время, прошедшее после пожара, во время допроса свидетелей и изучения списков злополучного восьмого класса и бесед с Анной Зигель и её матерью я на все сто был уверен в непричастности к преступлению Милицы Гранчар. Просто в силу её физического отсутствия в Инсбруке. Она уехала в Далмацию — отдохнуть и подлечиться. Как раз там у неё жили родственники, в том числе, её дядя Марко.
Глядя на характеристику, составленную этой ученице классной дамой два года назад, я понимал, что девушка с такими, мягко говоря, особенностями психики запросто может быть замешана в преступлении. Раньше её, если так выразиться, отклонения, не казались критическими. Да, она вела себя странно, подчас в припадке могла выкинуть что-то из ряда вон выходящее. Но со временем она становилась всё более агрессивной и раздражительной. Многие свидетели называли её откровенно ненормальной. Но ведь её и в городе не было!
Теперь я задумался: а действительно ли она была в Далмации? Или всё-таки успела вернуться?
— Так, слушайте, поезжайте в Далмацию и заявляйте в местную полицию! Я ничем не могу вам помочь! — раздражённо ответил я, бросив недобрый взгляд на хорвата.
— Нет-нет, постойте! Выслушайте меня! — затараторил Филипп и я невольно сдался.
— Садитесь, — предложил я Филиппу, — садитесь, и расскажите всё подробно!
Инженер ещё раз дико оглянулся, у меня мелькнула мысль, а здоров ли он сам? Ходили слухи, что он также страдает душевной болезнью, может быть, просто очень много пьёт.
От взволнованного отца Милицы я услышал следующее:
За два дня перед пожаром инженер получил телеграмму от своей двоюродной тётки из Далмации. В телеграмме сообщалось, что Мила Гранчар ушла прогуляться перед сном, и в дом родственников не вернулась.
Они пытались найти её, сначала самостоятельно, затем с помощью местной полиции. Никаких следов девушки никто не обнаружил.
— Скажите, пожалуйста, — обратился я к инженеру, — какой размер обуви носит Ваша дочь?
Филипп вылупился на меня в изумлении, потом вскочил и закричал с жаром:
— Что Вы спрашиваете? Какой размер, какая обувь? Ищите её, её похитили! С тех пор, как она пропала, уже несколько раз прошли дожди! Вы не найдёте её по следам ботинок!
— Успокойтесь, сядьте, — я постарался говорить как можно мягче, — поверьте, у полиции есть свои методы, с помощью которых мы ищем людей. Размер обуви в данном случае очень важен.
— Я не знаю, — пробормотал несчастный отец, — понимаете, мы небогаты. Обычно обувь для Милы нам присылали родственники. Я никогда не интересовался размером.
— Осталась ли какая-нибудь обувь Милы в Вашем доме? — спросил я.
— Да, конечно… — пробормотал он, глядя на меня с недоверием. Видимо, он явно не понимал, причём тут обувь и её размер.
Я выглянул в коридор, позвал дежурного и попросил его следовать за инженером в его дом с целью изъятия под расписку ботинок Милицы Гранчар, которые она носила перед отъездом в Далмацию.
Когда они вышли, я посмотрел на ордер на арест Анны Зигель, который продолжал лежать на моём столе.
А так ли прав я был в отношении Анны? Не был ли я слишком самонадеян?
У этой ученицы наверняка были причины расправиться с одноклассниками и начальницей гимназии. Но жестокое убийство девочек в умывальной комнате с самого начала казалось мне чрезмерным. Подобная жестокость характерна, скорее, для больного рассудка, чем для обычной, хотя и затравленной одноклассницами школьницы. Человек с больным рассудком в данной истории — без сомнения, Милица Гранчар.
Вернулся дежурный. Он принёс небрежно завёрнутые в бумагу стоптанные ботинки. Я осмотрел их. Тридцать седьмой, самое большее. А наша Золушка носила сороковой… Однако заявление инженера уже поколебало мою уверенность. И я отложил арест Анны Зигель, о чём потом жалел две недели подряд.
На поиски Милы тут же была отправлена группа полицейских во главе с инспектором Кляйном. Мне показалось, что мой молодой коллега даже обрадовался новому заданию, так как не хотел заниматься пожаром в женской гимназии. Его сомнения по поводу моей правоты косвенно подтверждались. И это его радовало. Тешило самолюбие.
— Подумайте! — уверял он меня, — следы — это очень слабая улика. К тому же, Вы видите, что здесь принято среди родителей подрастающих девочек отдавать неимущим обувь, из которой дочери выросли. Иногда ботинки покупаются «на вырост». К тому же, сороковой размер вполне мог быть и у мужчины, случайно или намеренно проникнувшего в гимназию.
Я задумался. С самых первых лет моей работы (хотя это, может быть, и не одобрило бы моё начальство) в своих выводах я руководствовался именно косвенными уликами, точнее тем, как они сочетались между собой. Улики же прямые очень часто бывали подложными, ошибочными, их ясность могла сослужить плохую службу. Любые улики — это палка о двух концах, и при любой несостыковке вся доказательная база рухнет, как карточный домик.
В пользу Анны говорило только то, что при разговоре со мной она не проявляла явных признаков душевного заболевания. Девушка, несомненно, была странной, ей было, что скрывать, но я не мог себе представить, чтобы она могла взять в руки нож и хладнокровно тыкать им в живот ребёнку. Милицу я никогда не видел. И желание увидеть её возрастало с каждым часом.
Домой я вернулся уже затемно и чувствовал себя измотанным донельзя. Ужин, приготовленный Мартой, давно остыл, но я всё съел. Лишь когда я прошёл в гостиную, жена и дети заметили, наконец, что я пришёл. Берта, похоже, дуется на меня до сих пор за «эксперимент». Подумать только — выросла здоровой кобылой, а обидчивая, ну как кисейная барышня. Впрочем, Берта всегда была капризным ребёнком, и оттого часто они конфликтовали с Каспером. Когда-то они чуть ли не по десять раз на дню дрались. Теперь оба выросли. Каспер перерос меня, Берта же была его на голову ниже. В этом нет ничего удивительного, если учесть, что Марта выше меня ростом. Когда Марк увидел нас вдвоём, он расхохотался и в шутку предложил мне подарить на свадьбу табуретку.
На стене в рамке висит фотография, где Берте ещё шесть лет. Она казалась прямо принцессой, но как выросла, вытянулась вверх, стала нескладной, ну точно лошадь. Мало того, она ещё была неряхой: не любила причёсываться, быстро пачкала одежду, а однажды решила попробовать мальчишеские забавы, но сразу попалась, когда стреляла из рогатки по кошкам. За это Марта надрала ей уши, но на пользу это не пошло. Чем больше дети росли, тем больше дичали.
— Как дела, Флоре? — спросила жена, сев рядом.
— Ой… Голова уже от них болит, — посетовал я. — Ну что, Каспер, справился?
— Ага, — ответил сын. — Завтра Берта, её очередь.
— Вот ещё, — вспылила Берта. — Оставил гору посуды, а я завтра мой?!
— Берта, угомонись, — осадил её я. — Не так уж её и много. Помоешь, не умрёшь от этого.
Берта надулась и ушла грызть орехи. А я снова погрузился в размышления о том, кто же убийца. Теоретически, это в равной степени могли сделать и Мила Гранчар, и Анна Зигель. Обе как раз довольно высокого роста, шатенки и отличались агрессивным поведением: Сара рассказала, что в последнее время Анна часто получала взыскания, могла без причин кого-то ударить, толкнуть. Я расстелил на столе лист и стал составлять таблицу о том, что говорило за и против версии о виновности Гранчар и Зигель в преступлении. Но мысли путались в голове и в скором времени строчки буквально поплыли у меня перед глазами.
— Твою мать!
Придётся отложить всё до завтра. А не зря ли я отложил арест Зигель? Можно было бы всё оформить в совершенно ином ключе, будто арестована Зигель по другому поводу. У меня есть масса пространства для манёвра. Но если я ошибся? В моей голове всё перемешалось и я, устав от писанины, с раздражением бросил карандаш и плюхнулся с размаху на диван. Надо дождаться завтрашнего дня, тогда всё станет ясно.
Следующим утром, к счастью, занятия возобновились. И Берта, и Каспер разошлись по школам, а я отправился на работу. В этот раз Кляйн чуть припозднился и сообщил, что ко мне сегодня придут на допрос Анна Зигель и не одна, а в сопровождении отца. «С какой радости?» — хотел спросить я, но тотчас вспомнил, как накануне просил Анну прийти сегодня для допроса уже по форме. Я готовился к очередному кругу долгих и нудных расспросов, причём о том, о чём мы вчера уже разговаривали. Спровоцировать Анну на откровенность и выудить признание ещё вчера было для меня главной целью, но таинственное исчезновение Милы Гранчар спутало мне все карты. Я, конечно, спрошу всё, что хотел, но прежде не мешало бы обсудить Милу. Как раз и проверим реакцию Анны. Она наверняка знает о проверенном временем приёме: начать издалека, с чего-то постороннего, а потом и задать самый опасный вопрос. Этот приём, конечно, был слишком очевиден, но, тем не менее, действенен.
Так наступило 24 октября. Я, ошарашенный появлением инженера Филиппа Гранчара, чуть было не забыл про допрос Анны. Многократно усилившийся шум голосов в коридоре участка напомнил мне о том, что это, видимо, идёт Анна. Большинство родителей пострадавших учениц, которые постоянно пытались прорваться ко мне, требуя ареста виновного в пожаре, считали виноватой именно её. Пройти сквозь их строй Анне будет непросто. Особенно усердствовала мать Эстер Келлер — актриса драматического театра. Каждый день после пожара она врывалась ко мне в кабинет и устраивала истерики по всем правилам театрального жанра: лила слёзы, падала в обморок, требовала нашатырь, воду, а когда их приносили, демонстративно от них отказывалась.
Справедливо будет заметить, что её дочь пострадала наиболее сильно и находилась между жизнью и смертью. Но вместо того, чтобы проводить время у постели дочери, эта бабёнка ежедневно устраивала показательные выступления в полицейском участке.
Когда Анна появилась на пороге в сопровождении своего отца, вид у неё был несколько взъерошенный. Шляпка съехала на одно ухо, две пуговицы на пальто были расстёгнуты.
Йозеф Зигель выглядел крайне возмущённым.
— Что происходит? — напустился он на меня, — чем провинилась моя дочь? Тем, что осталась жива? Почему Вы не ищете настоящего убийцу? А вместо этого второй раз устраиваете допрос моей дочери! Как будто бы случившееся не стало для неё, так же, как и для всех остальных, сильнейшим ударом! Если Вы не объясните своего поведения, я буду жаловаться Вашему начальству!
Я посмотрел на них и сухо сказал:
— Это не рядовое убийство, а случай чудовищной жестокости, о котором пишут все газеты страны. Погублено множество совсем молодых жизней. Я надеюсь, что все мы понимаем, насколько важно сейчас не упустить ни малейшей детали случившегося. Ваша дочь училась в классе с пострадавшими, а возможно, и с убийцей. Поэтому мне так важно узнать всё, что она знает.
— Так Вы считаете, что убийца — школьница?! — удивлению Йозефа не было предела. — Как это возможно, ведь они все ещё совсем дети!
Я не ответил и показал им на стулья, предусмотрительно поставленные так, чтобы свет падал на лица допрашиваемых.
— Всё нормально, пап, — ответила Анна, при этом говорила она, точно в бочку. — Я дала слово явиться на допрос. По форме.
— Совершенно верно, — мягко улыбнулся я и вновь оглядел допрашиваемых с ног до головы.
Лицо Анны со вчерашнего дня ещё больше осунулось. Под глазами лежали тёмные круги. Я был уверен, что в эту ночь она не сомкнула глаз. Вполне возможно, обладая недюжинным умом, она проиграла всю ситуацию и подготовилась ко всем вопросам, которые, по её мнению, я смогу ей задать. Не знала она одного — прихода в это утро в полицейский участок Филиппа Гранчара. Поэтому первый вопрос, который был ей задан, был воспринят с лёгким удивлением:
— Скажите, дорогая фройляйн Зигель, дружили ли Вы с Милицей Гранчар?
Анна помолчала, видимо, соображая, к чему задаётся такой вопрос.
Потом ответила очень тихо:
— Не могу сказать, чтобы мы дружили. К сожалению, Мила часто бывает не в себе. Иногда она вообще не соображает, что делает. Несчастная девочка.
Вздохнув, Анна продолжила:
— Её можно только пожалеть. Я совсем не держу на неё зла за то, что она когда-то в первом классе заразила меня вшами, и именно из-за этого началась вся травля. Ведь мне пришлось почти налысо остричь волосы! Но я не сержусь на неё, ведь она наверняка больна!.. Да и отец у неё странный… Да, да… Видела я его как-то… Тогда аж её дядя Марко приехал. Совсем Филипп был плох. И он же пошёл в школу, когда его вызвали…
Йозеф Зигель нетерпеливо прервал дочь:
— Неужели об этом подозрительном семействе Вам не у кого больше спросить, кроме как у моей дочери? Это ради этих вопросов Вы вызвали нас сегодня и подвергали дополнительному душевному потрясению? Только послушайте, что творится в коридоре!
В коридоре действительно было шумно. Слышались вскрикивания, плач, проклятья, без труда я узнал голос мамаши Келлер. Трудно сегодня приходится дежурному. Удержать эту толпу требует больших усилий. Хорошо, что среди них нет Божены Манджукич — эта темпераментная хорватка всех перекричит. Ещё я подумал, что надо бы послать полицейского для сопровождения Анны и её отца домой, иначе разъярённая толпа может начать бросать им вслед камни, или сделает что-нибудь похуже, а в мои планы это пока не входило.
— А как Вы думаете, фройляйн? — спросил я, — сильно ли переживала Мила Гранчар по поводу своего ущемлённого положения в классе? Ведь согласитесь, то, как к ней относились одноклассницы, просто возмутительно!
Анна смотрела на меня исподлобья:
— Я не знаю, что там она переживала, а что — нет. Если Вы намекаете на то, что это Мила устроила пожар — так я Вам напомню, что такое невозможно — Мила сейчас в Далмации.
— А если бы она была не в Далмации? — улыбнулся я.
Анна никак не могла понять, что у меня на уме. Она шла сюда, готовясь к совсем другим вопросам. Я видел на её лице смятение и работу мысли и ещё раз убедился в том, что Анна обладает недюжинными умственными способностями.
Стараясь не говорить ничего прямо, она давала мне понять, что Мила вполне может быть таинственным преступником.
— Я думаю, что у Милы было достаточно причин ненавидеть всех вокруг, — медленно проговорила Анна, — ведь она получала тычки и насмешки с самого первого класса! К тому же, ей доставалось не только из-за неё самой, но и из-за её отца. Вы ведь знаете, он сильно пьёт и тоже, как и его дочь, настоящий сумасшедший!
Йозеф Зигель положил руку на рукав дочери и успокаивающе сказал:
— Не стоит так говорить, детка. Решать, кто сумасшедший, а кто нет, может только врач.
— Да, я понимаю, — Анна опустила глаза, — но всё-таки он бывает таким странным…
— Я не думаю, что это он совершил такое страшное преступление, чтобы отомстить за свою дочь, — всё так же, опустив глаза, проговорила Анна. Но внезапно я увидел быстрый острый взгляд, направленный в мою сторону. Взглянула — и снова уставилась в пол.
Бросила наживку и проверяет, заглочу ли я её, понял я, и любезно ей ответил:
— Я знаю это. Так как на месте преступления найдены следы обуви сорокового размера. У Филиппа Гранчара сорок третий. И если девушка может надеть ботинки на два-три размера больше, натолкав в носки, например, бумаги, то человек, который постоянно носит сорок третий, никак не втиснет ногу в сороковой.
Глядя на характеристику, составленную этой ученице классной дамой два года назад, я понимал, что девушка с такими, мягко говоря, особенностями психики запросто может быть замешана в преступлении. Раньше её, если так выразиться, отклонения, не казались критическими. Да, она вела себя странно, подчас в припадке могла выкинуть что-то из ряда вон выходящее. Но со временем она становилась всё более агрессивной и раздражительной. Многие свидетели называли её откровенно ненормальной. Но ведь её и в городе не было!
Теперь я задумался: а действительно ли она была в Далмации? Или всё-таки успела вернуться?
— Так, слушайте, поезжайте в Далмацию и заявляйте в местную полицию! Я ничем не могу вам помочь! — раздражённо ответил я, бросив недобрый взгляд на хорвата.
— Нет-нет, постойте! Выслушайте меня! — затараторил Филипп и я невольно сдался.
— Садитесь, — предложил я Филиппу, — садитесь, и расскажите всё подробно!
Инженер ещё раз дико оглянулся, у меня мелькнула мысль, а здоров ли он сам? Ходили слухи, что он также страдает душевной болезнью, может быть, просто очень много пьёт.
От взволнованного отца Милицы я услышал следующее:
За два дня перед пожаром инженер получил телеграмму от своей двоюродной тётки из Далмации. В телеграмме сообщалось, что Мила Гранчар ушла прогуляться перед сном, и в дом родственников не вернулась.
Они пытались найти её, сначала самостоятельно, затем с помощью местной полиции. Никаких следов девушки никто не обнаружил.
— Скажите, пожалуйста, — обратился я к инженеру, — какой размер обуви носит Ваша дочь?
Филипп вылупился на меня в изумлении, потом вскочил и закричал с жаром:
— Что Вы спрашиваете? Какой размер, какая обувь? Ищите её, её похитили! С тех пор, как она пропала, уже несколько раз прошли дожди! Вы не найдёте её по следам ботинок!
— Успокойтесь, сядьте, — я постарался говорить как можно мягче, — поверьте, у полиции есть свои методы, с помощью которых мы ищем людей. Размер обуви в данном случае очень важен.
— Я не знаю, — пробормотал несчастный отец, — понимаете, мы небогаты. Обычно обувь для Милы нам присылали родственники. Я никогда не интересовался размером.
— Осталась ли какая-нибудь обувь Милы в Вашем доме? — спросил я.
— Да, конечно… — пробормотал он, глядя на меня с недоверием. Видимо, он явно не понимал, причём тут обувь и её размер.
Я выглянул в коридор, позвал дежурного и попросил его следовать за инженером в его дом с целью изъятия под расписку ботинок Милицы Гранчар, которые она носила перед отъездом в Далмацию.
Когда они вышли, я посмотрел на ордер на арест Анны Зигель, который продолжал лежать на моём столе.
А так ли прав я был в отношении Анны? Не был ли я слишком самонадеян?
У этой ученицы наверняка были причины расправиться с одноклассниками и начальницей гимназии. Но жестокое убийство девочек в умывальной комнате с самого начала казалось мне чрезмерным. Подобная жестокость характерна, скорее, для больного рассудка, чем для обычной, хотя и затравленной одноклассницами школьницы. Человек с больным рассудком в данной истории — без сомнения, Милица Гранчар.
Вернулся дежурный. Он принёс небрежно завёрнутые в бумагу стоптанные ботинки. Я осмотрел их. Тридцать седьмой, самое большее. А наша Золушка носила сороковой… Однако заявление инженера уже поколебало мою уверенность. И я отложил арест Анны Зигель, о чём потом жалел две недели подряд.
На поиски Милы тут же была отправлена группа полицейских во главе с инспектором Кляйном. Мне показалось, что мой молодой коллега даже обрадовался новому заданию, так как не хотел заниматься пожаром в женской гимназии. Его сомнения по поводу моей правоты косвенно подтверждались. И это его радовало. Тешило самолюбие.
— Подумайте! — уверял он меня, — следы — это очень слабая улика. К тому же, Вы видите, что здесь принято среди родителей подрастающих девочек отдавать неимущим обувь, из которой дочери выросли. Иногда ботинки покупаются «на вырост». К тому же, сороковой размер вполне мог быть и у мужчины, случайно или намеренно проникнувшего в гимназию.
Я задумался. С самых первых лет моей работы (хотя это, может быть, и не одобрило бы моё начальство) в своих выводах я руководствовался именно косвенными уликами, точнее тем, как они сочетались между собой. Улики же прямые очень часто бывали подложными, ошибочными, их ясность могла сослужить плохую службу. Любые улики — это палка о двух концах, и при любой несостыковке вся доказательная база рухнет, как карточный домик.
В пользу Анны говорило только то, что при разговоре со мной она не проявляла явных признаков душевного заболевания. Девушка, несомненно, была странной, ей было, что скрывать, но я не мог себе представить, чтобы она могла взять в руки нож и хладнокровно тыкать им в живот ребёнку. Милицу я никогда не видел. И желание увидеть её возрастало с каждым часом.
Домой я вернулся уже затемно и чувствовал себя измотанным донельзя. Ужин, приготовленный Мартой, давно остыл, но я всё съел. Лишь когда я прошёл в гостиную, жена и дети заметили, наконец, что я пришёл. Берта, похоже, дуется на меня до сих пор за «эксперимент». Подумать только — выросла здоровой кобылой, а обидчивая, ну как кисейная барышня. Впрочем, Берта всегда была капризным ребёнком, и оттого часто они конфликтовали с Каспером. Когда-то они чуть ли не по десять раз на дню дрались. Теперь оба выросли. Каспер перерос меня, Берта же была его на голову ниже. В этом нет ничего удивительного, если учесть, что Марта выше меня ростом. Когда Марк увидел нас вдвоём, он расхохотался и в шутку предложил мне подарить на свадьбу табуретку.
На стене в рамке висит фотография, где Берте ещё шесть лет. Она казалась прямо принцессой, но как выросла, вытянулась вверх, стала нескладной, ну точно лошадь. Мало того, она ещё была неряхой: не любила причёсываться, быстро пачкала одежду, а однажды решила попробовать мальчишеские забавы, но сразу попалась, когда стреляла из рогатки по кошкам. За это Марта надрала ей уши, но на пользу это не пошло. Чем больше дети росли, тем больше дичали.
— Как дела, Флоре? — спросила жена, сев рядом.
— Ой… Голова уже от них болит, — посетовал я. — Ну что, Каспер, справился?
— Ага, — ответил сын. — Завтра Берта, её очередь.
— Вот ещё, — вспылила Берта. — Оставил гору посуды, а я завтра мой?!
— Берта, угомонись, — осадил её я. — Не так уж её и много. Помоешь, не умрёшь от этого.
Берта надулась и ушла грызть орехи. А я снова погрузился в размышления о том, кто же убийца. Теоретически, это в равной степени могли сделать и Мила Гранчар, и Анна Зигель. Обе как раз довольно высокого роста, шатенки и отличались агрессивным поведением: Сара рассказала, что в последнее время Анна часто получала взыскания, могла без причин кого-то ударить, толкнуть. Я расстелил на столе лист и стал составлять таблицу о том, что говорило за и против версии о виновности Гранчар и Зигель в преступлении. Но мысли путались в голове и в скором времени строчки буквально поплыли у меня перед глазами.
— Твою мать!
Придётся отложить всё до завтра. А не зря ли я отложил арест Зигель? Можно было бы всё оформить в совершенно ином ключе, будто арестована Зигель по другому поводу. У меня есть масса пространства для манёвра. Но если я ошибся? В моей голове всё перемешалось и я, устав от писанины, с раздражением бросил карандаш и плюхнулся с размаху на диван. Надо дождаться завтрашнего дня, тогда всё станет ясно.
Следующим утром, к счастью, занятия возобновились. И Берта, и Каспер разошлись по школам, а я отправился на работу. В этот раз Кляйн чуть припозднился и сообщил, что ко мне сегодня придут на допрос Анна Зигель и не одна, а в сопровождении отца. «С какой радости?» — хотел спросить я, но тотчас вспомнил, как накануне просил Анну прийти сегодня для допроса уже по форме. Я готовился к очередному кругу долгих и нудных расспросов, причём о том, о чём мы вчера уже разговаривали. Спровоцировать Анну на откровенность и выудить признание ещё вчера было для меня главной целью, но таинственное исчезновение Милы Гранчар спутало мне все карты. Я, конечно, спрошу всё, что хотел, но прежде не мешало бы обсудить Милу. Как раз и проверим реакцию Анны. Она наверняка знает о проверенном временем приёме: начать издалека, с чего-то постороннего, а потом и задать самый опасный вопрос. Этот приём, конечно, был слишком очевиден, но, тем не менее, действенен.
Так наступило 24 октября. Я, ошарашенный появлением инженера Филиппа Гранчара, чуть было не забыл про допрос Анны. Многократно усилившийся шум голосов в коридоре участка напомнил мне о том, что это, видимо, идёт Анна. Большинство родителей пострадавших учениц, которые постоянно пытались прорваться ко мне, требуя ареста виновного в пожаре, считали виноватой именно её. Пройти сквозь их строй Анне будет непросто. Особенно усердствовала мать Эстер Келлер — актриса драматического театра. Каждый день после пожара она врывалась ко мне в кабинет и устраивала истерики по всем правилам театрального жанра: лила слёзы, падала в обморок, требовала нашатырь, воду, а когда их приносили, демонстративно от них отказывалась.
Справедливо будет заметить, что её дочь пострадала наиболее сильно и находилась между жизнью и смертью. Но вместо того, чтобы проводить время у постели дочери, эта бабёнка ежедневно устраивала показательные выступления в полицейском участке.
Когда Анна появилась на пороге в сопровождении своего отца, вид у неё был несколько взъерошенный. Шляпка съехала на одно ухо, две пуговицы на пальто были расстёгнуты.
Йозеф Зигель выглядел крайне возмущённым.
— Что происходит? — напустился он на меня, — чем провинилась моя дочь? Тем, что осталась жива? Почему Вы не ищете настоящего убийцу? А вместо этого второй раз устраиваете допрос моей дочери! Как будто бы случившееся не стало для неё, так же, как и для всех остальных, сильнейшим ударом! Если Вы не объясните своего поведения, я буду жаловаться Вашему начальству!
Я посмотрел на них и сухо сказал:
— Это не рядовое убийство, а случай чудовищной жестокости, о котором пишут все газеты страны. Погублено множество совсем молодых жизней. Я надеюсь, что все мы понимаем, насколько важно сейчас не упустить ни малейшей детали случившегося. Ваша дочь училась в классе с пострадавшими, а возможно, и с убийцей. Поэтому мне так важно узнать всё, что она знает.
— Так Вы считаете, что убийца — школьница?! — удивлению Йозефа не было предела. — Как это возможно, ведь они все ещё совсем дети!
Я не ответил и показал им на стулья, предусмотрительно поставленные так, чтобы свет падал на лица допрашиваемых.
— Всё нормально, пап, — ответила Анна, при этом говорила она, точно в бочку. — Я дала слово явиться на допрос. По форме.
— Совершенно верно, — мягко улыбнулся я и вновь оглядел допрашиваемых с ног до головы.
Лицо Анны со вчерашнего дня ещё больше осунулось. Под глазами лежали тёмные круги. Я был уверен, что в эту ночь она не сомкнула глаз. Вполне возможно, обладая недюжинным умом, она проиграла всю ситуацию и подготовилась ко всем вопросам, которые, по её мнению, я смогу ей задать. Не знала она одного — прихода в это утро в полицейский участок Филиппа Гранчара. Поэтому первый вопрос, который был ей задан, был воспринят с лёгким удивлением:
— Скажите, дорогая фройляйн Зигель, дружили ли Вы с Милицей Гранчар?
Анна помолчала, видимо, соображая, к чему задаётся такой вопрос.
Потом ответила очень тихо:
— Не могу сказать, чтобы мы дружили. К сожалению, Мила часто бывает не в себе. Иногда она вообще не соображает, что делает. Несчастная девочка.
Вздохнув, Анна продолжила:
— Её можно только пожалеть. Я совсем не держу на неё зла за то, что она когда-то в первом классе заразила меня вшами, и именно из-за этого началась вся травля. Ведь мне пришлось почти налысо остричь волосы! Но я не сержусь на неё, ведь она наверняка больна!.. Да и отец у неё странный… Да, да… Видела я его как-то… Тогда аж её дядя Марко приехал. Совсем Филипп был плох. И он же пошёл в школу, когда его вызвали…
Йозеф Зигель нетерпеливо прервал дочь:
— Неужели об этом подозрительном семействе Вам не у кого больше спросить, кроме как у моей дочери? Это ради этих вопросов Вы вызвали нас сегодня и подвергали дополнительному душевному потрясению? Только послушайте, что творится в коридоре!
В коридоре действительно было шумно. Слышались вскрикивания, плач, проклятья, без труда я узнал голос мамаши Келлер. Трудно сегодня приходится дежурному. Удержать эту толпу требует больших усилий. Хорошо, что среди них нет Божены Манджукич — эта темпераментная хорватка всех перекричит. Ещё я подумал, что надо бы послать полицейского для сопровождения Анны и её отца домой, иначе разъярённая толпа может начать бросать им вслед камни, или сделает что-нибудь похуже, а в мои планы это пока не входило.
— А как Вы думаете, фройляйн? — спросил я, — сильно ли переживала Мила Гранчар по поводу своего ущемлённого положения в классе? Ведь согласитесь, то, как к ней относились одноклассницы, просто возмутительно!
Анна смотрела на меня исподлобья:
— Я не знаю, что там она переживала, а что — нет. Если Вы намекаете на то, что это Мила устроила пожар — так я Вам напомню, что такое невозможно — Мила сейчас в Далмации.
— А если бы она была не в Далмации? — улыбнулся я.
Анна никак не могла понять, что у меня на уме. Она шла сюда, готовясь к совсем другим вопросам. Я видел на её лице смятение и работу мысли и ещё раз убедился в том, что Анна обладает недюжинными умственными способностями.
Стараясь не говорить ничего прямо, она давала мне понять, что Мила вполне может быть таинственным преступником.
— Я думаю, что у Милы было достаточно причин ненавидеть всех вокруг, — медленно проговорила Анна, — ведь она получала тычки и насмешки с самого первого класса! К тому же, ей доставалось не только из-за неё самой, но и из-за её отца. Вы ведь знаете, он сильно пьёт и тоже, как и его дочь, настоящий сумасшедший!
Йозеф Зигель положил руку на рукав дочери и успокаивающе сказал:
— Не стоит так говорить, детка. Решать, кто сумасшедший, а кто нет, может только врач.
— Да, я понимаю, — Анна опустила глаза, — но всё-таки он бывает таким странным…
— Я не думаю, что это он совершил такое страшное преступление, чтобы отомстить за свою дочь, — всё так же, опустив глаза, проговорила Анна. Но внезапно я увидел быстрый острый взгляд, направленный в мою сторону. Взглянула — и снова уставилась в пол.
Бросила наживку и проверяет, заглочу ли я её, понял я, и любезно ей ответил:
— Я знаю это. Так как на месте преступления найдены следы обуви сорокового размера. У Филиппа Гранчара сорок третий. И если девушка может надеть ботинки на два-три размера больше, натолкав в носки, например, бумаги, то человек, который постоянно носит сорок третий, никак не втиснет ногу в сороковой.
