У трапа пахло керосином и влажной резиной. Небольшой аэровокзал встретил тёплым сухим воздухом батарей, скрипучей плиткой и табличкой «Добро пожаловать». Людей было мало; рейсы сюда заходили редкими гостями, и город принимал их без лишней суеты.
Багаж выдали быстро. Матвей поправил лямки рюкзака — тот тянул плечо. Внутри лежала папка: береста, фотография, записка, компас. Ему всё время хотелось проверить, на месте ли это, будто вещи могли выскользнуть из мира, стоит отвернуться.
У выхода к нему почти сразу подкатил потрёпанный «Логан». Водитель — мужчина лет пятидесяти, в чёрной вязаной шапке — посмотрел в зеркало.
— Куда? По городу или в район?
— К памятнику Ермаку, — сказал Матвей.
Водитель коротко кивнул и тронулся, выруливая с парковки.
— Турист? — спросил он, набирая скорость.
— Вроде того.
Водитель хмыкнул.
— Вроде турист, а лицо… будто на похороны собрался.
Матвей не нашёлся, что ответить, и уставился в окно.
Сначала промелькнули склады, заборы, промзона. Потом панельные пятиэтажки, редкие прохожие с поднятыми воротниками. Город выглядел усталым и будничным — осень уже навалилась, а зима только примерялась.
Ближе к центру стали попадаться старые дома: купеческие особняки с облупившейся лепниной, деревянные двухэтажки с резными наличниками. Над всем этим, как на выцветшей открытке, висел белый кремль на холме.
— Красиво, да? — водитель кивнул в сторону кремля. — Только у памятника продувает. Не стойте там долго.
— Учту.
— Один приехал?
— Один.
— И правильно. С компанией хлопот больше. На чужую дрожь начинаешь оглядываться.
У обрыва над рекой такси остановилось.
Памятник Ермаку поднимался из тумана: бронзовая фигура с саблей, вытянутой вперёд, смотрела поверх Иртыша в мокрую серую даль. У постамента брусчатка блестела от сырости. Из пелены проступали редкие фонари и чёрные ветки.
Матвей расплатился, вышел. Холод сразу полез под куртку — в рукава, к запястьям. Он потёр ладони и шагнул к памятнику.
У подножия стояла девушка.
Высокая, в тёмной куртке, джинсах и грязноватых треккинговых ботинках. Чёрные волосы стянуты в тугую косу; кончик косы намок. Руки в карманах, плечи чуть подняты — от холода, не от тревоги. Поза спокойная: человек, который умеет ждать на улице и не выгорает от ожидания.
Когда Матвей подошёл ближе, она посмотрела прямо на него. Взгляд цепкий, без попытки понравиться.
— Матвей Сергеевич? — спросила она.
— Да. Лейла?
— Лейла Каримова. Времени мало. Ладонь покажете?
Матвей разжал левую руку. В месте давнего шрама тонкой спиралью проступил бледный след. На холоде он был заметнее, чем в тепле — кожа выдавала себя.
Лейла закатала рукав. На её предплечье был такой же знак — плотнее, чётче, как свежий рубец.
— Всё, — сказала она. — Значит, вы тот.
Матвей попробовал улыбнуться:
— Хорошее начало.
— Силы на это не тратьте, — ответила Лейла ровно. — Пойдём чуть в сторону. Здесь открыто.
На площадке было немного людей: пара подростков с пакетами, пожилая женщина с собакой. Лейла увела Матвея ближе к перилам так, чтобы говорить вполоборота, без ощущения допроса.
Иртыш внизу казался тяжёлой тьмой. Туман клубился над водой, и река выглядела медленной, густой.
— Я видела, как ваш отец уходил, — сказала Лейла, глядя на реку. — В две тысячи десятом. Туманка. Мне было тринадцать.
Она говорила спокойно, но по этому спокойствию было слышно, сколько раз она повторяла одно и то же в голове.
— Там, где Тура делает петлю, стоял круг из кедров. Семь. Нас было немного: отец, пара взрослых, я и местные пацаны. Взрослые мерили, медь раскладывали, воду таскали. Я просто глазела.
Она коротко усмехнулась, без радости.
— Они думали, я играю. Дети рядом — значит, «ничего серьёзного».
— Вы знали тогда, что он сделает? — спросил Матвей.
— Нет. Я знала только, что все говорят тише и не смотрят друг другу в глаза. Слова у них были странные: «узел», «тонкое место». Ваш отец вошёл в круг. Воздух стал тяжёлый, уши заложило — как под водой, только без воды.
Матвей сглотнул. Тело ответило памятью — не картинкой, а ощущением: тот же плотный ком в голове.
— Потом стало очень светло, — продолжила Лейла. — Свет разом набился в глаза, и тебя рвёт на слёзы без причины. А потом он исчез. Был — и нет. Я подошла к отцу и спросила: «Он умер?» Отец сказал: «Не здесь».
Она посмотрела на Матвея. Во взгляде не было жалости. Там была злость на мир, который прячется за формулировками.
— А потом приехали они, — добавила она.
— Канцелярия… — тихо сказал Матвей.
— Тогда я ещё не знала, как это зовётся, — кивнула Лейла. — Несколько машин без номеров. Одинаковые куртки. Слова про «безопасность». Нас собрали, отвезли в город. Чай, печенье — всё вежливо. Потом процедура.
Она показала рукой, как надевают обруч.
— Надели штуки на голову. Люди выходили и говорили, что ничего не помнят.
— А вы?
— Со мной не сработало. Или спираль, или ещё что?то. Я помню всё.
С воды потянуло сыростью и слабой железной нотой, как от мокрой ограды. Матвей посмотрел на белую мглу, на мокрую брусчатку, на бронзу. Город ощущался слоями — как архив, только без папок.
— С тех пор я жду, — сказала Лейла. — Не знаков. Людей. С конкретными шрамами. С конкретными письмами.
— Письмо отца вы… — начал Матвей.
— Не читала, — перебила Лейла. — И не буду. Это ваше. Я здесь, потому что дальше начинается работа.
Она чуть повернула голову, словно услышала то, чего Матвей ещё не уловил.
Туман разошёлся на секунду, показал узкую бледную полоску фар — и тут же снова съел её.
К площади подкатила тёмная «Газель» без опознавательных знаков. Из неё вышли трое в тёмных куртках и неприметных шапках. Никакой показной «спецуры». Один остался у машины, делая вид, что курит. Двое спокойным быстрым шагом пошли к памятнику.
У одного под воротом мелькнул провод гарнитуры.
Лейла сказала тихо:
— Не дёргайся. Пусть подойдут. Послушаем, что скажут.
Матвей поднял голову к памятнику, сделал вид, что читает табличку. Сердце билось глухо, тяжело, хотя он стоял на месте.
Тот, что шёл первым, остановился в двух шагах. Сухощавый, правильные черты, лицо почти без выражения — привычное к таким разговорам.
— Гражданин Кононов Матвей Сергеевич? — спросил он.
Матвей не сразу ответил. В груди стало тесно, как перед проверкой документов, когда заранее знаешь: формальность не спасёт.
— Зависит от того, кто спрашивает.
— Капитан Волков, — коротко представился тот. — Межведомственная группа по контролю аномалий. В документах — Группа «Т». Канцелярия Постоянства.
Он произнёс это ровно, как строку в бланке.
— В последние сутки с вами произошли события, подпадающие под регистрацию. Сбой часов. Аномальные проявления в документах, — продолжил Волков. — Предлагаю проследовать с нами для беседы и обследования.
— «Предлагаю» — хорошее слово, — сказал Матвей. — А если я не пойду?
— Тогда вы создадите риск для себя и окружающих, — ответил Волков тем же голосом. — И нам придётся применить специальные средства.
Второй оперативник стоял чуть позади. Коренастый, с короткой шеей. В руках он держал цилиндрический прибор, похожий на укороченный фонарь. Корпус матовый, без маркировки; на боку тускло мигали точки, будто не могли определиться с режимом.
Лейла молчала, глядя на реку, словно она тут случайная прохожая, которую занесло ветром.
— С вами, гражданка Каримова, разговор тоже будет, — сказал Волков. — Вы проходите как свидетель событий две тысячи десятого года.
Лейла повернула голову.
— Помню ваш разговор в десятом, — сказала она спокойно. — Чай, печенье, потом обруч. Забота — загляденье.
На лице Волкова ничего не дрогнуло. Только глаза на мгновение стали живыми, как от неприятного касания.
— Мы действуем по протоколу, — сказал он.
— Протоколы у вас на бумаге, — ответила Лейла. — А люди — в коже.
Коренастый оперативник провернул цилиндр в руках, прикинул угол. Пальцы у него были голые, красные от холода, но держал он уверенно. Прибор тихо пискнул — коротко, неуверенно, будто сам себе не понравился.
Оперативник нажал кнопку.
Звук вышел сухой, ломкий. Вспышки не было. Зато брусчатка в метре от них мгновенно взялась белым инеем, как стакан из морозилки. Ледяная корка пошла сеткой, треснула. Камень под ней темнел пятнами, на швах вздулся раствор — и тут же сдулся, поплыл, будто его сорвали с места. С края отвалился тонкий слой, оголив мокрую зернистую сердцевину.
Пахнуло влажным камнем и чем?то едким, похожим на свежий цемент.
Подростки у фонаря отшатнулись; один ругнулся и потащил второго в сторону. Женщина с собакой резко дёрнула поводок, перекрестилась и ушла, не оглядываясь.
Матвея качнуло. Во рту поднялась горечь, будто от пустого желудка и холода. Он сглотнул и заставил себя не отступать. Волков отметил это боковым взглядом — и не сказал ни слова.
Коренастый оперативник повёл цилиндр чуть в сторону, и прибор на секунду замигал чаще, сбился, снова поймал ритм. На мокрой кромке перил рядом выступил иней, но тут же растаял, оставив потёкшую грязную полосу.
— Демонстрация, — произнёс Волков. — Дальнейшее сопротивление нецелесообразно.
Матвей коротко выдохнул. Холодный воздух обжёг горло.
— Я понял.
Лейла дёрнула его в сторону — к узкому проходу между домами.
— Пошли, — сказала она. — Двигаемся.
Они сорвались вместе. Сердце у Матвея тут же полезло в горло; ноги сначала шли деревянно, потом поймали темп.
Сзади крикнули:
— Стоять!
Прибор щёлкнул ещё раз.
По стене справа прошла грязная волна: штукатурка резко побелела, вспучилась пузырями, затем лопнула и пошла лохмотьями. Под ней проступила старая кладка, местами мокрая, местами сухая, как если бы из стены на секунду вытянули воду и бросили обратно. Сверху посыпалась крошка, ударила по плечу.
Лейла выругалась сквозь зубы.
— Лево! К церкви!
Переулок вывел их к низкому кирпичному зданию с облупившейся штукатуркой и зелёным ржавым куполом. Узкие окна, тяжёлая деревянная дверь, над ней потемневший крест.
Дверь поддалась не сразу. Матвей навалился плечом — дерево скрипнуло и впустило их внутрь. Лейла захлопнула створку, нащупала засов. Железо лязгнуло.
Снаружи остались голоса и шаги.
Внутри пахло воском, влажным камнем и старой краской. Где?то в углу горела одна свеча.
— Сюда часто прячутся, — сказала Лейла, переводя дыхание. — И не только от людей.
Матвей, ловя воздух, смог выдавить:
— Почему здесь они… осторожнее?
Лейла посмотрела на дверь, потом на окна, будто прикидывала, откуда полезут.
— Камень, воск, старый металл на окладах, — сказала она быстро. — В таких местах их штука хуже держит режим. Может сорваться. А нам и секунды хватит.
Снаружи дверь дёрнули. Раз. Второй. Засов выдержал, но створка дрогнула.
— Ордера у них нет, — сказал Матвей больше себе, чем ей.
— Бумага их не остановит, — отозвалась Лейла. — Зато лишний шум им не нужен. Особенно если прибор начинает капризничать.
Матвей вытер лоб ладонью. Пальцы были холодные и влажные. В рюкзаке упирался твёрдый угол папки — и это вдруг заземляло: вещи на месте, вес настоящий.
— Сядь, — сказала Лейла. — Тебя сейчас может повести, и мне тебя таскать неудобно.
Он послушался и опустился на лавку вдоль стены. Доска под ним скрипнула. Лейла устроилась рядом, прижимая к груди свой рюкзак, будто в нём лежало живое.
Несколько секунд они молчали. Снаружи слышались приглушённые голоса, короткие команды, металлический звук дверцы машины. Всё было рядом, но стены глушили.
Потом Матвей уловил ещё один звук — не столько ушами, сколько грудью. Тонкий, протяжный гул, будто где?то далеко тянули одну ноту.
— Ты слышишь? — спросил он шёпотом.
Лейла прислушалась.
— Бывает, — коротко сказала она. — Не цепляйся. Скажи лучше: всё при тебе? Береста, компас, письмо?
Матвей открыл рот — и в этот момент свеча дрогнула. Пламя не погасло, просто качнулось, вытянулось и снова собрало себя.
Перед глазами на секунду поплыло, словно зрение стало вязким.
Он увидел ту же церковь — но другую. Побелённые стены, свежие иконы, много свечей, тёплый свет. Люди в рубахах и кафтанах стояли плечом к плечу. Кто?то шептал молитву, кто?то молча держал шапку так крепко, будто это единственное, что не утащат.
У стены стоял мужчина. Плечи, линия шеи, знакомый наклон головы. Матвей узнал его раньше, чем успел назвать. Сергей. Северянин. Он смотрел вниз, губы шевелились, словно он спорил сам с собой.
Рядом — крупный человек. Тяжёлая ладонь легла Сергею на плечо. Лицо суровое, борода, взгляд, который не привык просить. Ермак — таким, каким Матвей видел его на гравюрах, только живее и тяжелее.
Жест был простой: держись.
Картинка дрогнула и пропала, как будто мигнули глаза.
Матвей моргнул. Вернулись темнота, камень, воск и одна свеча. Горло саднило, будто он вдохнул пыль.
— Ну? — спросила Лейла тихо, не отрывая взгляда от двери.
— Видел Сергея, — сказал Матвей. Слова дались тяжело, как после удара. — И Ермака.
Лейла выдохнула коротко.
— Я видела только, как тебя повело, — сказала она. — У тебя это чаще. У меня — редко. Не упирайся в картинки. Сейчас важнее шаги.
— Значит, Семён, — сказал Матвей.
— Значит, Семён Тарасов, — кивнула Лейла. — Он знает Туманку. И умеет держать голову, когда вокруг начинает плясать их бумага.
— Он был на «Хроносе»? — спросил Матвей.
— Тот же, — ответила Лейла. — Сейчас старый и слепой. Но память у него крепкая. И лекций он не любит.
Матвей коротко хмыкнул:
— Тогда мы сойдёмся.
Лейла посмотрела на него, и в лице на секунду мелькнула рабочая улыбка — без тепла, зато с делом.
Снаружи шаги стали удаляться. Голоса стихли. Они не ушли — просто отошли, сменив точку.
Лейла поднялась, подошла к узкому окну и осторожно выглянула.
— Ждут, — сказала она. — Сделают вид, что уехали, и возьмут на выходе.
— Что делаем? — спросил Матвей.
— Сидим ещё немного, — ответила Лейла. — Потом уходим дворами. У меня есть люди, которые мне должны одну поездку. Без вопросов и без фамилий.
Матвей помолчал и спросил, потому что вопрос всё равно бы вылез:
— Ты уверена, что нас не возьмут сразу?
Лейла не стала изображать гарантию.
— Могут попробовать, — сказала она честно. — Но им нужен не труп. Им нужен живой объект и ровная бумага под это. Это наш зазор.
Она задержала взгляд на его лице.
— Ты можешь отказаться. Прямо сейчас. Отдать им всё и улететь обратно. Я не буду держать.
Матвей посмотрел на неё.
— И что ты сделаешь, если я скажу «нет»?
Лейла ответила не сразу.
— Отвезу тебя в аэропорт, — сказала наконец. — Потому что «нет» — тоже выбор. Но сама всё равно поеду дальше.
— Почему? — спросил Матвей, хотя ответ уже поднимался изнутри, горячий и неприятный.
Лейла выдохнула через нос.
— Потому что в десятом я молчала. Потом жила так, будто ничего не видела. Мне хватит.
Матвей опустил взгляд на ладонь. Спираль под кожей выглядела просто старым шрамом, если не знать, куда смотреть. Он вспомнил бересту, письмо, упрямую «Ракету», капитана, который говорил голосом бланка.
