Он не сможет просушить одежду у костра так, чтобы сохранить тепло. И к ближайшей переправе ему пути нет. Это здесь, у рухнувшего моста, земли были оставлены людьми много лет назад из-за какого-то проклятья, в которое поверили простые селяне. Выше по течению по берегам рассыпались десятки деревень, рыбарен, хуторов, мелких городков. Много месяцев подряд сторожевые отряды хватают всех бродяг, что пройдут по их земле. В каждом крошечном селении жители предупреждены о беглом преступнике, и сумма императорской награды за его шкуру такова, чтобы не оставить ни малейших сомнений. Ворон учёл все пути, которыми мог воспользоваться сбежавший пленник. Стоит оказаться слишком близко к человеческому жилью – его схватят. Вьятт знал об этом, но не мог ничего придумать. Слишком устал.
Голодный сезон собрал на охоту лютые стаи хищников, и даже короткая дрёма в лесу стала небезопасной. Не видя сна уже несколько суток, Вьятт просто шёл по берегу, и шёл, и шёл... Когда в глуши дорогу ему преградили вооружённые люди, а путь к отступлению был отрезан, Томас уже и подумать не мог, что это – конец пути. Решил, что хотя бы заберёт с собой побольше нападающих. Но те пришли не за его смертью.
– И я не скрою, что такой союзник был бы для меня весьма ценен в нынешние времена.
Томас постарался сохранить равнодушное выражение лица. О, ещё бы! Они скрывались в руинах какой-то старинной крепости, продуваемых всеми ветрами, и, насколько мог он судить, нынешний гарнизон мятежного дворянина был совсем невелик. Такому нищему воинству должен быть важен каждый боец.
И это всё, что осталось от союзников сэра Осмонда Вьятта... Ничего. Наследнику бы только попасть на родную землю. Он знает, каких людей следует повести за собой.
– Но, всегда есть «но», сэр Вьятт. Как долго вы были при дворе? Видите ли, я имею право несколько усомниться в верности возможного соратника, если однажды он уже предал своего покровителя.
Вот тут он не выдержал – со злостью стиснул подлокотники кресла.
– Единственным покровителем моей семьи был Император, и его я не предавал, а если вы желаете заявить обратное, то я сочту это посягательством на мою честь. Моя семья была уничтожена, меня привезли в столицу, как трофей. Я был «при дворе» ровно столько, сколько потребовалось для организации побега, и не задержался ни на день.
Томас видел, что Рогир Колетт не спешит ему доверять, но готов был стерпеть и это, до поры. Самому ему не справиться с великой целью. А без поддержки последнего Вьятта и сэра Колетта ждёт поражение, хоть он пока и не думает об этом. А может, наоборот, думал слишком часто.
– Я не желал оскорбить вас и ваш род. Мы были дружны с вашим отцом. Вы говорите правильные слова, молодой Вьятт, и мне хотелось бы им верить. Здесь вы в окружении людей, что способны понять ваше желание. Но позвольте нам понять и ваши поступки. Я хотел бы услышать историю о том, как вы сбежали из императорской твердыни.
– У меня было доверие Оресии, – ответил Томас. – И оружие против неё.
Рогир Колетт смерил его долгим непроницаемым взглядом. Он думал медленно и основательно, наверняка взвешивая множество вариантов.
– И неограниченный запас удачи, я полагаю?
– Нет. На неё я не полагался. Я полагался лишь на своё оружие.
Сэр Колетт поджал губы, потом сделал следующий заход:
– Всего лишь ваш меч? Смею заметить, мои люди невысоко отозвались о его качестве.
Томас улыбнулся.
– Этот меч – зазубренная железка, я раздобыл его в пути, чтобы отмахиваться от дикого зверья, и даже щитом подходящим не сумел разжиться. Но моё оружие всегда со мной, оно сделано не из металла, и его нельзя у меня отобрать. И я готов поставить его вам на службу.
Рогир Колетт снова погрузился в раздумья, потом задал главный вопрос:
– Чего вы хотите взамен? Какова плата за ваше союзничество?
– Невелика. Всего две головы – те, что я должен взять сам. Оресия и Ворон.
Предводитель крошечного воинства сухо усмехнулся.
– Не уверен, что у вас хватит сил унести подобную награду.
Это уже начинало всерьёз раздражать.
– Всегда есть выбор, – сказал Томас. – Я могу сражаться с вами плечом к плечу. Я могу уйти и собрать собственных верных людей. Думаю, самым плодотворным решением будет объединение усилий.
Всё ещё оценивая его взглядом, сэр Колетт поправил:
– Отпустить мы вас не сможем, при любом исходе вам придётся остаться в лагере. Вы видели слишком много, сэр Вьятт. Надеюсь, вы и сами это понимаете.
– Поэтому и предлагаю союз. Иначе бы я встал и ушёл всему вопреки, и вам нечем меня остановить.
Колетт нахмурился.
– Я должен понять, с чем имею дело, прежде чем заключить союз.
Томас протянул ему ладонь. Воздух над пальцами качнулся, закручиваясь крошечным, но, несомненно, свирепым вихрем.
– Я сведущ в колдовстве, – сказал Томас.
– Вы такой же, как Оресия.
– Нет. Иначе бы не стал бы искать встречи с вами. Или вы были бы уже мертвы.
– Это и есть оружие, которое навело ужас на столичную гвардию и помогло вам совершить этот немыслимый побег? – хмуро спросил Колетт.
– Не совсем. Я ведь сказал вам, у меня было два ключа – Оресия мне доверяла. Теперь я возьму чем-то иным, – сказал Томас.
И произнося эти слова, он ощутил уверенность – думал, будто говорит правду.
Лишь много позже он догадался, что Оресия не доверяла никому. Томас ошибся в тот раз. И ошибся дважды, доверившись Рогиру Колетту.
Сейчас
Ему казалось, что так и должна выглядеть смерть. У него больше не было плоти. Привычные ощущения тяжести и боли отсекло от зависшего в пустоте сознания. Этот... нет, он знал, что оскорбительное прозвище больше не касается его, что он мужчина и у него есть имя, но теперь это не имело значения, ведь всё, что осталось от этого человека, медленно покачивалось на мягких тёплых волнах, отбросив изъеденное страхами и лишениями тело.
Мужчина вздрогнул и наваждение рассеялось.
Вытянувшееся в полный рост тело лежало на чём-то ровном, твёрдом, сухом... Он открыл глаза, и возвращение к живому миру оказалось болезненно, как падение с небес в Бездну. Просыпаясь в каменном мешке или клетке, он воображал, будто ничто на свете больше не способно причинить ему страдания – он пережил всё. И в очередной раз ошибался. Над головой вместо железной решётки тянулись потемневшие балки потолка, а на них покачивался жёлтый свет свечей. Окно в комнате тоже было, но слишком узкое, как в каземате. Но в каземате узнику предоставляется большая свобода движения, чем ему теперь. Ремни не давили, но держали крепко. На иное рассчитывать и не стоило, раз уж с ним не разделались сразу. И убить себя не дали, тут же старательно подлечили, собственной силы не пожалев.
Ведьме он зачем-то нужен. Значит, она не допустит, чтобы пленник опять попытался умереть раньше, чем она возьмётся за него по-настоящему. За всё то, что он для ведьмы сделал, расплата быстрой не будет. Может, она ещё не раз будет его вот так врачевать, чтобы продержался подольше, сил ей хватит. Это ведь Оресия. Во всяком случае, то существо, что было ей какое-то время. Наивно было полагать, что этой глупой попыткой проткнуть себе горло можно сбежать от неё. И даже тут она ему польстила – решила, что у него хватит духу попробовать ещё раз. Одна лишь надежда на то, что он ей наскучит. Не много нужно, чтобы напугать его теперь, и сносить боль достойно он совсем разучился. Закончился его запас прочности много лет тому назад. Изощрённому уму он должен показаться крайне скучным развлечением.
Мужчина осторожно пошевелился. Приподнял голову, осматривая себя... и оцепенел, встретившись с внимательным взглядом тёмных глаз. Ведьма сидела совсем рядом и улыбалась. Значит, он очнулся, а она просто и смотрела на него, не выдавая своего присутствия. Следила, что станет делать, не попытается ли освободиться? По коже пробежала нервная дрожь, сдержать её он не мог.
Ведьма встала, протянула руку и убрала с его взмокшего лба прилипшие волосы.
– Доброе утро. Ты ощутил это, да? Мне кажется, стало намного лучше.
Лучше – что? Положение, в котором он теперь оказался?
В последние годы он всё хуже контролировал тело, и оно инстинктивно вздрагивало от резких звуков и чужих движений, стремилось сжаться, напрягалось в ожидании чего-то дурного даже от нежных прикосновений женских рук. Хотя, женщина ли это на самом деле? И если стоило ему ещё хоть чего-то бояться на этом свете, то это были именно те руки. Мужчина стиснул зубы.
«Это ничего, ничего, просто повторяй это вслух: я трусливый пёс, мне страшно, я очень боюсь, что снова станет больно...», – прошептал ему на ухо невидимый голос.
Ведьма заглянула ему в глаза, мягко заставила наклонить голову к свету.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, с тревогой заглядывая в глаза.
И это было страшнее всего. Представить, пусть даже на мгновение, что она и впрямь искренне о нём заботится. Потому что он достаточно слаб, чтобы в это поверить.
– Зачем я тебе? – сказал он и поразился тому, насколько окреп его голос.
Ведьма улыбнулась, мягко и даже чуть виновато.
– Мне казалось, что стоило отложить подобный разговор, если ты не слишком хорошо себя чувствуешь.
– Что ты со мной сделаешь? – сказал он.
Она улыбнулась шире. На плече лежала туго заплетённая чёрная коса, лицо было совсем молодое, нетронутое усталостью и морщинами. Она выглядела так, будто их первая встреча случилась лишь вчера. Даже когда ведьма склонилась над ним так, что их лица оказались слишком близко, нельзя было заметить ни единого изъяна. И в этом, наверное, и заключался самый главный признак её нечеловеческой природы. Молодая и красивая девушка, которая останется такой навсегда, что с ней ни сделай.
– Сделай глубокий вдох, медленно выдохни. Выглядишь так, будто сию минуту тебя удар хватит, – сказала ведьма.
Мужчина вспомнил ощущение, когда клинок вошёл в живую плоть, и тёплая кровь полилась по руке. После такого нельзя выжить, он сам закрыл веки убитой. Но потом, когда он вернулся, чтобы забрать тело и предать земле – его не было. Ведьма просто исчезла. Ему стоило хотя бы насторожиться, но он всё ещё считал, что судьба благосклонна к нему.
– Что ты со мной сделаешь? – упрямо повторил он.
Ведьма отстранилась, осмотрела его долгим задумчивым взглядом.
– Это зависит сейчас лишь от тебя самого, – ответила она наконец.
Сквозь узкое окно Гилота рассматривала площадь. Солнце поднялось над крышами домов, тень опустевшего постамента сжалась, поползла к подножию, где расположились трое бродяг. Двое спали, опустив головы и плотнее закутавшись драные куртки. А третий смотрел прямо на Гилоту. Так, во всяком случае, ей показалось сначала. Потом она поняла, что этого не может быть, как раз её он не видит в тени за занавесом и стеклом, не мытым долгие годы. Но смотрел он именно на окна её комнат.
Когда в тишине раздался тихий скрип, Гилота резко обернулась. Мужчина тут же опустил руку, ощупывающую ремень на запястье.
– Если надеешься, что я сумею рассказать тебе что-то важное, то зря, – сказал он. – Все секреты, что я мог знать, за годы потеряли любую ценность.
– Я хочу знать, что с тобой случилось.
Сжав губы, мужчина обдумывал что-то. Потом ухмыльнулся криво, хоть его выражение лица и осталось каким-то жалким:
– А ведь я знал, что ты жива. Всё это время. Сначала лишь подозревал, но потом... Тьма неистребима, так ведь?
– Как тени в солнечный день, – ответила Гилота.
Внутри неприятно кольнуло. Знал ещё тогда? Но каким образом сумел выведать и у кого? Нет, чушь это. И всё же...
– Неужто надеялся, что свидимся ещё?
Мужчина не ответил. Он ждал чего-то, и частое дыхание выдавало страх. Но взгляд запавших глаз был на удивление ясный, куда осмысленнее, чем накануне вечером. Гилота прислушалась к себе, к чужой боли, что принёс ей в спешке проведённый над умирающим обряд. Коснулась протянутой над Бездной нити и не смогла сдержать изумления. Невидимое волокно натянулось. И что там, по ту сторону?.. Нет, не ощутить пока. Лишь фантомная рана на руке под тугой повязкой отозвалась ноющей болью и засочилась уже не воображаемой, а живой сукровицей. Не стоило трогать. Магия крови действует на оба связанных объекта, и всегда – не так безопасно, как хотелось бы. Всё, что требуется, придётся узнать словами.
– Тебе не о чем тревожиться сейчас, – сказала она. – Как видишь, мы уже встретились, а мир не рухнул, и солнце по-прежнему поднимается на востоке. Всякий, кто переступил порог моего дома, находится в безопасности. Говорят обычно, что всякий судит по себе, но что-то не могу я вообразить, чтобы ты расправлялся со слабыми и загнанными. Что бы ты ни думал, я не настолько опасна.
В глазах у него что-то промелькнуло, отблеск того, что было там прежде. Обожженая щека давно зажила, но половина лица осталась какой-то неправильной, и Гилота не смогла бы точно сказать, что за странное выражение проскользнуло на этом лице и вновь исчезло.
– Вот как... Значит, это я опасен? – спросил он и отчаянно дёрнул ремни. – Не говори, что это из великой заботы обо мне.
Гилота позволила себе улыбнуться:
– Это из великой заботы о том, чтобы ты спросонья не воткнул в себя очередной попавшийся под руку острый предмет. Не для того я отдала восемь динаров, чтобы заполучить свежего покойника.
Словесный удар, метивший в гордость, снова пропал втуне.
– Лучше быть уверенной, что ты не сделаешь больше глупостей, – уже мягче добавила Гилота, склоняясь над ним. – А пока мне важно знать – что с тобой случилось? Кто это сделал?
Мужчина тяжело сглотнул, заговорил быстро, отрывисто:
– Я чувствую твоё дыхание. Ты живая. За мной пришла. Я думал, что ошибся. Думал, что это морок. Но ты настоящая. И всё равно – призрак. Тебя нельзя уничтожить? Я видел, как ты умерла. Но тело... когда я вернулся, чтобы забрать, тебя уже не было. Нигде не было. Задавал вопросы другим. Они решили, что со мной сделалось неладно. Потом понял – я лишь думал, что убил тебя. А ты не играла в эту игру. Ты ушла. Мы просто наскучили тебе. Я представлял потом, что ты вспомнишь и придёшь за мной. Когда захочешь развлечься. Был уверен. Не удивился даже, когда ты стояла и рассматривала меня. Да, я трус, я испугался. Думал, что ты со мной сделаешь. А ты…
Мужчина запнулся, сухо закашлялся. Его уже трясло, как от лихорадки. Гилота смотрела ему в побелевшее лицо, а потому заметила момент, в который маска безумия дала трещину. Она протянула руку коснуться повязки на горле, но мужчина вздрогнул, попытался отодвинуться. Он тяжело дышал сквозь стиснутые зубы и пристально глядел ей в глаза. Вздохнув, она покачала головой:
– Кажется, я догадалась, как ты уцелел, – сказала она. – Так ты и выбрался, да? Оставили в живых сначала потому, что верили в сотрудничество. Начали с левой руки, не изуродовали правую, потому что был ещё шанс приказать тебе взяться за оружие. Но им стало казаться, что рассудок тебя оставляет с течением времени. И тебе вновь поверили, решили, что теперь ты беспомощен и безопасен? Потрясающе. Раньше, помнится, ты совсем не умел притворяться. А в моём доме – уже не стоит. Ты опять делаешь большую глупость.
Конечно, он не желал её понимать. Гилота с удивлением поняла – ей совсем неприятно то, что этот человек её боится. Следовало двигаться другим путём. Она обхватила его сжатую в кулак руку и потянула, заставляя завести ладонь под столешницу.
Голодный сезон собрал на охоту лютые стаи хищников, и даже короткая дрёма в лесу стала небезопасной. Не видя сна уже несколько суток, Вьятт просто шёл по берегу, и шёл, и шёл... Когда в глуши дорогу ему преградили вооружённые люди, а путь к отступлению был отрезан, Томас уже и подумать не мог, что это – конец пути. Решил, что хотя бы заберёт с собой побольше нападающих. Но те пришли не за его смертью.
– И я не скрою, что такой союзник был бы для меня весьма ценен в нынешние времена.
Томас постарался сохранить равнодушное выражение лица. О, ещё бы! Они скрывались в руинах какой-то старинной крепости, продуваемых всеми ветрами, и, насколько мог он судить, нынешний гарнизон мятежного дворянина был совсем невелик. Такому нищему воинству должен быть важен каждый боец.
И это всё, что осталось от союзников сэра Осмонда Вьятта... Ничего. Наследнику бы только попасть на родную землю. Он знает, каких людей следует повести за собой.
– Но, всегда есть «но», сэр Вьятт. Как долго вы были при дворе? Видите ли, я имею право несколько усомниться в верности возможного соратника, если однажды он уже предал своего покровителя.
Вот тут он не выдержал – со злостью стиснул подлокотники кресла.
– Единственным покровителем моей семьи был Император, и его я не предавал, а если вы желаете заявить обратное, то я сочту это посягательством на мою честь. Моя семья была уничтожена, меня привезли в столицу, как трофей. Я был «при дворе» ровно столько, сколько потребовалось для организации побега, и не задержался ни на день.
Томас видел, что Рогир Колетт не спешит ему доверять, но готов был стерпеть и это, до поры. Самому ему не справиться с великой целью. А без поддержки последнего Вьятта и сэра Колетта ждёт поражение, хоть он пока и не думает об этом. А может, наоборот, думал слишком часто.
– Я не желал оскорбить вас и ваш род. Мы были дружны с вашим отцом. Вы говорите правильные слова, молодой Вьятт, и мне хотелось бы им верить. Здесь вы в окружении людей, что способны понять ваше желание. Но позвольте нам понять и ваши поступки. Я хотел бы услышать историю о том, как вы сбежали из императорской твердыни.
– У меня было доверие Оресии, – ответил Томас. – И оружие против неё.
Рогир Колетт смерил его долгим непроницаемым взглядом. Он думал медленно и основательно, наверняка взвешивая множество вариантов.
– И неограниченный запас удачи, я полагаю?
– Нет. На неё я не полагался. Я полагался лишь на своё оружие.
Сэр Колетт поджал губы, потом сделал следующий заход:
– Всего лишь ваш меч? Смею заметить, мои люди невысоко отозвались о его качестве.
Томас улыбнулся.
– Этот меч – зазубренная железка, я раздобыл его в пути, чтобы отмахиваться от дикого зверья, и даже щитом подходящим не сумел разжиться. Но моё оружие всегда со мной, оно сделано не из металла, и его нельзя у меня отобрать. И я готов поставить его вам на службу.
Рогир Колетт снова погрузился в раздумья, потом задал главный вопрос:
– Чего вы хотите взамен? Какова плата за ваше союзничество?
– Невелика. Всего две головы – те, что я должен взять сам. Оресия и Ворон.
Предводитель крошечного воинства сухо усмехнулся.
– Не уверен, что у вас хватит сил унести подобную награду.
Это уже начинало всерьёз раздражать.
– Всегда есть выбор, – сказал Томас. – Я могу сражаться с вами плечом к плечу. Я могу уйти и собрать собственных верных людей. Думаю, самым плодотворным решением будет объединение усилий.
Всё ещё оценивая его взглядом, сэр Колетт поправил:
– Отпустить мы вас не сможем, при любом исходе вам придётся остаться в лагере. Вы видели слишком много, сэр Вьятт. Надеюсь, вы и сами это понимаете.
– Поэтому и предлагаю союз. Иначе бы я встал и ушёл всему вопреки, и вам нечем меня остановить.
Колетт нахмурился.
– Я должен понять, с чем имею дело, прежде чем заключить союз.
Томас протянул ему ладонь. Воздух над пальцами качнулся, закручиваясь крошечным, но, несомненно, свирепым вихрем.
– Я сведущ в колдовстве, – сказал Томас.
– Вы такой же, как Оресия.
– Нет. Иначе бы не стал бы искать встречи с вами. Или вы были бы уже мертвы.
– Это и есть оружие, которое навело ужас на столичную гвардию и помогло вам совершить этот немыслимый побег? – хмуро спросил Колетт.
– Не совсем. Я ведь сказал вам, у меня было два ключа – Оресия мне доверяла. Теперь я возьму чем-то иным, – сказал Томас.
И произнося эти слова, он ощутил уверенность – думал, будто говорит правду.
Лишь много позже он догадался, что Оресия не доверяла никому. Томас ошибся в тот раз. И ошибся дважды, доверившись Рогиру Колетту.
***
Сейчас
Ему казалось, что так и должна выглядеть смерть. У него больше не было плоти. Привычные ощущения тяжести и боли отсекло от зависшего в пустоте сознания. Этот... нет, он знал, что оскорбительное прозвище больше не касается его, что он мужчина и у него есть имя, но теперь это не имело значения, ведь всё, что осталось от этого человека, медленно покачивалось на мягких тёплых волнах, отбросив изъеденное страхами и лишениями тело.
Мужчина вздрогнул и наваждение рассеялось.
Вытянувшееся в полный рост тело лежало на чём-то ровном, твёрдом, сухом... Он открыл глаза, и возвращение к живому миру оказалось болезненно, как падение с небес в Бездну. Просыпаясь в каменном мешке или клетке, он воображал, будто ничто на свете больше не способно причинить ему страдания – он пережил всё. И в очередной раз ошибался. Над головой вместо железной решётки тянулись потемневшие балки потолка, а на них покачивался жёлтый свет свечей. Окно в комнате тоже было, но слишком узкое, как в каземате. Но в каземате узнику предоставляется большая свобода движения, чем ему теперь. Ремни не давили, но держали крепко. На иное рассчитывать и не стоило, раз уж с ним не разделались сразу. И убить себя не дали, тут же старательно подлечили, собственной силы не пожалев.
Ведьме он зачем-то нужен. Значит, она не допустит, чтобы пленник опять попытался умереть раньше, чем она возьмётся за него по-настоящему. За всё то, что он для ведьмы сделал, расплата быстрой не будет. Может, она ещё не раз будет его вот так врачевать, чтобы продержался подольше, сил ей хватит. Это ведь Оресия. Во всяком случае, то существо, что было ей какое-то время. Наивно было полагать, что этой глупой попыткой проткнуть себе горло можно сбежать от неё. И даже тут она ему польстила – решила, что у него хватит духу попробовать ещё раз. Одна лишь надежда на то, что он ей наскучит. Не много нужно, чтобы напугать его теперь, и сносить боль достойно он совсем разучился. Закончился его запас прочности много лет тому назад. Изощрённому уму он должен показаться крайне скучным развлечением.
Мужчина осторожно пошевелился. Приподнял голову, осматривая себя... и оцепенел, встретившись с внимательным взглядом тёмных глаз. Ведьма сидела совсем рядом и улыбалась. Значит, он очнулся, а она просто и смотрела на него, не выдавая своего присутствия. Следила, что станет делать, не попытается ли освободиться? По коже пробежала нервная дрожь, сдержать её он не мог.
Ведьма встала, протянула руку и убрала с его взмокшего лба прилипшие волосы.
– Доброе утро. Ты ощутил это, да? Мне кажется, стало намного лучше.
Лучше – что? Положение, в котором он теперь оказался?
В последние годы он всё хуже контролировал тело, и оно инстинктивно вздрагивало от резких звуков и чужих движений, стремилось сжаться, напрягалось в ожидании чего-то дурного даже от нежных прикосновений женских рук. Хотя, женщина ли это на самом деле? И если стоило ему ещё хоть чего-то бояться на этом свете, то это были именно те руки. Мужчина стиснул зубы.
«Это ничего, ничего, просто повторяй это вслух: я трусливый пёс, мне страшно, я очень боюсь, что снова станет больно...», – прошептал ему на ухо невидимый голос.
Ведьма заглянула ему в глаза, мягко заставила наклонить голову к свету.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, с тревогой заглядывая в глаза.
И это было страшнее всего. Представить, пусть даже на мгновение, что она и впрямь искренне о нём заботится. Потому что он достаточно слаб, чтобы в это поверить.
– Зачем я тебе? – сказал он и поразился тому, насколько окреп его голос.
Ведьма улыбнулась, мягко и даже чуть виновато.
– Мне казалось, что стоило отложить подобный разговор, если ты не слишком хорошо себя чувствуешь.
– Что ты со мной сделаешь? – сказал он.
Она улыбнулась шире. На плече лежала туго заплетённая чёрная коса, лицо было совсем молодое, нетронутое усталостью и морщинами. Она выглядела так, будто их первая встреча случилась лишь вчера. Даже когда ведьма склонилась над ним так, что их лица оказались слишком близко, нельзя было заметить ни единого изъяна. И в этом, наверное, и заключался самый главный признак её нечеловеческой природы. Молодая и красивая девушка, которая останется такой навсегда, что с ней ни сделай.
– Сделай глубокий вдох, медленно выдохни. Выглядишь так, будто сию минуту тебя удар хватит, – сказала ведьма.
Мужчина вспомнил ощущение, когда клинок вошёл в живую плоть, и тёплая кровь полилась по руке. После такого нельзя выжить, он сам закрыл веки убитой. Но потом, когда он вернулся, чтобы забрать тело и предать земле – его не было. Ведьма просто исчезла. Ему стоило хотя бы насторожиться, но он всё ещё считал, что судьба благосклонна к нему.
– Что ты со мной сделаешь? – упрямо повторил он.
Ведьма отстранилась, осмотрела его долгим задумчивым взглядом.
– Это зависит сейчас лишь от тебя самого, – ответила она наконец.
Глава 6
Сквозь узкое окно Гилота рассматривала площадь. Солнце поднялось над крышами домов, тень опустевшего постамента сжалась, поползла к подножию, где расположились трое бродяг. Двое спали, опустив головы и плотнее закутавшись драные куртки. А третий смотрел прямо на Гилоту. Так, во всяком случае, ей показалось сначала. Потом она поняла, что этого не может быть, как раз её он не видит в тени за занавесом и стеклом, не мытым долгие годы. Но смотрел он именно на окна её комнат.
Когда в тишине раздался тихий скрип, Гилота резко обернулась. Мужчина тут же опустил руку, ощупывающую ремень на запястье.
– Если надеешься, что я сумею рассказать тебе что-то важное, то зря, – сказал он. – Все секреты, что я мог знать, за годы потеряли любую ценность.
– Я хочу знать, что с тобой случилось.
Сжав губы, мужчина обдумывал что-то. Потом ухмыльнулся криво, хоть его выражение лица и осталось каким-то жалким:
– А ведь я знал, что ты жива. Всё это время. Сначала лишь подозревал, но потом... Тьма неистребима, так ведь?
– Как тени в солнечный день, – ответила Гилота.
Внутри неприятно кольнуло. Знал ещё тогда? Но каким образом сумел выведать и у кого? Нет, чушь это. И всё же...
– Неужто надеялся, что свидимся ещё?
Мужчина не ответил. Он ждал чего-то, и частое дыхание выдавало страх. Но взгляд запавших глаз был на удивление ясный, куда осмысленнее, чем накануне вечером. Гилота прислушалась к себе, к чужой боли, что принёс ей в спешке проведённый над умирающим обряд. Коснулась протянутой над Бездной нити и не смогла сдержать изумления. Невидимое волокно натянулось. И что там, по ту сторону?.. Нет, не ощутить пока. Лишь фантомная рана на руке под тугой повязкой отозвалась ноющей болью и засочилась уже не воображаемой, а живой сукровицей. Не стоило трогать. Магия крови действует на оба связанных объекта, и всегда – не так безопасно, как хотелось бы. Всё, что требуется, придётся узнать словами.
– Тебе не о чем тревожиться сейчас, – сказала она. – Как видишь, мы уже встретились, а мир не рухнул, и солнце по-прежнему поднимается на востоке. Всякий, кто переступил порог моего дома, находится в безопасности. Говорят обычно, что всякий судит по себе, но что-то не могу я вообразить, чтобы ты расправлялся со слабыми и загнанными. Что бы ты ни думал, я не настолько опасна.
В глазах у него что-то промелькнуло, отблеск того, что было там прежде. Обожженая щека давно зажила, но половина лица осталась какой-то неправильной, и Гилота не смогла бы точно сказать, что за странное выражение проскользнуло на этом лице и вновь исчезло.
– Вот как... Значит, это я опасен? – спросил он и отчаянно дёрнул ремни. – Не говори, что это из великой заботы обо мне.
Гилота позволила себе улыбнуться:
– Это из великой заботы о том, чтобы ты спросонья не воткнул в себя очередной попавшийся под руку острый предмет. Не для того я отдала восемь динаров, чтобы заполучить свежего покойника.
Словесный удар, метивший в гордость, снова пропал втуне.
– Лучше быть уверенной, что ты не сделаешь больше глупостей, – уже мягче добавила Гилота, склоняясь над ним. – А пока мне важно знать – что с тобой случилось? Кто это сделал?
Мужчина тяжело сглотнул, заговорил быстро, отрывисто:
– Я чувствую твоё дыхание. Ты живая. За мной пришла. Я думал, что ошибся. Думал, что это морок. Но ты настоящая. И всё равно – призрак. Тебя нельзя уничтожить? Я видел, как ты умерла. Но тело... когда я вернулся, чтобы забрать, тебя уже не было. Нигде не было. Задавал вопросы другим. Они решили, что со мной сделалось неладно. Потом понял – я лишь думал, что убил тебя. А ты не играла в эту игру. Ты ушла. Мы просто наскучили тебе. Я представлял потом, что ты вспомнишь и придёшь за мной. Когда захочешь развлечься. Был уверен. Не удивился даже, когда ты стояла и рассматривала меня. Да, я трус, я испугался. Думал, что ты со мной сделаешь. А ты…
Мужчина запнулся, сухо закашлялся. Его уже трясло, как от лихорадки. Гилота смотрела ему в побелевшее лицо, а потому заметила момент, в который маска безумия дала трещину. Она протянула руку коснуться повязки на горле, но мужчина вздрогнул, попытался отодвинуться. Он тяжело дышал сквозь стиснутые зубы и пристально глядел ей в глаза. Вздохнув, она покачала головой:
– Кажется, я догадалась, как ты уцелел, – сказала она. – Так ты и выбрался, да? Оставили в живых сначала потому, что верили в сотрудничество. Начали с левой руки, не изуродовали правую, потому что был ещё шанс приказать тебе взяться за оружие. Но им стало казаться, что рассудок тебя оставляет с течением времени. И тебе вновь поверили, решили, что теперь ты беспомощен и безопасен? Потрясающе. Раньше, помнится, ты совсем не умел притворяться. А в моём доме – уже не стоит. Ты опять делаешь большую глупость.
Конечно, он не желал её понимать. Гилота с удивлением поняла – ей совсем неприятно то, что этот человек её боится. Следовало двигаться другим путём. Она обхватила его сжатую в кулак руку и потянула, заставляя завести ладонь под столешницу.
