- Ой… Мистер Тальбот, а зачем мы закрылись?
- Я же сказал – молчи.
Девица притихла. Чуть наклонилась вперед, уперлась ладошками в коленки и смотрела на меня, все так же не желая встречаться со мной взглядом. Робкая какая-то девочка. Стажерка? Но почему тогда ее допустили к моему возрождению? Человек, в честь которого названа одна из звезд Большой Медведицы, имеет право на сервис по высшему уровню.
Я отвернулся от нее. Подергал дверь – не открывается. Уперся обеими ладонями, толкнул – не двигается с места. Толкнул немного сильнее – тот же результат. Хорошо. Вот теперь я могу чувствовать себя в безопасности. Интересно, как сейчас дела у всех прочих из нашей семерки? Очень хочется верить, что они тоже додумались закрыться и ждать, пока не придет помощь.
- Мистер Тальбот…
- Ну что еще? Сказано же было…
Я резко обернулся к назойливой девице и тут же осекся. Мне в лицо смотрел, еле заметно мерцая, рубиновый зрачок лазера.
Тупица! Идиот! Вот уж верно, если боги хотят кого-то наказать, то в первую очередь они лишают его разума. Это же надо было додуматься – запереться в одной комнате с террористкой, которая явно направляет на меня лазер не для того, чтобы показать, какую игрушку ей мама с папой подарили на день рождения.
- Зачем тебе это нужно? – вкрадчиво поинтересовался я. – Чего ты хочешь?
Даже тогда, когда я увидел направленное на меня оружие, мне так и не удалось заставить себя испугаться по-настоящему. Было все, что угодно: удивление, любопытство, злость на себя самого. Страха – не было. Наверно, очень сложно напугать того, кто уже умирал, причем не один раз. Думаю, самураи старой Земли поняли бы меня.
- Я… - мне даже показалось, что девица вот-вот заплачет, но рука с лазером не дрожала. – Я хочу вас убить, мистер Тальбот.
- Вот оно что, - протянул я. – А я-то думал, ты хотела поинтересоваться, как я себя чувствую. Значит, убить хочешь? Может быть, для начала ты объяснишь, за что?
- Потому что вы нам мешаете! – выпалила она. – Потому что вы и все остальные из этой вашей семерки – вы узурпировали литературу! Вы самим своим существованием не даете всем прочим быть услышанными, донести свое слово до читателя.
- Дорогуша, - проникновенно поинтересовался я, - ты-то сама стихи пишешь? Или дамские романы сочиняешь? Или, быть может, пробуешь себя на ниве фантастики?
В этот момент я видел для себя ровно один выход: болтать с ней о чем угодно, трепать языком, заставляя забыть, что же она собиралась сделать. Тянуть время, тянуть его до бесконечности, растягивать, как жевательную резинку, до тех пор, пока в Центре не появятся люди Потоцкого. Похоже, у девицы пока что духу не хватает нажать на спусковой крючок. Можно было бы, конечно, попробовать отобрать у нее пистолет, но я – писатель, а не суперагент. Поэтому пока что я буду просто говорить.
В конце концов, самое неприятное, чем может кончиться для меня этот разговор – еще одна смерть. Но за несколько столетий я на собственном примере убедился, что смерти больше нет. По крайней мере, для некоторых из нас. За смертью всегда следует возрождение. Мы на Нирване, эта планета всей своей жизнью опровергает старика Гераклита. Здесь уже ничего не течет, ничего не меняется. В Нирване все – навеки.
Если бы террористы имели такую возможность, они бы просто уничтожили возродитель, и только после этого стали бы меня убивать. Если они так не поступили, значит, руки у них коротки. Так что, дорогой мой Джон Тальбот, не все еще потеряно. Время на твоей стороне, Бессмертный.
- Какая вам разница? – она презрительно хмыкнула.
И куда только делась робкая девочка-стажерка?
Программа «Семеро Бессмертных» была гениальной идеей директората Нирваны. Мы любим говорить о бессмертии поэта, художника, музыканта, в сущности, мало задумываясь о том, что вкладываем в это слово. Автор бессмертен до тех пор, пока его помнят. Ну а критики, школьные учителя, музейные работники, книгоиздатели помогают его жизни тянуться – настолько, насколько у них получится.
Но что будет, если не в переносном, а в буквальном смысле даровать писателю бессмертие? Если выбрать лучших из лучших, тех, кто каждой строчкой злит, провоцирует, завораживает, притягивает? Тех, кто сотнями лет учился вкладывать в одну короткую фразу столько содержания, что литературоведы потом и за миллион лет не договорятся, что же он имел в виду?
Со временем мы вытеснили всех прочих. Мы были настолько близки к идеалу, что самому даровитому гению, в распоряжении которого были всего-навсего жалкие тридцать-сорок-пятьдесят лет, не под силу было тягаться с нами. За подаренный нам срок жизни мы успели написать такие собрания сочинений, что от зависти задохнулись бы самые плодовитые писатели прошлого, будь у них возможность выбраться ненадолго из могилы и посмотреть, что мы тут без них натворили. Какой-то журналист посчитал, что всех написанных нашей семеркой книг среднему человеку не прочесть и за всю жизнь.
Бессмертные творят для вечности.
Каждый из нас был ограничен своей сферой литературной деятельности. Это тоже было одним из условий контракта. Древние люди хорошо понимали, что каждому делу нужен свой бог, и одно божество отвечало у них за любовь, и совсем другое – за смерть.
Я писал социальные романы. Человечество развивалось, наука двигалась вперед, каждый год колонизировались новые планеты, а проблемы оставались теми же: бедность, пороки, одиночество, непонимание, неумение любить и прощать.
Лиз Бедфорд, родившаяся еще в полулегендарном Лондоне, создавала детскую литературу: от сказок и стишков для самых маленьких до любовных историй, которые с жадностью глотали вступавшие в период полового созревания подростки.
Мария Сорокина, не забывшая напоминать, что происходит из народа, давшего миру Толстого и Достоевского, на самом деле родилась на Марсе. Ее коньком были дамские романы про счастливую любовь и прекрасных принцев. Ума не приложу, как этим можно заниматься на протяжении веков, но у нее как-то получалось.
Все, что касалось приключений, создавал Мугамба Кинг. В забытой стране на старой Земле таких, как он, звали афроамериканцами, а сегодня в ходу было словечко «афроземлянин». Хотя сам Кинг любил, похохатывая, вспоминать, что на земле было выражение, которое подходило ему как нельзя лучше – «литературный негр».
Как ни странно, фантастика в наше время тоже существовала. О том, как на переднем крае науки люди сражаются с жукоглазыми монстрами, писал Вильям Ли, самый младший из семерки, появившийся на свет на корабле, которому пришлось с поврежденным двигателем дрейфовать более сорока лет, пока его не нашли спасатели. За это время он едва ли не наизусть выучил все книги, записанные в памяти корабельного компьютера. Потом ему стало скучно, и он начал сочинять сам.
Среди Семерых не могло не быть хотя бы одного латиноамериканца. Фелипе Костальо был лауреатом Нобелевской премии. Кстати, в тот раз мог победить я, вот только Нобелевский комитет питал странную симпатию к африканским и латиноамериканским писателям, так что предпочли Костальо. Но я не в обиде, ведь первым-то бессмертие предложили мне. Я затрудняюсь сказать, что писал Фелипе. Это была ядреная смесь магического реализма с какой-то несусветной этнической чертовщиной, ради которой он часто шастал по самым далеким уголкам человеческого космоса.
Седьмым был Сержио Рицци, превосходный поэт, сочинявший теперь львиную долю тех стихов, которые читали люди.
Директорат Нирваны постепенно скупил все издательства, все книготорговые сайты, все сетевые библиотеки. Новых писателей больше не было. Везде были лишь те, кому посчастливилось опубликоваться раньше появление Семерых Бессмертных – а дальше только мы, мы, мы…
Конечно, существовали еще независимые издательства и сайты, они давали возможность публиковаться молодым талантам, но это был лишь жалкий ручеек в огромном потоке литературы, произведенной Семерыми Бессмертными, перед которыми отступило само время.
Со временем появилась Лига свободной литературы, организация, пытавшаяся бороться с нами. Но мы, как и стоявший за нашей спиной директорат Нирваны, не делали ничего противозаконного. Семеро Бессмертных честно заработали свою монополию на творчество.
- Я же сказал – молчи.
Девица притихла. Чуть наклонилась вперед, уперлась ладошками в коленки и смотрела на меня, все так же не желая встречаться со мной взглядом. Робкая какая-то девочка. Стажерка? Но почему тогда ее допустили к моему возрождению? Человек, в честь которого названа одна из звезд Большой Медведицы, имеет право на сервис по высшему уровню.
Я отвернулся от нее. Подергал дверь – не открывается. Уперся обеими ладонями, толкнул – не двигается с места. Толкнул немного сильнее – тот же результат. Хорошо. Вот теперь я могу чувствовать себя в безопасности. Интересно, как сейчас дела у всех прочих из нашей семерки? Очень хочется верить, что они тоже додумались закрыться и ждать, пока не придет помощь.
- Мистер Тальбот…
- Ну что еще? Сказано же было…
Я резко обернулся к назойливой девице и тут же осекся. Мне в лицо смотрел, еле заметно мерцая, рубиновый зрачок лазера.
Тупица! Идиот! Вот уж верно, если боги хотят кого-то наказать, то в первую очередь они лишают его разума. Это же надо было додуматься – запереться в одной комнате с террористкой, которая явно направляет на меня лазер не для того, чтобы показать, какую игрушку ей мама с папой подарили на день рождения.
- Зачем тебе это нужно? – вкрадчиво поинтересовался я. – Чего ты хочешь?
Даже тогда, когда я увидел направленное на меня оружие, мне так и не удалось заставить себя испугаться по-настоящему. Было все, что угодно: удивление, любопытство, злость на себя самого. Страха – не было. Наверно, очень сложно напугать того, кто уже умирал, причем не один раз. Думаю, самураи старой Земли поняли бы меня.
- Я… - мне даже показалось, что девица вот-вот заплачет, но рука с лазером не дрожала. – Я хочу вас убить, мистер Тальбот.
- Вот оно что, - протянул я. – А я-то думал, ты хотела поинтересоваться, как я себя чувствую. Значит, убить хочешь? Может быть, для начала ты объяснишь, за что?
- Потому что вы нам мешаете! – выпалила она. – Потому что вы и все остальные из этой вашей семерки – вы узурпировали литературу! Вы самим своим существованием не даете всем прочим быть услышанными, донести свое слово до читателя.
- Дорогуша, - проникновенно поинтересовался я, - ты-то сама стихи пишешь? Или дамские романы сочиняешь? Или, быть может, пробуешь себя на ниве фантастики?
В этот момент я видел для себя ровно один выход: болтать с ней о чем угодно, трепать языком, заставляя забыть, что же она собиралась сделать. Тянуть время, тянуть его до бесконечности, растягивать, как жевательную резинку, до тех пор, пока в Центре не появятся люди Потоцкого. Похоже, у девицы пока что духу не хватает нажать на спусковой крючок. Можно было бы, конечно, попробовать отобрать у нее пистолет, но я – писатель, а не суперагент. Поэтому пока что я буду просто говорить.
В конце концов, самое неприятное, чем может кончиться для меня этот разговор – еще одна смерть. Но за несколько столетий я на собственном примере убедился, что смерти больше нет. По крайней мере, для некоторых из нас. За смертью всегда следует возрождение. Мы на Нирване, эта планета всей своей жизнью опровергает старика Гераклита. Здесь уже ничего не течет, ничего не меняется. В Нирване все – навеки.
Если бы террористы имели такую возможность, они бы просто уничтожили возродитель, и только после этого стали бы меня убивать. Если они так не поступили, значит, руки у них коротки. Так что, дорогой мой Джон Тальбот, не все еще потеряно. Время на твоей стороне, Бессмертный.
- Какая вам разница? – она презрительно хмыкнула.
И куда только делась робкая девочка-стажерка?
Программа «Семеро Бессмертных» была гениальной идеей директората Нирваны. Мы любим говорить о бессмертии поэта, художника, музыканта, в сущности, мало задумываясь о том, что вкладываем в это слово. Автор бессмертен до тех пор, пока его помнят. Ну а критики, школьные учителя, музейные работники, книгоиздатели помогают его жизни тянуться – настолько, насколько у них получится.
Но что будет, если не в переносном, а в буквальном смысле даровать писателю бессмертие? Если выбрать лучших из лучших, тех, кто каждой строчкой злит, провоцирует, завораживает, притягивает? Тех, кто сотнями лет учился вкладывать в одну короткую фразу столько содержания, что литературоведы потом и за миллион лет не договорятся, что же он имел в виду?
Со временем мы вытеснили всех прочих. Мы были настолько близки к идеалу, что самому даровитому гению, в распоряжении которого были всего-навсего жалкие тридцать-сорок-пятьдесят лет, не под силу было тягаться с нами. За подаренный нам срок жизни мы успели написать такие собрания сочинений, что от зависти задохнулись бы самые плодовитые писатели прошлого, будь у них возможность выбраться ненадолго из могилы и посмотреть, что мы тут без них натворили. Какой-то журналист посчитал, что всех написанных нашей семеркой книг среднему человеку не прочесть и за всю жизнь.
Бессмертные творят для вечности.
Каждый из нас был ограничен своей сферой литературной деятельности. Это тоже было одним из условий контракта. Древние люди хорошо понимали, что каждому делу нужен свой бог, и одно божество отвечало у них за любовь, и совсем другое – за смерть.
Я писал социальные романы. Человечество развивалось, наука двигалась вперед, каждый год колонизировались новые планеты, а проблемы оставались теми же: бедность, пороки, одиночество, непонимание, неумение любить и прощать.
Лиз Бедфорд, родившаяся еще в полулегендарном Лондоне, создавала детскую литературу: от сказок и стишков для самых маленьких до любовных историй, которые с жадностью глотали вступавшие в период полового созревания подростки.
Мария Сорокина, не забывшая напоминать, что происходит из народа, давшего миру Толстого и Достоевского, на самом деле родилась на Марсе. Ее коньком были дамские романы про счастливую любовь и прекрасных принцев. Ума не приложу, как этим можно заниматься на протяжении веков, но у нее как-то получалось.
Все, что касалось приключений, создавал Мугамба Кинг. В забытой стране на старой Земле таких, как он, звали афроамериканцами, а сегодня в ходу было словечко «афроземлянин». Хотя сам Кинг любил, похохатывая, вспоминать, что на земле было выражение, которое подходило ему как нельзя лучше – «литературный негр».
Как ни странно, фантастика в наше время тоже существовала. О том, как на переднем крае науки люди сражаются с жукоглазыми монстрами, писал Вильям Ли, самый младший из семерки, появившийся на свет на корабле, которому пришлось с поврежденным двигателем дрейфовать более сорока лет, пока его не нашли спасатели. За это время он едва ли не наизусть выучил все книги, записанные в памяти корабельного компьютера. Потом ему стало скучно, и он начал сочинять сам.
Среди Семерых не могло не быть хотя бы одного латиноамериканца. Фелипе Костальо был лауреатом Нобелевской премии. Кстати, в тот раз мог победить я, вот только Нобелевский комитет питал странную симпатию к африканским и латиноамериканским писателям, так что предпочли Костальо. Но я не в обиде, ведь первым-то бессмертие предложили мне. Я затрудняюсь сказать, что писал Фелипе. Это была ядреная смесь магического реализма с какой-то несусветной этнической чертовщиной, ради которой он часто шастал по самым далеким уголкам человеческого космоса.
Седьмым был Сержио Рицци, превосходный поэт, сочинявший теперь львиную долю тех стихов, которые читали люди.
Директорат Нирваны постепенно скупил все издательства, все книготорговые сайты, все сетевые библиотеки. Новых писателей больше не было. Везде были лишь те, кому посчастливилось опубликоваться раньше появление Семерых Бессмертных – а дальше только мы, мы, мы…
Конечно, существовали еще независимые издательства и сайты, они давали возможность публиковаться молодым талантам, но это был лишь жалкий ручеек в огромном потоке литературы, произведенной Семерыми Бессмертными, перед которыми отступило само время.
Со временем появилась Лига свободной литературы, организация, пытавшаяся бороться с нами. Но мы, как и стоявший за нашей спиной директорат Нирваны, не делали ничего противозаконного. Семеро Бессмертных честно заработали свою монополию на творчество.
