Как только эта дантистка, от которой резко пахло аммиачным запахом, завершила изучение камней, кариесов и проявлений пародонтоза на его зубах и оставила в покое его щеки, Колька разразился громким и обоснованным возмущением. Женщина достаточно терпеливо слушала, до тех пор, пока он не назвал ее стервой.
Как будто страшная кувалда молниеносно прилетела ему прямо в лицо, и Колька потерял сознание. Очнулся он там же, на сеновале. По доносившимся звукам где-то рядом какое-то животное старательно пережевывало сено. В нос бил типичный комбинированный запах - тут тебе и сено, и навоз, и сладковатый запах каких-то неизвестных трав.
С миской в руках почти с официальным визитом его посетила маленькая девчушка. Напрасно Колька рассчитывал на освобождение своих конечностей. Сейчас его кормили совсем как маленького ребенка с рук, правда, очень заботливо. Как будто пытаясь показать особое внимание и хорошее отношение к нему. Пытаясь завязать контакт, он обратился к девочке с вопросом:
- Почему я здесь?
На время наступила тишина, нарушаемая теми же звуками жующего животного. Дрогнувшие в самом начале ручонки успокоились и продолжали методично набивать чужой рот кусками и комочками какой-то пищи. Колька почувствовал, что последняя надежда обреченного - воздействие на более чувствительные к чужим проблемам и боли, чем у взрослого, душевные нити ребенка.
- Мне нужно в туалет, позарез.
Девчушка, а для него это был всего лишь ребенок, подняла на арестанта свой взгляд, и Кольку передернуло от холода ее темных глаз. В них разместился почти целый Ледовитый океан, вместе с покрытыми льдами островами, с диким холодом и даже страшными гренландскими акулами.
- Сходишь в штаны.
Но зато сказала она вполне понятно. К сожалению, большего он добиться не смог. А что он мог реально сделать: кататься по сену, орать, плакать? Колька отлично понимал, что сейчас практически ничто ему не поможет. Нужно ждать ночи и что-то придумать.
Уже после кормежки стало заметно темнее. А дверной проем перекрыла громадная женская фигура. Огромная голова резко переходила в неестественно широкие плечи, из которых торчали, всего лишь с небольшим допуском на преувеличение, настоящие бревна. Монстр, одетый по местной моде в несколько мешковатых элементов одежды, подошел поступью небольшого, но упитанного слона к импровизированной Колькиной постели и без всякого стеснения начал осматривать его выкатывающимися из орбит глазами.
- Мы нисколько не переплатили за тебя. Я рада. Скоро повезем.
Из утерянного дневника Николая С.
Она видите рада. А я вот нет. И вообще, это какая-то крутая уголовщина. Воровать и торговать людьми - гадко и бесчеловечно. Все равно, я буду требовать свободу. Но вы только подумайте. В самом конце двадцатого века, молодой, в меру развитый и далеко не бестолковый молодой человек был банально проигран в одну из местных игр, кажется, в кости или что-то похожее. И что дальше? Куда меня отправят: на органы, на лесоповал или в рудники? Но если быть откровенным, этот самый молодой мужчина в окружении двух женщин, вернее одной и ребенка-монстра, серьезно струхнул. А что? Мне действительно стало страшно, особенно когда бас осматривающей меня, к счастью только визуально, женщины в безапелляционно-карающей манере гвоздил страшной информацией. Причем, такими тупыми короткими фразами, как будто громадная женщина при мне капусту шинковала, а не жизнь человека определяла.
Оказалось, что вначале мой подленький спутник сдал меня за очень небольшую сумму хозяйке постоялого двора или дома. А чуть позже, пока я по-идиотски дремал, подозреваю, что в пищу подложили что-то сонливое, хозяйка и ее подруги ухитрились проиграть меня раз пять или даже более. И сейчас я принадлежал уже описанной мною женщине. Теперь я могу похвастаться, что моя хозяйка - стопроцентная местная красавица. Но где же, в конце концов, власти, на глазах у которых развивается настоящее рабовладение. Я уже неоднократно слышал, что молодых женщин продают в бордели и дома терпимости Европы, Турции, да и, вообще, многих стран. Но, здесь же - наш Алтай. Глупо потерять свою свободу. Да и где? В собственной стране.
Никогда ранее я не испытывал такого чувства полной беспомощности и глупой жалости к самому себе. Почему-то постоянно мучил вопрос: виноват ли я в том, что произошло или это просто случайное стечение обстоятельств? Да, знал бы куда упадешь, чего-нибудь подстелил. Конечно, вокруг меня собрались окончательные преступницы и стервы, но я то, кто? И насколько мне будет легче, если я даже окончательно пойму, какова их роль в моей дальнейшей судьбе?
Я до сих пор помню, как в армии на занятиях командиры старательно путали нас, придумывая те или иные вводные. И мы старались обосновать, спланировать и найти хоть какое-то решение, позволяющее решить задачу. А ведь она может и не быть выполнена. Но попробовать-то вы обязаны, и всегда есть вероятность, что падающий со стола бутерброд с маслом упадет хлебом вниз, попавшая в окоп граната не разорвется, а выпущенная в вас пуля пролетит мимо. И хотите вы или нет, а нужно пробовать. И к ядерному взрыву нужно обязательно ложиться ногами, хотя бы для того, чтобы видеть, как собственные … отлетают. Не мои слова - это комментарий нашего бывшего старшины.
В сложившейся ситуации мне остается только молиться на случай. Он действительно может и убить, и поддержать, и пригодиться, и задержать, и спасти. А мой появился чуть позднее, причем в качестве отдельно и свободно, в отличие от меня, гуляющего по сараю козла. Мне до сих пор неясно, какими неизведанными путями эта замечательная скотина сумела пробраться в выделенное для моего содержания помещение. Этот гуляющий по сараю козел был занят необыкновенно важным делом - подъедал все, что попадалось ему на глаза. По неизвестной причине он почему-то посчитал, что сено возле связанного человека гораздо вкуснее, чем в других местах. Однако дорогу ему преградила загородка из коротких жердей, отделяющая нужное ему сено от основной части сарая. Известное своим упрямством животное, не обращая внимания на мощное препятствие, рвануло вперед. Узость моего обзора не позволяла мне оценить в полной мере развивающуюся картину разрушения, но судя по страшным звукам, сверху рухнуло что-то очень и очень большое, а сено, тюки и даже какие-то полные и пустые сосуды покатились и посыпались на ранее изучивший меня местный рабовладельческий персонал. А теперь я, в последнем порыве добиться личной свободы, извиваясь подобно червяку на крючке, всеми силами рванулся к уже давно замеченным мною воротам. На что я надеялся? Даже не знаю. Да я тогда, скорее всего, даже и не задумывался.
Шум в сарае вызвал отклик снаружи и начавшееся оживление за пределами окружающих меня стен. Послышались громкие крики, частый топот в доме, и, наконец, в сарай ворвались люди. Судя по одежде, по виду отличающейся от местного мешковатого покроя, они не относились к местным жителям и, скорее всего, это были постояльцы. Последний рывок прекратился, когда мое лицо уперлось в чьи-то пахучие сапоги. Ну, вот и вся моя свобода, уложившаяся в несколько метров ползком. А отчаянно глупый, спровоцированный местным козлом-провокатором побег явно не удался. Наверное, судьба решила не выпускать меня за ворота сарая. Только подумайте и сами решите, насколько это обидно - ее орудием пытался стать обыкновенный козел.
Суролайба Акилия
Кольку, уже который раз за последнее время внимательно осматривали. Но уже не как диковинное животное на продажу. Правда и на этот раз на него смотрела женщина - обладательница тех самых пахучих сапог. Конечно, если кому-то удалось встретить ее где-то на дороге, то посторонний человек вряд ли смог увидеть в ней обычную женщину. Строгая и подтянутая выправка воина и облегченный боевой наряд выдавал в ней настоящую воительницу и, это было видно сразу по ее поведению и отношению окружающих, руководителя весьма высокого уровня. Завершив предварительный осмотр, она жестким и неприятным голосом обратилась к стоящим вокруг людям. Судя по отсутствию пререканий, и готовности предоставить ей информацию, она действительно занимала очень высокое положение.
Затем она ненадолго задумалась и решительно достала из ножен клинок. Над Колькиной головой раздался звук рассекаемого воздуха, и он с удовольствием почувствовал, что его руки освободились от стягивающих веревок. Пока Колька растирал занемевшие запястья, женщина обратилась к нему с простым вопросом:
- Откуда ты взялся, чужеземец?
Колька откровенно не понимал, откуда все люди, видевшие его в первый раз, так ловко успевают изучить русский язык. Хотя, может быть в этом случае, он у них тоже родной. Но, освободителям следует отвечать и, по возможности, достаточно вежливо:
- Честное слово, сам не знаю, - подгонял страх, что его могут опять связать, и Колька торопился побыстрее снять путы с ног, а потом…
- Я - суролайба Акилия. Мне подконтрольны эти территории. Здесь я могу решать судьбу человека. Ты можешь просить у меня милости. Но я уже и так вижу твой будущий путь, - она опять подняла клинок и сильным и точным движением приставила его к Колькиному подбородку.
Когда он поднял на нее свои глаза, она отметила:
- Ты достаточно красив, ты хорошо подойдешь для дома встреч. Там тебе будут рады и женщины и мужчины. Впрочем, если ты хочешь испытать свою судьбу, я могу забрать тебя в свой эскорт. Надеюсь, что со временем ты сможешь работать мечом. Хотя слишком много я тебе обещать не буду. Все зависит только от тебя. Запомни.
Из утерянного дневника Николая С.
В самом начале повествования я толком даже не успел рассказать о себе. В свое время вслед за знаменитым в советское время премьером Косыгиным Алексеем Николаевичем, но в отличие от него только в два захода, я ухитрился закончить институт, который мы совершенно необоснованно называли ткацким. Хотя «тряпочка» звучит еще хуже. Все началось банально - я просто не смог поступить в другие, а здесь сработало сразу несколько моментов, подвигнувших меня на выделенную мне тропу судьбы:
- во-первых, я - мальчик;
- на экзаменах принимали, в основном, лица женского пола, а про меня еще родной дядя говорил «не знаю, чем этот прохвост привлекает женщин»;
- у нас с мамой был небольшой, но крепкий блат, а теперь скажу с уважением, в современном университете промышленных технологий и дизайна.
Олицетворением блата была наша соседка - тетя Зина. Она работала где-то поблизости возле ректора - то ли его секретаршей, то ли уборщицей помещений. В любом случае, получалось, что по ее словам, устроить меня туда, правда, не на все специальности, было почти что плюнуть. Правда, реальная емкость и значение этого слова почти не раскрывались. Я не по поводу плюнуть, а только насчет слова почти.
Тетя Зина не потребовалась. Несмотря на это, она примерно раз в два-три месяца, иногда и чаще, считала своим долгом появляться к нам домой. Маме естественно приходилось накрывать стол. А тетя, точнее теперь уже баба Зина, начинала долго и нудно рассказывать, какую судьбоносную роль она сыграла в непутевой жизни несчастного соседа Кольки.
По оценкам учился я очень неплохо. Все дело в том, что практически вся группа, в которой было только два мальчика, ревниво следила за моими успехами и достижениями. Мои милые девочки-одногруппницы просто не могли допустить, чтобы у самого лучшего представителя мужского пола были хотя бы малейшие задолженности по изучаемым предметам. Кстати, второй наш мужчина, Димка, по моему заключению, так просто замечательный парень. Но ему не повезло. Он был типичный представитель покорно-домашнего сословия мальчиков, исполнительный и малообщительный. Он очень любил своих родителей, а маленькую сестру - Аню - просто обожал. Он тратил на нее бесконечно много времени, водил в кино, музеи, парки и даже в мороженицу. А я, в это же время, перешел в режим, когда моя мама то ли в шутку, то ли всерьез, увидев ночью в коридоре мою возвращающуюся домой физиономию, сопровождаемую моим вечно голодным желудком, с явной печалью и грустью говорила:
- Я всерьез начинаю забывать, как выглядит мой собственный сын?
И снова, как всегда в шутку, я предлагал ей повесить в гостиной мой большой портрет. Желательно в красивой резной раме. Ну как в Русском музее.
А потом случилось что-то случайное, но непоправимое для меня. Одну из девчонок моей группы назвали, сами впрочем, знаете, как могут женщин назвать. А я находился рядом и просто не имел права не среагировать. Нельзя сказать, что этот чудак, и сразу примкнувший к нему пижонистый соплеменник и коллега, были значительно сильнее меня. Драка получалась практически на равных. Но, и это, пожалуй, самое обидное, происходила она как раз недалеко от дверей кабинета нашего декана. А у него, вот уж стечение обстоятельств, находился какой-то там чиновник из сферы образования. Поэтому когда на шум драки из кабинета выскочил сам декан, то одна из линий моей жизни сразу определилась.
Кто меня сдал в военкомате, я точно не знаю. Есть только небольшие и весьма туманные предположения. Ранее я, вообще-то, не очень и вдавался в особенности призывного порядка. Да и насколько помню, у нас даже военной кафедры в это время не было. А суть дела в том, что повестка пришла мне как раз через две недели после судьбоносной драки. Друзья сразу начали предлагать обходные пути с привлечением сотрудников военкомата, врачей, знакомых. И тут моя мягкая, добрая, хрупкая мама встала на дыбы и решительно заявила:
- По мне, так лучше совсем не иметь сына, чем воспитывать труса. Твой прадед дошел до Берлина, все твои предки служили в армии. А их несчастный и недостойный потомок позорит весь наш род. Он, оказывается, только по девкам и способен шататься. Бабник.
Знаете, я признал справедливыми все аргументы. Но вот, что касается последнего слова… Я раньше даже не думал, что родные мамы могут использовать его для обозначения единственного, а значит и любимого сына. Впрочем, я до сих пор не знаю, что сыграло главную определяющую роль, но только через месяц, с совсем маленьким хвостиком, бывший студент с кучей ненужных вещей прибыл к дверям военкомата. За моими плечами были результаты пройденной медкомиссии, обширные наказы всех моих родственников, сердечные выражения соболезнования большинства друзей и другие военно-политические заявления. Среднюю линию отношения окружающих к моему призыву выразила моя соседка по подъезду и почти друг Лариска. Узнав, что я отправляюсь на защиту своей Родины, она, встретив меня на лестнице, громко и почти как заправский оратор заявила:
- Как я рада за тебя. Вот где тебя, козла, перевоспитают.
Распределяли нас на сборном пункте - на Загородном проспекте. Ко мне подошел невысокий подполковник в роговых очках и предложил забрать меня в штаб какого-то соединения. В течение десяти минут он расписывал мне основные достоинства моей будущей службы. Причем при службе или работе непосредственно в штабе. У всех же обоснованная надежда, что бывший студент хотя бы писать умеет. Его подслушал здоровенный капитан, куривший рядом и приглядывающийся то ли ко мне, то ли к количеству взятых мною вещей. Он подошел и коротко предложил:
- Ты хочешь стать настоящим мужчиной? Тогда давай к нам.
Как будто страшная кувалда молниеносно прилетела ему прямо в лицо, и Колька потерял сознание. Очнулся он там же, на сеновале. По доносившимся звукам где-то рядом какое-то животное старательно пережевывало сено. В нос бил типичный комбинированный запах - тут тебе и сено, и навоз, и сладковатый запах каких-то неизвестных трав.
С миской в руках почти с официальным визитом его посетила маленькая девчушка. Напрасно Колька рассчитывал на освобождение своих конечностей. Сейчас его кормили совсем как маленького ребенка с рук, правда, очень заботливо. Как будто пытаясь показать особое внимание и хорошее отношение к нему. Пытаясь завязать контакт, он обратился к девочке с вопросом:
- Почему я здесь?
На время наступила тишина, нарушаемая теми же звуками жующего животного. Дрогнувшие в самом начале ручонки успокоились и продолжали методично набивать чужой рот кусками и комочками какой-то пищи. Колька почувствовал, что последняя надежда обреченного - воздействие на более чувствительные к чужим проблемам и боли, чем у взрослого, душевные нити ребенка.
- Мне нужно в туалет, позарез.
Девчушка, а для него это был всего лишь ребенок, подняла на арестанта свой взгляд, и Кольку передернуло от холода ее темных глаз. В них разместился почти целый Ледовитый океан, вместе с покрытыми льдами островами, с диким холодом и даже страшными гренландскими акулами.
- Сходишь в штаны.
Но зато сказала она вполне понятно. К сожалению, большего он добиться не смог. А что он мог реально сделать: кататься по сену, орать, плакать? Колька отлично понимал, что сейчас практически ничто ему не поможет. Нужно ждать ночи и что-то придумать.
Уже после кормежки стало заметно темнее. А дверной проем перекрыла громадная женская фигура. Огромная голова резко переходила в неестественно широкие плечи, из которых торчали, всего лишь с небольшим допуском на преувеличение, настоящие бревна. Монстр, одетый по местной моде в несколько мешковатых элементов одежды, подошел поступью небольшого, но упитанного слона к импровизированной Колькиной постели и без всякого стеснения начал осматривать его выкатывающимися из орбит глазами.
- Мы нисколько не переплатили за тебя. Я рада. Скоро повезем.
Из утерянного дневника Николая С.
Она видите рада. А я вот нет. И вообще, это какая-то крутая уголовщина. Воровать и торговать людьми - гадко и бесчеловечно. Все равно, я буду требовать свободу. Но вы только подумайте. В самом конце двадцатого века, молодой, в меру развитый и далеко не бестолковый молодой человек был банально проигран в одну из местных игр, кажется, в кости или что-то похожее. И что дальше? Куда меня отправят: на органы, на лесоповал или в рудники? Но если быть откровенным, этот самый молодой мужчина в окружении двух женщин, вернее одной и ребенка-монстра, серьезно струхнул. А что? Мне действительно стало страшно, особенно когда бас осматривающей меня, к счастью только визуально, женщины в безапелляционно-карающей манере гвоздил страшной информацией. Причем, такими тупыми короткими фразами, как будто громадная женщина при мне капусту шинковала, а не жизнь человека определяла.
Оказалось, что вначале мой подленький спутник сдал меня за очень небольшую сумму хозяйке постоялого двора или дома. А чуть позже, пока я по-идиотски дремал, подозреваю, что в пищу подложили что-то сонливое, хозяйка и ее подруги ухитрились проиграть меня раз пять или даже более. И сейчас я принадлежал уже описанной мною женщине. Теперь я могу похвастаться, что моя хозяйка - стопроцентная местная красавица. Но где же, в конце концов, власти, на глазах у которых развивается настоящее рабовладение. Я уже неоднократно слышал, что молодых женщин продают в бордели и дома терпимости Европы, Турции, да и, вообще, многих стран. Но, здесь же - наш Алтай. Глупо потерять свою свободу. Да и где? В собственной стране.
Никогда ранее я не испытывал такого чувства полной беспомощности и глупой жалости к самому себе. Почему-то постоянно мучил вопрос: виноват ли я в том, что произошло или это просто случайное стечение обстоятельств? Да, знал бы куда упадешь, чего-нибудь подстелил. Конечно, вокруг меня собрались окончательные преступницы и стервы, но я то, кто? И насколько мне будет легче, если я даже окончательно пойму, какова их роль в моей дальнейшей судьбе?
Я до сих пор помню, как в армии на занятиях командиры старательно путали нас, придумывая те или иные вводные. И мы старались обосновать, спланировать и найти хоть какое-то решение, позволяющее решить задачу. А ведь она может и не быть выполнена. Но попробовать-то вы обязаны, и всегда есть вероятность, что падающий со стола бутерброд с маслом упадет хлебом вниз, попавшая в окоп граната не разорвется, а выпущенная в вас пуля пролетит мимо. И хотите вы или нет, а нужно пробовать. И к ядерному взрыву нужно обязательно ложиться ногами, хотя бы для того, чтобы видеть, как собственные … отлетают. Не мои слова - это комментарий нашего бывшего старшины.
В сложившейся ситуации мне остается только молиться на случай. Он действительно может и убить, и поддержать, и пригодиться, и задержать, и спасти. А мой появился чуть позднее, причем в качестве отдельно и свободно, в отличие от меня, гуляющего по сараю козла. Мне до сих пор неясно, какими неизведанными путями эта замечательная скотина сумела пробраться в выделенное для моего содержания помещение. Этот гуляющий по сараю козел был занят необыкновенно важным делом - подъедал все, что попадалось ему на глаза. По неизвестной причине он почему-то посчитал, что сено возле связанного человека гораздо вкуснее, чем в других местах. Однако дорогу ему преградила загородка из коротких жердей, отделяющая нужное ему сено от основной части сарая. Известное своим упрямством животное, не обращая внимания на мощное препятствие, рвануло вперед. Узость моего обзора не позволяла мне оценить в полной мере развивающуюся картину разрушения, но судя по страшным звукам, сверху рухнуло что-то очень и очень большое, а сено, тюки и даже какие-то полные и пустые сосуды покатились и посыпались на ранее изучивший меня местный рабовладельческий персонал. А теперь я, в последнем порыве добиться личной свободы, извиваясь подобно червяку на крючке, всеми силами рванулся к уже давно замеченным мною воротам. На что я надеялся? Даже не знаю. Да я тогда, скорее всего, даже и не задумывался.
Шум в сарае вызвал отклик снаружи и начавшееся оживление за пределами окружающих меня стен. Послышались громкие крики, частый топот в доме, и, наконец, в сарай ворвались люди. Судя по одежде, по виду отличающейся от местного мешковатого покроя, они не относились к местным жителям и, скорее всего, это были постояльцы. Последний рывок прекратился, когда мое лицо уперлось в чьи-то пахучие сапоги. Ну, вот и вся моя свобода, уложившаяся в несколько метров ползком. А отчаянно глупый, спровоцированный местным козлом-провокатором побег явно не удался. Наверное, судьба решила не выпускать меня за ворота сарая. Только подумайте и сами решите, насколько это обидно - ее орудием пытался стать обыкновенный козел.
Суролайба Акилия
Кольку, уже который раз за последнее время внимательно осматривали. Но уже не как диковинное животное на продажу. Правда и на этот раз на него смотрела женщина - обладательница тех самых пахучих сапог. Конечно, если кому-то удалось встретить ее где-то на дороге, то посторонний человек вряд ли смог увидеть в ней обычную женщину. Строгая и подтянутая выправка воина и облегченный боевой наряд выдавал в ней настоящую воительницу и, это было видно сразу по ее поведению и отношению окружающих, руководителя весьма высокого уровня. Завершив предварительный осмотр, она жестким и неприятным голосом обратилась к стоящим вокруг людям. Судя по отсутствию пререканий, и готовности предоставить ей информацию, она действительно занимала очень высокое положение.
Затем она ненадолго задумалась и решительно достала из ножен клинок. Над Колькиной головой раздался звук рассекаемого воздуха, и он с удовольствием почувствовал, что его руки освободились от стягивающих веревок. Пока Колька растирал занемевшие запястья, женщина обратилась к нему с простым вопросом:
- Откуда ты взялся, чужеземец?
Колька откровенно не понимал, откуда все люди, видевшие его в первый раз, так ловко успевают изучить русский язык. Хотя, может быть в этом случае, он у них тоже родной. Но, освободителям следует отвечать и, по возможности, достаточно вежливо:
- Честное слово, сам не знаю, - подгонял страх, что его могут опять связать, и Колька торопился побыстрее снять путы с ног, а потом…
- Я - суролайба Акилия. Мне подконтрольны эти территории. Здесь я могу решать судьбу человека. Ты можешь просить у меня милости. Но я уже и так вижу твой будущий путь, - она опять подняла клинок и сильным и точным движением приставила его к Колькиному подбородку.
Когда он поднял на нее свои глаза, она отметила:
- Ты достаточно красив, ты хорошо подойдешь для дома встреч. Там тебе будут рады и женщины и мужчины. Впрочем, если ты хочешь испытать свою судьбу, я могу забрать тебя в свой эскорт. Надеюсь, что со временем ты сможешь работать мечом. Хотя слишком много я тебе обещать не буду. Все зависит только от тебя. Запомни.
Из утерянного дневника Николая С.
В самом начале повествования я толком даже не успел рассказать о себе. В свое время вслед за знаменитым в советское время премьером Косыгиным Алексеем Николаевичем, но в отличие от него только в два захода, я ухитрился закончить институт, который мы совершенно необоснованно называли ткацким. Хотя «тряпочка» звучит еще хуже. Все началось банально - я просто не смог поступить в другие, а здесь сработало сразу несколько моментов, подвигнувших меня на выделенную мне тропу судьбы:
- во-первых, я - мальчик;
- на экзаменах принимали, в основном, лица женского пола, а про меня еще родной дядя говорил «не знаю, чем этот прохвост привлекает женщин»;
- у нас с мамой был небольшой, но крепкий блат, а теперь скажу с уважением, в современном университете промышленных технологий и дизайна.
Олицетворением блата была наша соседка - тетя Зина. Она работала где-то поблизости возле ректора - то ли его секретаршей, то ли уборщицей помещений. В любом случае, получалось, что по ее словам, устроить меня туда, правда, не на все специальности, было почти что плюнуть. Правда, реальная емкость и значение этого слова почти не раскрывались. Я не по поводу плюнуть, а только насчет слова почти.
Тетя Зина не потребовалась. Несмотря на это, она примерно раз в два-три месяца, иногда и чаще, считала своим долгом появляться к нам домой. Маме естественно приходилось накрывать стол. А тетя, точнее теперь уже баба Зина, начинала долго и нудно рассказывать, какую судьбоносную роль она сыграла в непутевой жизни несчастного соседа Кольки.
По оценкам учился я очень неплохо. Все дело в том, что практически вся группа, в которой было только два мальчика, ревниво следила за моими успехами и достижениями. Мои милые девочки-одногруппницы просто не могли допустить, чтобы у самого лучшего представителя мужского пола были хотя бы малейшие задолженности по изучаемым предметам. Кстати, второй наш мужчина, Димка, по моему заключению, так просто замечательный парень. Но ему не повезло. Он был типичный представитель покорно-домашнего сословия мальчиков, исполнительный и малообщительный. Он очень любил своих родителей, а маленькую сестру - Аню - просто обожал. Он тратил на нее бесконечно много времени, водил в кино, музеи, парки и даже в мороженицу. А я, в это же время, перешел в режим, когда моя мама то ли в шутку, то ли всерьез, увидев ночью в коридоре мою возвращающуюся домой физиономию, сопровождаемую моим вечно голодным желудком, с явной печалью и грустью говорила:
- Я всерьез начинаю забывать, как выглядит мой собственный сын?
И снова, как всегда в шутку, я предлагал ей повесить в гостиной мой большой портрет. Желательно в красивой резной раме. Ну как в Русском музее.
А потом случилось что-то случайное, но непоправимое для меня. Одну из девчонок моей группы назвали, сами впрочем, знаете, как могут женщин назвать. А я находился рядом и просто не имел права не среагировать. Нельзя сказать, что этот чудак, и сразу примкнувший к нему пижонистый соплеменник и коллега, были значительно сильнее меня. Драка получалась практически на равных. Но, и это, пожалуй, самое обидное, происходила она как раз недалеко от дверей кабинета нашего декана. А у него, вот уж стечение обстоятельств, находился какой-то там чиновник из сферы образования. Поэтому когда на шум драки из кабинета выскочил сам декан, то одна из линий моей жизни сразу определилась.
Кто меня сдал в военкомате, я точно не знаю. Есть только небольшие и весьма туманные предположения. Ранее я, вообще-то, не очень и вдавался в особенности призывного порядка. Да и насколько помню, у нас даже военной кафедры в это время не было. А суть дела в том, что повестка пришла мне как раз через две недели после судьбоносной драки. Друзья сразу начали предлагать обходные пути с привлечением сотрудников военкомата, врачей, знакомых. И тут моя мягкая, добрая, хрупкая мама встала на дыбы и решительно заявила:
- По мне, так лучше совсем не иметь сына, чем воспитывать труса. Твой прадед дошел до Берлина, все твои предки служили в армии. А их несчастный и недостойный потомок позорит весь наш род. Он, оказывается, только по девкам и способен шататься. Бабник.
Знаете, я признал справедливыми все аргументы. Но вот, что касается последнего слова… Я раньше даже не думал, что родные мамы могут использовать его для обозначения единственного, а значит и любимого сына. Впрочем, я до сих пор не знаю, что сыграло главную определяющую роль, но только через месяц, с совсем маленьким хвостиком, бывший студент с кучей ненужных вещей прибыл к дверям военкомата. За моими плечами были результаты пройденной медкомиссии, обширные наказы всех моих родственников, сердечные выражения соболезнования большинства друзей и другие военно-политические заявления. Среднюю линию отношения окружающих к моему призыву выразила моя соседка по подъезду и почти друг Лариска. Узнав, что я отправляюсь на защиту своей Родины, она, встретив меня на лестнице, громко и почти как заправский оратор заявила:
- Как я рада за тебя. Вот где тебя, козла, перевоспитают.
Распределяли нас на сборном пункте - на Загородном проспекте. Ко мне подошел невысокий подполковник в роговых очках и предложил забрать меня в штаб какого-то соединения. В течение десяти минут он расписывал мне основные достоинства моей будущей службы. Причем при службе или работе непосредственно в штабе. У всех же обоснованная надежда, что бывший студент хотя бы писать умеет. Его подслушал здоровенный капитан, куривший рядом и приглядывающийся то ли ко мне, то ли к количеству взятых мною вещей. Он подошел и коротко предложил:
- Ты хочешь стать настоящим мужчиной? Тогда давай к нам.
