– В общем, мне нужна операция, – продолжил он после паузы. – Там… разрезают сосуд, вычищают бляшку. Или ставят стент. Таким образом, по статистике большинству пациентов предотвращают новый инсульт и замедляют ухудшение деменции. Звучит красиво, правда?
Он отмахнулся рукой от собственных слов, и было очевидно, что в чудеса современной медицины муж верил не больше, чем в сказки.
– Так… а в чём проблема? – тихо спросила я и осторожно положила руку на его напряжённое от внутреннего волнения плечо.
– Врач честный попался и сказал мне прямо: операция действительно может снизить риск инсульта. Но она сама может закончиться трагично. Всё–таки возраст, больные сосуды… Можно лечь под нож и умереть прямо под ним. Эта процедура в таком случае закончит со мной быстрее, чем деменция. Как бы то ни было, то, что уже повреждено в мозге, не исправить – можно только замедлить процесс ухудшения. Сосудистые изменения давно начались, и они всё равно будут прогрессировать. Просто с операцией, если она будет успешной, до тяжёлого состояния я продержусь около трёх лет.
– А без…? – едва слышно спросила я.
Это был один из самых страшных вопросов в моей жизни. Иронично, лейтенант, но полковник был сиротой, как и я. У нас не было никого, кроме друг друга. Потерять его – пусть деспотичного и гулящего, но всё же единственного защитника и опору – означало бы потерять половину собственной души. Да, я собиралась уехать, но не рассчитывала на то, что мой отъезд попадёт на самый тяжёлый момент его жизни. Я просто… опоздала с отъездом, – печально улыбнулась бывшая начальница, но, собравшись с духом, продолжила:
Мой супруг ответил:
– В медицине никто точных сроков не ставит. Но врач сказал так: без операции до тяжёлой стадии – год, максимум полтора. Если, конечно, раньше меня не сгубят пара микроинсультов, которые при моём нынешнем состоянии могут начаться в любое время. Я могу оказаться овощем в любой момент: тело будет жить, а рассудок умрёт. В общем... и я, и ты – мы же знали, что мой диагноз неизбежен, но я не рассчитывал, что это может произойти так скоро.
Он поднял глаза и внимательно посмотрел на меня.
– Я ещё соображаю. Ещё могу работать. И если у меня действительно остался год или два ясной головы, я лучше потрачу их на дело, чем проведу в очередях к хирургам. Я решил отказаться от операции.
Я молчала, ошеломлённая услышанным, и лишь часто глотала воздух, чтобы слёзы не хлынули из глаз. Я не могла позволить себе расплакаться прямо сейчас, когда ему самому было тяжело.
– Я и сам хотел признаться, что та договорённость фальшивая, – тихо продолжил супруг. – Это была моя отчаянная попытка привязать тебя к себе шантажом. Я не очень соображал, что делал. Ревновал тебя, – улыбнулся муж. – Но ты ведь и сама знаешь, что я, как и в самом начале наших отношений, двадцать лет назад, всегда готов тебя отпустить. Ты вольна идти хоть прямо сейчас! Можешь оставаться начальницей при центре, но оставаться с больным супругом ты не обязана.
Он мягко провёл ладонью по моим волосам.
– А завещание – оно настоящее. Я должен быть уверен, что если со мной что–то случится, ты не останешься на улице с дырой в кармане, – добавил муж и нежно поцеловал меня в щёку. – Ты же знаешь, что я всегда любил тебя и заботился о тебе, каким бы «плохим» в твоих глазах не был. Когда стоишь на пороге разлуки с собственным рассудком, то думаешь много, и многое встаёт на свои места.
Именно в этот момент я и не выдержала.
Резко вскочив из–за стола, я схватила лежавшее передо мной завещание и, разрыдавшись, стала его рвать. Лист трещал в моих пальцах, разлетаясь на лоскуты, а затем я с яростью запихнула эти клочки в бокал со своим вином.
Белая бумага мгновенно начала пропитываться густым вишнёвым цветом – цветом моей окровавленной души. Полковник был прав: может быть, яркие чувства к нему давно уже погасли, затушенные годами, скандалами и изменами, но осталась глубокая привязанность. Вино медленно впитывалось в волокна, расползаясь по ним кровавыми чёрными пятнами, и через несколько секунд клочки уже напоминали сгоревшие лепестки, тонущие на дне бокала.
– Мне не нужны твои деньги! – кричала я, захлёбываясь слезами. – Ни этот дом, ни машина, ни акции, ни этот чёртов центр кинологии, ни клуб при МВД! Ничего! Слышишь – ничего!
Я ударила ладонью по столу.
– Ты не станешь овощем, как мой приёмный отец – пчеловод, понял?! Ты проживёшь ещё много лет в здравом рассудке! Мы найдём другого врача – врачей! Здесь, за границей – где угодно! Мы сделаем операцию без риска для твоей жизни! Инсульты чаще всего случаются у людей в возрасте, а значит практика стентирования огромная! Мы найдём лучшего специалиста!
Я снова рухнула на стул рядом с полковником и схватила его щеки ладонями. Слёзы текли по моему лицу, обжигая глаза и почти ослепляя меня.
– Я буду рядом с тобой во время операции! Не бойся! Всё пройдёт хорошо.
Муж оставался по–военному сдержанным. Ни один мускул не дрогнул на его лице, и только печальный взгляд выдавал тот страх и отчаянье, что скрывались внутри.
– Пойми… даже если сделать операцию, я не проживу в здравом рассудке больше трёх лет. Слишком запущенная стадия деменции будет уже на тот момент.
Я прижалась лбом к его лбу, и мои слёзы, падая на его щёки, медленно стекали по его лицу.
– Я послал к чёрту всех любовниц, Искра, – тихо сказал он мне. – Если ты выберешь остаться со мной, то я хочу, чтобы ты одна светила мне все те месяцы, которые у меня остались.
– Конечно, я останусь с тобой! Что за глупости ты говоришь?!
– Тогда давай в последний раз попробуем быть счастливыми, – вдруг сказал муж, и от этих слов я разрыдалась ещё сильнее, понимая, что он был болен, и что счастливыми быть у нас бы не получилось, но бросить его сейчас мне не позволили бы ни совесть, ни сердце.
– Я тебе изменила, – сквозь зубы выдавила я, даже не подумала о том, что именно в этот момент мужа и мог хватить второй инсульт. Просто я больше не могла носить это в себе. И... лучше это была бы я, чем рыжий негодяй.
– Я тебе изменила, слышишь! – почти закричала я, в таком болезненном отчаяние, что позабыла про страх.
Меня трясло от нервного напряжения. Я всё ещё держала лицо супруга в своих ладонях и утыкалась в него лбом, продолжая безудержно рыдать. Полковник резко притянул меня к себе: одной рукой за талию, другой – за затылок и крепко прижал к своей груди. Я сжимала пальцами его сорочку на спине и плакала без остановки.
– Я так сожалею… прости меня… но я изменила! – всхлипывала я. – Теперь я не могу избавиться ни от чувства вины, ни от этого подонка! Он наш центр… дела в нашем центре в Генпрокуратуру сливает…
Я задыхалась от истерики.
– Про твои измены я и так знал. Догадаться было несложно, – спокойно сказал муж, крепко удерживая меня. – Но для полной уверенности мне не хватало твоего признания. Ты всегда была совестливой, и я был уверен, что однажды оно слетит с твоих уст.
– Так ты простишь меня? – спросила я супруга, который и сам был изменником, но в отличие от него, меня мучали угрызения совести и мне было нужно его прощение.
– Я же сказал: давай попробуем ещё раз быть счастливыми, оставив все измены и ссоры позади.
– А как же то, что твой центр снова подставила? Он же так ценен тебе...
– На данном, заключительном этапе жизни, я понял, что моим главным сокровищем всегда была ты, - прижал он меня крепче.
Я никак не могла успокоиться, точно так же, как тогда в казарме, когда испытывала мучительный стыд за то, что не уберегла подаренную им ручку.
– Натворила снова дел, да? И теперь рыдаешь папе, что коленочки разбила? – как–то по–доброму подытожил муж правду. – Ладно. Я тебя прощаю, ты же моя девочка. А говоришь завещание моё тебе не нужно! Кто же будет тебя оберегать после того, как меня не станет рядом, – тяжело вздохнул супруг. – Но, как я понимаю, у нас возникла проблема рыжего цвета, – он чуть отстранил меня и посмотрел прямо в глаза.
– Прекрати рыдать. Расскажи мне всё. И давай вместе подумаем, как от неё избавиться. Объединим наши силы, как и всегда.
А после короткой паузы, словно ставя точку в этом разговоре, он твёрдо добавил:
– Исполняй приказ – успокойся, я пока ещё в своём уме, и могу спасти и бизнес, и тебя.
Глава 51. Письмо
Говорить с мужем о собственной измене было тяжело, потому что я прекрасно понимала, как мучительно ему было слушать подобное признание и осознавать, к каким последствиям привёл этот поступок. Каждое слово давалось мне с усилием, ведь я вытаскивала его из глубины собственной вины, но всё же… я заставляла себя рассказывать дальше, не смягчая и не пряча правды. Я поведала супругу о шпионаже Рыжика, о том, как тот методично и холодно собирал сведения о работе центра, о его давлении на кинологов и о поручении, которое он получил от генпрокурора – развалить наше учреждение изнутри. Единственное, о чём я умолчала – аджилити, вокруг которых рыжий мерзавец крутился, точно ищейка, взявшая след, но не понимающая, куда именно он ведёт.
Полковник слушал молча, вдумчиво и на удивление спокойно. Его лицо оставалось неподвижным, вот только взгляд становился всё глубже и тяжелее, ибо он взвешивал каждое произнесённое мною слово. Я отлично знала характер своего супруга и понимала, что любое из этих признаний могло взорвать его яростью, что он мог сорваться, вспылить, сказать что–нибудь резкое, побить меня за адюльтер, но, к моему облегчению и даже неверию, такого не произошло. Он лишь слушал, и в этой молчаливой сосредоточенности удар по моей совести был больнее, чем от самой сильной пощечины.
– Уволь его к чёртям собачьим, – наконец произнёс полковник, и в его голосе не было мужской истерики из ревности, а только сухая, военная решимость. – Теперь, когда ты рассказала мне об измене, ему больше не на что тебя цеплять.
– Нужна причина, – тихо возразила я. – Рыжий секретарь состоит при профсоюзе, и просто так его уволить не получится. Его придирки к персоналу неприятны, но юридическим нарушением они не считаются.
Муж на мгновение задумался, словно перебирая в памяти все события, связанные с юным наглецом, и затем недовольно спросил:
– Этот щенок подписался под выговором, который ты должна была оформить, когда он опоздал на работу, и я заставил его отрабатывать смену на кухне и тренировочном поле?
Я опустила глаза, потому что ответ был отрицательным, ведь я даже не написала того самого выговора. Зато другой – за отсутствие на рабочем месте без медицинской справки – Рыжик так и не подписал, и я задумала напомнить ему об этом.
– Ясно, – коротко произнёс муж, поняв всё без лишних слов и объяснений. – Тогда всё просто. Нужно собрать на него три дисциплинарных взыскания, и после этого мы выкинем его из центра в два счёта.
– Я постараюсь, – ответила я неуверенно, ведь мой секретарь был упрямец и нахал, заставить которого что–либо сделать было не так–то просто.
Полковник медленно поднялся из–за стола и, наклонившись, поцеловал меня в лоб с покровительственной снисходительностью, которая иногда появлялась у него вместо привычной суровости, когда он благородно выбирал прощение вместо наказания.
– Не постараешься, милая, а сделаешь. Теперь прибери со стола и помой посуду, а после приходи в нашу спальню. Я больше не намерен спать на диване, пить пиво и смотреть футбольные матчи. Хочу вернуться к своей прекрасной жене, которой, судя по всему, давно не хватало моего мужского внимания.
Отправившись в душ, он оставил меня за столом среди грязной посуды, недопитого вина и невесёлых размышлений. Я просто сидела неподвижно и думала обо всём сказанном: об ухудшении деменции, возможной операции, рыжем секретаре, – о каждом слове, которое прозвучало в этом разговоре, и о тех чувствах, которые всё это во мне всколыхнуло. На душе было грустно и тяжко, словно на дне её лежал камень, который было невозможно ни поднять, ни сдвинуть.
Я ощущала отвращение к рыжему предателю, усиливающееся от одной лишь мысли о том, что мне пришлось рассказать обо всём, связанном с ним, супругу. Рассказать человеку, которого мне было жаль по–человечески – из–за болезни, из–за того неумолимого разрушения, которое давно уже начало подтачивать его разум и не собиралось останавливаться. Я не хотела, чтобы его состояние ухудшалось; напротив, я желала мужу здоровья и сил, но моё чувство привязанности к нему давно перестало переплетаться с любовью и страстью. И именно поэтому мысль о постели с ним вызывала во мне тяжёлое, мучительное нежелание.
Я не была святой недотрогой и не притворялась монахиней, но память упрямо возвращала мне бесконечную череду любовниц супруга – женщин, которых он менял легко, словно перчатки, без разбора и брезливости. Мысль о его неразборчивом сексе с ними со всеми воздвигала стену между нами, и мне не хотелось близости с ним.
Собрав со стола всю посуду, я перемыла её, выполняя руками привычные движения, только с особым старанием, будто хотела смыть вместе с грязной водой и тяжесть этого вечера.
Затем я отправилась в душ. Тёплая вода стекала по плечам и спине, на мгновение притупляя усталость и тревогу, которые давно поселились внутри. Когда я вошла в нашу спальню, супруг уже спал. Он лежал неподвижно и тяжело дышал, а в его сне я разглядела что–то уязвимое, беззащитное, что на секунду остановило меня у двери. Тихо и осторожно, стараясь не издать ни звука, чтобы не разбудить мужа, я легла на свою сторону кровати и аккуратно обняла его.
Усталость, накопившаяся за день, оказалась сильнее всех мыслей и переживаний, и уже через несколько минут я провалилась в крепкий и глубокий сон.
Первое, что я сделала следующим утром, когда полковник ушёл на работу, – набрала номер его частного врача. Телефон в моей руке казался тяжелее обычного, словно сам разговор, к которому я готовилась, придавал ему этот вес. Волнение же было глубже и тревожнее любого прежнего, ведь речь шла о рассудке моего супруга, и меня пугало собственное бессилие перед возможностью его утраты. Пару секунд я просто дышала с закрытыми глазами, прежде чем всё–таки решилась нажать кнопку вызова. Длинные гудки тянулись по–особенному медленно, растягиваясь в мучительные паузы и щекоча мои и без того натянутые нервы. Каждый из них отделял меня от ответа, которого я одновременно ждала и боялась услышать.
– Добрый день! – раздался в трубке спокойный мужской голос.
– Это жена полковника МВД. Супруг передал Вам крайнее заключение военной медкомиссии? – спросила я невролога.
– Да, госпожа, я изучил обновлённые результаты.
– Вчера муж рассказал мне про сужение сонной артерии и… ухудшение сосудистой деменции. Я звоню, чтобы понять, насколько всё действительно серьёзно и что нас ждёт дальше.
Доктор вздохнул, как человек, привыкший говорить неутешительные вещи, но всё же подбирающий слова.
– Вы давно уже платите мне, госпожа, и мы договорились, что между нами не будет недомолвок. Так вот, если быть честным, то ситуация непростая. У Вашего мужа выраженный атеросклероз сонной артерии.
