумчиво заглянул в глаза:
– Василек, что с тобой? Ничего не нравится?
– Не то чтобы не нравится, просто… – она уткнулась ему в грудь и прошептала: – Ксюша тоже любила это место, – и замолчала, не пытаясь больше сдерживать рвущиеся наружу слезы.
– Василек… Все позади, слышишь? – погладил по спине, провел по волосам, вдыхая аромат фруктового шампуня, зарылся в кудри и глубоко вздохнул. Убийцу поймали, тревожиться не о чем, душа несчастной Ксюши успокоилась. Но его жена, впечатлительная беременная жена, все еще тревожно спала и плакала при малейшем поводе. Стоило вспомнить что-то, касающееся Ксюши, как женские эмоции лили через край. Он должен был поддержать Василька, должен был помочь вернуться к нормальной жизни. Отстранился, нежно поднял подбородок и улыбнулся:
– Уверен, Ксюша бы хотела, чтобы ты выбрала пару новых вещей. Представь, что она рядом. Сейчас. Здесь. Подумай, какие бы наряды вы захотели примерить, посмотреть поближе. Вообрази ее счастливое лицо. Вы, женщины, все с ума сходите от шоппинга. Ну-ну, не плачь! Дай вытру слезы. Так, уже лучше, а я подожду здесь.
– Может, Лешка, ты и прав, – Василиса всхлипнула и медленно побрела в отдел летних платьев.
Ксюша бы с удовольствием приобрела что-нибудь для теплого сезона.
