Я давно поняла простую вещь: город меньше всего рассказывает о себе тем, кто им руководит. Всё самое интересное он шепчет тем, кто разливает напитки, готовит или подаёт еду и наводит чистоту.
У админкорпуса уже выстроился парад. Перед стеклянными дверями — мужчина с пузиком и всеми признаками директора. Хорошо пошитый на заказ костюм, дорогие часы, аккуратно зачёсанные назад остатки волос, наверняка ещё и парфюм дорогущий. Рядом — молодой человек в идеальном пиджаке и с идеальной укладкой, с папкой в руках и тревогой в глазах: первый помощник. Чуть сзади топчутся ещё двое: явно из службы охраны и кто?то «из холдинга».
Перед ними уже стоят журналисты: микрофоны, логотипы каналов. Камера щёлкает, девушка в ярком пиджаке читает с айпада: «…по предварительной информации, трагедия произошла…». Представление явно подходит к концу, и все потихоньку собираются.
— Мы опоздали, — шепчет Макс. — Они уже успели наложить фильтр «мы скорбим, но продолжаем жить и работать».
—Не страшно, я уже всё выяснила. Почти. Сейчас — официальная часть. Немного капнем на мозги — чтобы жизнь чересчур сладкой не казалась. И откланяемся.
Мы подходим ближе. Первый помощник сразу цепляется взглядом за мой бейдж. На нём скромно написано название нашего канала, без блестящих логотипов и таблоидных шрифтов.
— Коллеги, — делает он шаг навстречу, натягивая профессиональную улыбку. — Мы уже дали комментарии федеральным…
— Я не федералы, — перебиваю вежливо. — Я представляю простых жителей нашего славного города. Голос тех, кто снизу, и кого обычно «не спрашивают».
Улыбка у него на секунду зависает. Директор, наоборот, оживляется: «простые люди» — значит, можно попробовать сыграть на «своих». Поближе к народу это всегда выигрышная стратегия.
— Мы, — начинает он с прочувствованной паузы, — глубоко потрясены случившимся. Это огромная трагедия для коллектива нашего предприятия. Мы всегда уделяли особое внимание вопросам промышленной безопасности…
— Сколько у вас падений с лестниц за последние пять лет? — спрашиваю сразу. — И сколько за последние полгода?
Он моргает, как человек, которому неожиданно стали показывать похабные картинки вместо телесуфлёра.
— Все инциденты, — помощник пытается вклиниться, — фиксируются и разбираются в соответствии с законодательством. У нас есть график проверок, предписания, акты устранения, всё выполняется…
— А у меня другая информация, — начинаю внаглую, чтобы они не ушли в методичку. —У вас «несчастные случаи» раз в два?три месяца минимум. Люди падают, ломают ноги, руки, шеи. Это только те, кто доезжает до больницы. У вас нормальные поручни? Освещение? Маркировка опасных зон?
— Девушка, — директор слегка потеет. — Пацан вообще туда не должен был лазить. Это объект повышенной опасности. На территории есть запрещающие знаки…
— Знак «Не лезь, убьёт», который висит так, что его видно только с той точки, где уже поздно? — уточняю. — Или табличка формата А4 за мусорным баком? Да, и когда табличка спасала кому-то жизнь?
Кто?то сдержанно хихикает сзади. Помощник косится, как будто у него в голове открылась дополнительная вкладка с надписью «кризис растёт».
— Мы скорбим, — упрямо повторяет директор. — И сделаем всё, чтобы подобное не повторилось.
— Что «всё»? — спрашиваю. — Закроете крышу? Поставите камеры? Поставите нормальные перила? Или просто повесите ещё один баннер «Опасно. Высоко»?
В глазах у него на секунду мелькает честное раздражение — то самое, человеческое в нём наконец проснулось, без пиаровской глянцевой корочки.
— Девушка, вы не понимаете, как работает такой объект, — говорит он строго. — Нельзя просто взять и всё перестроить.
— Я понимаю, как работают тела, которые падают с трёхметровых и девятиметровых высот, — спокойно отвечаю. — И как живёт город, когда у него десятый год что?то «случайно ломается» на одном и том же заводе. Люди не верят в совпадения. И я тоже.
Помощник делает жест «хватит на сегодня искренности».
— Коллеги, давайте так, — говорит он примиряющим тоном. — Сейчас следственные органы отрабатывают все версии. Завод сотрудничает, предоставляет документы, записи камер. Мы подготовим официальный пресс?релиз, вышлем вам на почту.
— А я подготовлю неофициальный текст и выложу его в один из самых популярных блогов Новограда, — так же примиряюще отвечаю. — Посмотрим, что люди скажут. Сойдутся версии с официальным ответом?
Максим, стоящий чуть сбоку, едва заметно ухмыляется, но не вмешивается. У него сейчас своя роль: представитель закона. Но, я закон не нарушаю. Пока.
— Ладно, — делаю шаг назад. — Я возьму пару кадров двора, лестниц, проходов. Без лиц. И поговорю с людьми снаружи. Если вы не против, конечно.
Конечно, они «против», но вслух этого сказать не могут. Директор молчит. Помощник вздыхает, выдаёт:
— В сопровождении, — и кивает Максу. — Только в сопровождении эммм… Максима Эдуардовича.
— Как скажете, — кивает тот. — Я прослежу.
Мы отходим от парадного входа. Толпа журналистов цепляется за слова директора, как за бесплатную раздачу. «Мы скорбим…», «Мы работаем…», «Мы усилим контроль…» Штампы ложатся на ситуацию, как свежая краска на покрытый ржавчиной металл — блестит, но надолго её не хватит.
Где?то на краю слуха — глухое эхо. Пока ещё не лимб, а только фон. Завод гудит себе под нос, как старый холодильник. Вся эта конструкция —трубы, лестницы, рельсы — шевелится краем сознания.
— И как тебе? — спрашивает Макс, когда мы оказываемся вдали от ушей начальства.
— Как всегда, — говорю. — «Мы скорбим, но не виноваты». «Мы всё делали правильно, но мир оказался коварен». Прекрасный жанр корпоративной трагедии.
— А ты, значит, будешь тем, кто напишет, что всё было неправильно? — прищуривается он.
— Я буду тем, кто напишет, как было, — поправляю. — Насколько смогу. И… — бросаю взгляд на корпуса. — Насколько дадут.
Он хмыкает.
— Ладно, «участковый», — впервые за утро произносит эту свою полушутку вслух. — Пошли смотреть твой будущий участок. Только не застывай нигде, ладно? А то уже двое упали, третья — ты — мне точно не нужна. Тем более, что ты у меня на попечении сегодня.
— Не боись, — отвечаю. — В мои планы это не входило.
Ещё раз смотрю на завод. На его трубы, на лестницы, на тёмные проёмы цехов. На место, где «ущерб» давно уже не только в отчётах.
— Ладно, отголосок Старограда — показывай, что ты скрываешь, и кого, — и дальше уже шепчу себе под нос. — Саша, соберись. Работаем.
И вместе с Максимом Эдуардовичем шагаем в сторону старого цеха.
