Орвин помнил эту историю из отцовских книг. И там она подавалась иначе.
Он никогда не признался бы в этом сейчас инквизитору... Но впервые история, которую он знал давно, обрела смысл. Скупые слова ожили, налились живыми чувствами.
Он поспешил одeрнуть себя.
Коротко тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение. Перед глазами вновь поплыло от усталости и дурноты.
Напомнил себе, что перед ним церковник – тот, кому так же, как и его кумиру, положено завораживать и воодушевлять речами всяких наивных простаков, чтобы они слепо шли следом и служили его вере. Нельзя принимать все эти слова слишком близко к сердцу. Разум твердил, что доверять слугам Пламени нельзя.
Орвин знал, что слаб. Понимал, что слабостью этой сейчас легко воспользоваться. Инквизитор читал его мысли, понимал, на чeм можно сыграть, что обратить в свою пользу. Просчитал, как зацепить. И ведь у него почти получилось...
Мужчина резко отвернулся от окна.
– К сожалению, время нашей беседы истекает, – сказал он. – Мне нужно идти.
И прежде, чем Орвин успел бы обрадоваться этому, добавил неожиданно:
– Это ведь была она, та девка, верно?
Орвин опешил.
– О чём ты, Бертар?..
Язык вдруг сделался непослушным, едва ворочался. Но мужчина услышал и разборал слова.
– О твоей подруге-ведьме. И о том, что меж вами случилось минувшей ночью. Как выглядел сон? Что она тебе сказала? Что сделала?
Вопросы звучали слишком настойчиво, с тем особым напором, что он знал по пережитым допросам. И этот тон пробудил уже знакомое чувство сопротивления.
– Не понимаю, о чём речь, – сказал Орвин.
Нет, он понимал.
Сон был слишком реальным.
Он хоть и ненадолго, хоть и с ужасным концом, но вернулся в те дни настоящей жизни... Казалось, что рассказать этому человеку хоть что-то – лишить себя последнего, что он мог бы назвать своим, личным. Пустить врага в голову, позволить тому препарировать разум, залезть грязными окровавленными руками в душу.
Он и так едва не поддался. Клюнул на рассказ о героическом самопожертвовании.
С его телом они могут творить что угодно, но глубже... туда им хода не будет. Он не позволит. Никогда.
– Понимаешь, я знаю, – сказал инквизитор мягко. – Ведьма зацепила тебя чем-то, а теперь потянула к себе. Пока слабо, но с каждой ночью связь будет крепнуть. Она мертва и голодна, а ты – жив и выглядишь лакомым кусочком, так что это неизбежно. Вопрос лишь в том, чем она тебя держит. Как выглядит привязь. Во сне должна быть подсказка. Её нужно только рассмотреть. Может, ты заметил, но не понял этого, а если возьмёшься пересказывать подробности, она всплывёт. Так бывает. Нужно просто рассказать. Не мне, так себе попытайся.
Мужчина шагнул ближе. Орвин вжался в стену, подобрал ноги.
– Мне нечего рассказать. Не знаю, о чём ты говоришь.
– О твоей жизни, Орвин. И о том, будет она длинной или короткой. Дважды я делился теми частицами, что хранятся в орбе. Но что-то забирает больше, чем есть у тебя, и чем я мог бы дать. Это словно бросать пшеничные зeрнышки в голодную Бездну, пока она оценивает представший перед ней кусок тeплого мяса и готова уже распахнуться шире, чтобы принять его. Живое мясо для неe единственная пища, и зeрна лишь распаляют аппетит. Тварь очень голодна, и добром это всё не кончится. Понимаешь меня?
Наверное, он ждал ответа.
Орвин упрямо сжал губы, весь напрягся, не зная, чего ожидать от святоши. Вдруг пришло в голову: тот разговор, что он слышал над собой, едва очнувшись, был подстроен. Мужчина и мальчишка говорили так, словно Орвин умирал, и его лишь чудом удалось вытащить. Но он не чувствовал ничего подобного!
– Ты совершаешь большую глупость.
Если бы человек в чёрном начал его бить, он удивился бы куда меньше, чем тому, что услышал:
– Повторяй за мной: Тот, кто слышит без слов и видит без света, взываю к Тебе из тьмы непроглядной ночи...
Орвин молчал, растерянно глядя на него.
– Повтори мои слова, – приказал инквизитор. – Тот, кто слышит без слов и видит без света.
Он послушался, хоть и ничего не понял.
Инквизитор кивнул.
– Взываю к Тебе из тьмы непроглядной ночи. Услышь меня, узри мои страхи, гони их прочь, как восход солнца гонит мрак.
Когда Орвин запинался, мужчина подсказывал слова. И говорил дальше.
...Взамен даруй мне покой. Не дай чужой злой воле править моими снами, развей подлые умыслы, пусть твари Бездны скользят мимо, будто тени на стене, бесплотные и беспомощные. Развей погибельные наваждения, верни мне ясность взора. Напомни во тьме, что свет Твой – рядом. Что согревает он и там, где вечный холод. Что Пламя не погаснет, а рассвет – неизбежен. Я верю в защиту Твою, я верю в то, что настанет новый день. Милость мне – очищающее Пламя.
Орвин уже догадался, что это слова молитвы. Он произнeс их вслед за инквизитором, но тот не остановился и заставил повторить. Ещe раз. И ещe. Пять раз, семь раз, десять.
– Теперь повтори сам.
Конечно, Орвин не смог.
Намеренно не придавал значения тому, что произносит, внутренне отстранялся. Он не был фаррадийцем ни по роду, ни по духу. И не собирался, искренне молиться тому, чем его дважды жестоко пытали, что уже причинило немыслимую боль. И ведь Оно до сих пор угрожало ему... Прежде учение Пламенеющего не казалось Орвину чем-то большим, чем любая другая история, прочитанная зимними вечерами перед камином в отцовской библиотеке. Позже он боялся расправы, что учинят над ним фанатики. Теперь, когда на себе ощутил воздействие колдовства, навязывающего чувства, Пламя вселило новый страх – лишиться не жизни, но свободы воли, а с ней и разума.
Инквизитор поджал изуродованные губы.
– Так не годится.
– Прости, Бертар, – сказал Орвин осторожно. – Мне просто не по силам сейчас запомнить всe это. К тому же, я ведь полукровка, в моих жилах кровь колдуна, совершенно бесполезная, но что если для меня эта молитва... не подходит?
– Хочешь знать, не причинит ли она вреда? – подметил инквизитор. – Ты уже произнeс еe пару десятков раз. И тебе сейчас вполне по силам понять еe слова. Разве там есть что-то кроме просьбы о заступничестве перед чужими недобрыми помыслами? Молитва не повредит ни тебе, ни кому бы то ни было, если он или она не желают тебе зла.
Орвин понял, о ком инквизитор ведeт речь, и упрямо нахмурился.
– Да-да... Тебе нужна помощь, Орвин. Не только в этом мире. Нужна защита, которой ты мог бы воспользоваться, когда девка вернeтся в ночи. Даже если не захочешь, если предпочтeшь отдать ей жизнь – у тебя должен быть шанс этого избежать. Я не уйду, пока ты не запомнишь слова. Так что, коль желаешь избавиться от меня быстрее, прояви больше старания. Повторяй снова: Тот, кто слышит без слов и видит без света...
Мужчина явно обманул, когда говорил, будто ему нужно скоро уйти. По ощущениям Орвина этот визит длился и длился. Несколько раз в дверь робко стучались послушники, инквизитор отсылал их прочь, заявляя, что всe ещe очень занят. И вновь заставлял учить молитву. От Орвина не укрылось, что тот не оборачивается к посыльным, не показывает им лицо, а мальчишки держатся весьма опасливо, совсем не как Вилей. Сложно было понять, боятся они инквизитора или его пленника.
Наконец, Орвин смог повторить слова без запинки. Мужчина выглядел довольным.
– Теперь я сделал всe, что мог. Предполагалось, что сегодня ты сможешь спуститься в трапезную сам, но, думаю, с этим надо повременить, пока не окрепнешь. Придeтся вернуть Вилея, чтобы принeс еду и помог тебе если потребуется.
Орвин вдруг понял, что хотел бы спросить у него. Думал ведь сначала уточнить, когда же будет то самое оглашение оправдательного приговора, что сделает его формально свободным... Но понял, что этот ответ окажется бессмысленным. Инквизитор мог пообещать ему что угодно. Иной вопрос был интересен не ответом. Хотя бы тем, что он сможет теперь посмотреть в лицо мужчине, когда тот будет отвечать.
– Зачем это всё? – сказал Орвин.
– Как минимум, затем, что морить тебя голодом мы не собираемся.
Он будто издевался.
– Нет же... – с досадой пробормотал Орвин. – Зачем вам... – он хотел сказать нечто вроде "зачем вам изображать заботу", но это было бы совсем глупо. Пришлось мучительно искать безопасные слова: – Зачем вы помогаете мне? И чего ждёте... – "в качестве оплаты", – в ответ?..
– А ты хотел бы нам чем-то ответить? – поинтересовался тот. И, не дождавшись, продолжил: – Твой вопрос задан неверно, Орвин. Но ты вырос далеко отсюда, твоё представление о здешнем быте сложено из сплетен и пересудов, что охотно пересказывают друг другу подданные королевы-ведьмы, потому это можно понять. Пусть культ Алой Матери не признал тебя за своего, но сам ты явно принял для себя кое-что из мировоззрения этого круга. Дети Алой Матери прежде всего ценят свою выгоду, они считают её движущей силой жизни. Вот потому ты хочешь знать, какую выгоду я, да и все мы желаем получить от спасения твоей жизни. Но наша правда, Орвин, иного толка. Нас направляет высшая сила. И Пламя, что наполняет теплом наши тела, действует в этом мире через нас. У Пламенного Бога нет иных рук, кроме наших. Он желает справедливости, и мы несём её Его волею. Мы – инструменты в руках великого мастера, что творит историю. И какова она, нам не понять. Если и впрямь желаешь узнать, чем полезна твоя жизнь, то за ответом можно обратиться лишь к Нему. Когда ты произнесeшь правильный вопрос, то наверняка узнаешь, каков здесь может быть ответ.
Не дожидаясь, скажут ли ему ещe что-то, инквизитор отвернулся, вновь накидывая на голову капюшон.
– Да пребудет с тобой во мраке свет Пламени, – бросил он напоследок и вышел вон.
Орвин вспомнил, что хотел попросить его ещe об одном – показать руки. Что там за заразная скверна, о которой говорил мальчишка, как она могла выглядеть? Но было уже поздно.
Он никогда не признался бы в этом сейчас инквизитору... Но впервые история, которую он знал давно, обрела смысл. Скупые слова ожили, налились живыми чувствами.
Он поспешил одeрнуть себя.
Коротко тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение. Перед глазами вновь поплыло от усталости и дурноты.
Напомнил себе, что перед ним церковник – тот, кому так же, как и его кумиру, положено завораживать и воодушевлять речами всяких наивных простаков, чтобы они слепо шли следом и служили его вере. Нельзя принимать все эти слова слишком близко к сердцу. Разум твердил, что доверять слугам Пламени нельзя.
Орвин знал, что слаб. Понимал, что слабостью этой сейчас легко воспользоваться. Инквизитор читал его мысли, понимал, на чeм можно сыграть, что обратить в свою пользу. Просчитал, как зацепить. И ведь у него почти получилось...
Мужчина резко отвернулся от окна.
– К сожалению, время нашей беседы истекает, – сказал он. – Мне нужно идти.
И прежде, чем Орвин успел бы обрадоваться этому, добавил неожиданно:
– Это ведь была она, та девка, верно?
Орвин опешил.
– О чём ты, Бертар?..
Язык вдруг сделался непослушным, едва ворочался. Но мужчина услышал и разборал слова.
– О твоей подруге-ведьме. И о том, что меж вами случилось минувшей ночью. Как выглядел сон? Что она тебе сказала? Что сделала?
Вопросы звучали слишком настойчиво, с тем особым напором, что он знал по пережитым допросам. И этот тон пробудил уже знакомое чувство сопротивления.
– Не понимаю, о чём речь, – сказал Орвин.
Нет, он понимал.
Сон был слишком реальным.
Он хоть и ненадолго, хоть и с ужасным концом, но вернулся в те дни настоящей жизни... Казалось, что рассказать этому человеку хоть что-то – лишить себя последнего, что он мог бы назвать своим, личным. Пустить врага в голову, позволить тому препарировать разум, залезть грязными окровавленными руками в душу.
Он и так едва не поддался. Клюнул на рассказ о героическом самопожертвовании.
С его телом они могут творить что угодно, но глубже... туда им хода не будет. Он не позволит. Никогда.
– Понимаешь, я знаю, – сказал инквизитор мягко. – Ведьма зацепила тебя чем-то, а теперь потянула к себе. Пока слабо, но с каждой ночью связь будет крепнуть. Она мертва и голодна, а ты – жив и выглядишь лакомым кусочком, так что это неизбежно. Вопрос лишь в том, чем она тебя держит. Как выглядит привязь. Во сне должна быть подсказка. Её нужно только рассмотреть. Может, ты заметил, но не понял этого, а если возьмёшься пересказывать подробности, она всплывёт. Так бывает. Нужно просто рассказать. Не мне, так себе попытайся.
Мужчина шагнул ближе. Орвин вжался в стену, подобрал ноги.
– Мне нечего рассказать. Не знаю, о чём ты говоришь.
– О твоей жизни, Орвин. И о том, будет она длинной или короткой. Дважды я делился теми частицами, что хранятся в орбе. Но что-то забирает больше, чем есть у тебя, и чем я мог бы дать. Это словно бросать пшеничные зeрнышки в голодную Бездну, пока она оценивает представший перед ней кусок тeплого мяса и готова уже распахнуться шире, чтобы принять его. Живое мясо для неe единственная пища, и зeрна лишь распаляют аппетит. Тварь очень голодна, и добром это всё не кончится. Понимаешь меня?
Наверное, он ждал ответа.
Орвин упрямо сжал губы, весь напрягся, не зная, чего ожидать от святоши. Вдруг пришло в голову: тот разговор, что он слышал над собой, едва очнувшись, был подстроен. Мужчина и мальчишка говорили так, словно Орвин умирал, и его лишь чудом удалось вытащить. Но он не чувствовал ничего подобного!
– Ты совершаешь большую глупость.
Если бы человек в чёрном начал его бить, он удивился бы куда меньше, чем тому, что услышал:
– Повторяй за мной: Тот, кто слышит без слов и видит без света, взываю к Тебе из тьмы непроглядной ночи...
Орвин молчал, растерянно глядя на него.
– Повтори мои слова, – приказал инквизитор. – Тот, кто слышит без слов и видит без света.
Он послушался, хоть и ничего не понял.
Инквизитор кивнул.
– Взываю к Тебе из тьмы непроглядной ночи. Услышь меня, узри мои страхи, гони их прочь, как восход солнца гонит мрак.
Когда Орвин запинался, мужчина подсказывал слова. И говорил дальше.
...Взамен даруй мне покой. Не дай чужой злой воле править моими снами, развей подлые умыслы, пусть твари Бездны скользят мимо, будто тени на стене, бесплотные и беспомощные. Развей погибельные наваждения, верни мне ясность взора. Напомни во тьме, что свет Твой – рядом. Что согревает он и там, где вечный холод. Что Пламя не погаснет, а рассвет – неизбежен. Я верю в защиту Твою, я верю в то, что настанет новый день. Милость мне – очищающее Пламя.
Орвин уже догадался, что это слова молитвы. Он произнeс их вслед за инквизитором, но тот не остановился и заставил повторить. Ещe раз. И ещe. Пять раз, семь раз, десять.
– Теперь повтори сам.
Конечно, Орвин не смог.
Намеренно не придавал значения тому, что произносит, внутренне отстранялся. Он не был фаррадийцем ни по роду, ни по духу. И не собирался, искренне молиться тому, чем его дважды жестоко пытали, что уже причинило немыслимую боль. И ведь Оно до сих пор угрожало ему... Прежде учение Пламенеющего не казалось Орвину чем-то большим, чем любая другая история, прочитанная зимними вечерами перед камином в отцовской библиотеке. Позже он боялся расправы, что учинят над ним фанатики. Теперь, когда на себе ощутил воздействие колдовства, навязывающего чувства, Пламя вселило новый страх – лишиться не жизни, но свободы воли, а с ней и разума.
Инквизитор поджал изуродованные губы.
– Так не годится.
– Прости, Бертар, – сказал Орвин осторожно. – Мне просто не по силам сейчас запомнить всe это. К тому же, я ведь полукровка, в моих жилах кровь колдуна, совершенно бесполезная, но что если для меня эта молитва... не подходит?
– Хочешь знать, не причинит ли она вреда? – подметил инквизитор. – Ты уже произнeс еe пару десятков раз. И тебе сейчас вполне по силам понять еe слова. Разве там есть что-то кроме просьбы о заступничестве перед чужими недобрыми помыслами? Молитва не повредит ни тебе, ни кому бы то ни было, если он или она не желают тебе зла.
Орвин понял, о ком инквизитор ведeт речь, и упрямо нахмурился.
– Да-да... Тебе нужна помощь, Орвин. Не только в этом мире. Нужна защита, которой ты мог бы воспользоваться, когда девка вернeтся в ночи. Даже если не захочешь, если предпочтeшь отдать ей жизнь – у тебя должен быть шанс этого избежать. Я не уйду, пока ты не запомнишь слова. Так что, коль желаешь избавиться от меня быстрее, прояви больше старания. Повторяй снова: Тот, кто слышит без слов и видит без света...
Мужчина явно обманул, когда говорил, будто ему нужно скоро уйти. По ощущениям Орвина этот визит длился и длился. Несколько раз в дверь робко стучались послушники, инквизитор отсылал их прочь, заявляя, что всe ещe очень занят. И вновь заставлял учить молитву. От Орвина не укрылось, что тот не оборачивается к посыльным, не показывает им лицо, а мальчишки держатся весьма опасливо, совсем не как Вилей. Сложно было понять, боятся они инквизитора или его пленника.
Наконец, Орвин смог повторить слова без запинки. Мужчина выглядел довольным.
– Теперь я сделал всe, что мог. Предполагалось, что сегодня ты сможешь спуститься в трапезную сам, но, думаю, с этим надо повременить, пока не окрепнешь. Придeтся вернуть Вилея, чтобы принeс еду и помог тебе если потребуется.
Орвин вдруг понял, что хотел бы спросить у него. Думал ведь сначала уточнить, когда же будет то самое оглашение оправдательного приговора, что сделает его формально свободным... Но понял, что этот ответ окажется бессмысленным. Инквизитор мог пообещать ему что угодно. Иной вопрос был интересен не ответом. Хотя бы тем, что он сможет теперь посмотреть в лицо мужчине, когда тот будет отвечать.
– Зачем это всё? – сказал Орвин.
– Как минимум, затем, что морить тебя голодом мы не собираемся.
Он будто издевался.
– Нет же... – с досадой пробормотал Орвин. – Зачем вам... – он хотел сказать нечто вроде "зачем вам изображать заботу", но это было бы совсем глупо. Пришлось мучительно искать безопасные слова: – Зачем вы помогаете мне? И чего ждёте... – "в качестве оплаты", – в ответ?..
– А ты хотел бы нам чем-то ответить? – поинтересовался тот. И, не дождавшись, продолжил: – Твой вопрос задан неверно, Орвин. Но ты вырос далеко отсюда, твоё представление о здешнем быте сложено из сплетен и пересудов, что охотно пересказывают друг другу подданные королевы-ведьмы, потому это можно понять. Пусть культ Алой Матери не признал тебя за своего, но сам ты явно принял для себя кое-что из мировоззрения этого круга. Дети Алой Матери прежде всего ценят свою выгоду, они считают её движущей силой жизни. Вот потому ты хочешь знать, какую выгоду я, да и все мы желаем получить от спасения твоей жизни. Но наша правда, Орвин, иного толка. Нас направляет высшая сила. И Пламя, что наполняет теплом наши тела, действует в этом мире через нас. У Пламенного Бога нет иных рук, кроме наших. Он желает справедливости, и мы несём её Его волею. Мы – инструменты в руках великого мастера, что творит историю. И какова она, нам не понять. Если и впрямь желаешь узнать, чем полезна твоя жизнь, то за ответом можно обратиться лишь к Нему. Когда ты произнесeшь правильный вопрос, то наверняка узнаешь, каков здесь может быть ответ.
Не дожидаясь, скажут ли ему ещe что-то, инквизитор отвернулся, вновь накидывая на голову капюшон.
– Да пребудет с тобой во мраке свет Пламени, – бросил он напоследок и вышел вон.
Орвин вспомнил, что хотел попросить его ещe об одном – показать руки. Что там за заразная скверна, о которой говорил мальчишка, как она могла выглядеть? Но было уже поздно.
