И в его взгляде столько холода, столько ледяного презрения и безразличия, что я отпускаю его, будто обжёгшись о раскалённое железо. Отступаю на шаг, потом ещё на один.
— Правда? — переспрашивает он очень тихо, почти шёпотом. Но в этом шёпоте звучит что-то страшное, что-то угрожающее. — Ты действительно хочешь услышать правду, Жанна? Ты готова к ней?
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавлено, дыхание застряло где-то в груди.
Он делает шаг ближе, и я вижу, как меняется его лицо. Маска спадает. На секунду — всего на одну короткую секунду — я вижу в его глазах такую боль, такую глубокую, выжигающую изнутри боль, что у меня перехватывает дыхание.
— Правда в том, — он делает паузу, и каждое слово словно даётся ему с трудом, словно он выдирает их из собственной груди, — что я вспомнил. Вспомнил всё до мельчайших деталей. Каждый момент. Каждое слово. И простить это — простить тебя — я не могу. Никогда не смогу.
— Вспомнил? — я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть. Ноги подкашиваются. — Что ты вспомнил? О чём ты говоришь, ради всего святого?
Но он уже отворачивается и уходит. Шаги глухо отдаются в коридоре — размеренные, твёрдые, уверенные. Каждый шаг — как удар тяжеленного молота по гвоздю, вбиваемому в крышку гроба нашего брака.
Я слышу, как открывается дверь гостевой спальни. Как щёлкает замок. Металлический, окончательный звук.
Я стою посреди кухни, среди белых салфеток и осколков посуды, среди осколков разбитой жизни, и ничего не понимаю. Совсем ничего.
Что он вспомнил? О чём он говорит? Какое прошлое? Какую правду?
Мозг отказывается соображать. Мысли мечутся хаотично, натыкаются друг на друга, разбиваются на куски, как эти чашки и тарелки. Я пытаюсь вспомнить — что-нибудь, хоть что-нибудь, что могло бы объяснить его слова. Но память молчит. Пустота. Абсолютная, зияющая пустота.
Медленно, словно в трансе, я опускаюсь на пол, прямо на осколки, не обращая внимания на острые края, впивающиеся в ладони. Холодная плитка обжигает ягодицы сквозь тонкие брюки. Обхватываю колени руками, утыкаюсь в них лицом и качаюсь взад и вперёд.
И плачу. Тихо, без звука, безнадёжно плачу, пока за окном не начинает светать. Плачу так, как не плакала много лет. Не от обиды, не от злости, а от страха. Настоящего, животного страха потерять всё.
Слёзы текут, не останавливаясь, размазывая тушь, капая на колени, на пол. Я качаюсь взад-вперёд, как маленький ребёнок, пытающийся успокоиться, но это не помогает. Ничего не помогает. Внутри пустота, чёрная, холодная, бездонная.
«Что он вспомнил?» — эта мысль долбит в висках, не давая мне дышать. Что я могла сделать такого, что он решил разрушить всё? Десять лет. Десять чёртовых лет мы были вместе. Я родила ему детей. Я строила с ним этот дом. Я отдала ему лучшие годы своей жизни, и вот что я получаю взамен?
Холодное «я хочу развод» посреди ночи.
Я поднимаю голову, смотрю на кухню сквозь пелену слёз. Всё такое знакомое, родное. Мы выбирали эту мебель вместе. Я помню, как мы спорили из-за цвета столешницы — я хотела светлую, он настаивал на тёмной. Я уступила. Всегда уступала. Может, в этом и была ошибка?
Осколки чашки блестят на полу, как осколки моей жизни. Я тянусь к одному, беру в руки. Острый край впивается в палец, выступает капелька крови. Я смотрю на неё отстранённо, будто это происходит не со мной.
«Вспомнил всё», — его голос повторяет эту фразу в моей голове. — «И простить не могу».
Что? Что я сделала? Мозг судорожно прокручивает годы нашего брака, ищет ответ. Может, я кого-то обидела? Сказала что-то не то? Но когда? Когда это было?
Ничего не приходит в голову. Только обычные семейные мелочи — ссоры из-за денег, из-за того, кто больше устал, кто должен сидеть с детьми. Нормальные вещи. Через это проходят все пары. Это не повод для развода. Это не повод смотреть на жену так, будто она — враг.
Я вытираю кровь о брюки, оставляя красный след. Мне всё равно. Всё равно на кровь, на осколки, на эту чёртову кухню. Хочется разнести всё в щепки, разбить, сломать, уничтожить. И я сижу, обхватив колени, и плачу. Потому что внутри нет сил даже на разрушение.
Часы на стене тикают. Тик-так. Тик-так. Монотонно, равнодушно. Время идёт, а моя жизнь рассыпается в прах. Я смотрю на стрелки — без четверти двенадцать. Сорок пять минут назад я была счастливой женщиной. Уставшей, замотанной, но счастливой. У меня был муж, семья, планы на будущее.
А сейчас?
Сейчас у меня нет ничего. Только осколки и страх.
Вдруг до меня доходит — дети. Господи, дети! Что я скажу Ярославу? Как объясню Дарьяне, что папа больше не будет жить с нами? Они же не поймут. Особенно Славка — он уже большой, умный, всё замечает. Он будет спрашивать, почему, почему, почему, и я не знаю, что ему ответить.
Потому что твой отец — мерзавец?
Потому что он решил, что мы ему больше не нужны?
Потому что он «вспомнил» что-то, о чём я даже не догадываюсь?
Новая волна слёз накрывает меня, и я зарываюсь лицом в колени, кусая губы, чтобы не закричать. Не могу. Не могу разбудить детей. Они не должны видеть меня такой — сломленной, истерящей, жалкой.
Я мысленно раскалываюсь на двое. Одна половина — растерянная, дрожащая, потерянная в хаосе, не способная осознать, что вообще творится. Другая — холодная, расчётливая, та, что должна схватить всё за горло и вытащить на свет.
— Соберись, — шепчу я себе сквозь слёзы. — Соберись, Жанна. Думай.
Но думать не получается. Мысли мечутся, как птица в клетке, бьются о прутья моего сознания и падают без сил.
Может, это действительно другая женщина? Может, он влюбился? Люди влюбляются, это случается. Но тогда почему он говорит мне про какое-то «вспомнил»? Это звучит так, будто дело в прошлом, в чём-то, что я сделала давно.
Но что? Что я сделала, мать твою?!
Я хочу вскочить, побежать к гостевой спальне, выломать дверь, заставить его ответить. Но ноги не слушаются. Тело словно налилось свинцом, тяжёлое, чужое.
Вдруг слышу звук — тихий, осторожный. Пол скрипит под босыми ногами. Я замираю, поднимаю голову. На пороге кухни стоит Ярослав. В пижаме с динозаврами, босой, с растрепанными волосами. Он смотрит на меня большими карими глазами — глазами Родиона — и на его лице написан испуг.
— Мама? — голос тихий, неуверенный. — Что случилось?
Господи. Господи, нет. Только не это.
Я быстро вытираю лицо ладонями, пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается кривой, жалкой.
— Ничего, солнышко, — выдавливаю я из себя. — Всё хорошо. Иди спать.
Но он не идёт. Стоит, переминается с ноги на ногу, смотрит на осколки на полу, на меня, сидящую на холодной плитке с размазанной тушью и красным пятном крови на брюках.
— Ты плакала, — констатирует он. — И здесь всё разбито.
— Я... — я не знаю, что сказать. Ложь? Правду? Что-то среднее? — Я просто уронила чашку. Устала, вот и уронила.
Ярослав кусает губу — точно такая же привычка, как у Родиона, когда он нервничает.
— А где папа?
Сердце сжимается в комок. Я глотаю слёзы, заставляю себя говорить ровно.
— Папа спит. В гостевой комнате. У него болела голова, он не хотел меня будить.
Ложь. Очередная ложь. Но что я могу сказать девятилетнему ребёнку? Что его отец только что разрушил нашу семью?
Ярослав молчит, но я вижу, что он не верит. Дети чувствуют ложь. Особенно такие умные, как он.
— Ты злая на него? — спрашивает он тихо.
Я закрываю глаза. Злая. Какое мягкое слово для того, что я сейчас чувствую.
— Нет, солнышко. Я не злая. Просто... устала. Очень устала. Иди спать, ладно? Завтра в школу.
Он медлит, потом кивает и медленно разворачивается. Я слышу, как он поднимается по лестнице, как скрипит его кровать, когда он ложится.
Тишина возвращается, давит на плечи, душит.
Я снова одна. Одна на холодном полу среди осколков.
Медленно, превозмогая боль в затёкших ногах, я встаю. Иду к шкафу, достаю веник и совок. Начинаю подметать. Движения механические, бессмысленные. Осколки звенят, ссыпаясь в совок. Один, второй, третий. Маленькие острые кусочки того, что ещё час назад было целым.
Как и моя жизнь.
Я высыпаю осколки в мусорное ведро, ставлю веник на место. Мою руки под холодной водой, смываю кровь, тушь, слёзы. Смотрю на своё отражение в тёмном окне — бледное лицо, красные глаза, растрёпанные волосы. Незнакомая женщина смотрит на меня из ночного отражения. Сломленная. Потерянная.
— Кто ты? — шепчу я своему отражению. — Что с тобой сделали?
Отражение смотрит на меня и молчит.
Я выключаю свет на кухне, иду в гостиную. Опускаюсь на диван, натягиваю на себя плед. Холодно. Так холодно, будто я провалилась в ледяную прорубь и никак не могу выбраться.
Закрываю глаза, но сон не идёт. Перед глазами стоит лицо Родиона. Холодное, отстранённое. «Я вспомнил всё». Что он вспомнил? Что?
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я лежу в темноте и смотрю в потолок. Глаза распахнуты так широко, что, кажется, сейчас вывалятся из орбит и покатятся по подушке. Сон? Какой к чёрту сон? Мозг работает как перегретый двигатель — стучит, дымит, вот-вот взорвётся.
Родион спит в гостевой. Впервые за десять лет брака. Я прислушиваюсь к тишине дома, пытаясь уловить хоть какой-то звук оттуда, но ничего. Он спокойно спит, мать его за ногу, после того как разнёс мою жизнь в щепки одним хладнокровным заявлением.
— Я хочу развод.
Эти три слова крутятся в голове, как заезженная пластинка. Я переворачиваюсь на правый бок, потом на другой, потом снова на спину. Простыни скомканные, подушка горячая. Господи, как же душно. Или это у меня температура поднялась? Щупаю лоб — нет, нормальный. Просто внутри всё горит.
Я встаю, босиком иду на кухню. Может, воды попить? Или чего покрепче? Открываю холодильник — свет бьёт по глазам, заставляя прищуриться. Достаю бутылку минералки, пью прямо из горлышка. Холодная вода обжигает горло, но не приносит облегчения.
Цепляюсь мозгами за бытовое. Завтра нужно отвести Дарьяну в садик, Ярослав на продлёнке до четырёх, надо не забыть его забрать. Ещё проект по новому жилому комплексу — завтра презентация. Чёрт, презентация! Как я буду стоять перед клиентами и улыбаться, когда внутри всё рушится?
Я иду в спальню, сажусь на кровать. Беру телефон с тумбочки, листаю галерею. Наши фотографии. Свадьба — я в белом платье, Родион в сером костюме, его улыбка широкая, искренняя. Или мне тогда так казалось? Дальше — рождение Ярослава. Родион держит красного орущего младенца, на его лице смесь восторга и растерянности. Потом Дарьяна. Семейные пикники, отпуска, дни рождения.
Останавливаюсь на фотографии годовалой давности. Мы на даче у его родителей. Я обнимаю Родиона за талию, он смотрит куда-то в сторону. Его улыбка натянутая, неестественная. Как кукла, которую заставили позировать. Глаза пустые.
Мать твою. Как я этого не видела?
Перелистываю дальше. Последние полгода — он всё реже попадает в кадр. Отворачивается, уходит куда-то, когда я достаю телефон. На тех редких снимках, где он есть, лицо отстранённое, словно он не здесь, не с нами.
Я швыряю телефон на постель. Встаю, подхожу к окну. За окном темнота, только тускло светятся фонари вдоль улицы. Ночь. Все нормальные люди спят. А я стою здесь и пытаюсь понять, когда всё пошло не так.
Мысли мечутся, как загнанные звери. Может, дело в работе? Полгода назад Родион получил повышение — стал финансовым директором. Больше ответственности, больше стресса. Я списывала его отстранённость на усталость. Дура. Какая же я дура.
Или дело в другом? Другая женщина? Он говорил что-то про «вспомненное прошлое». Что это значит?
Я возвращаюсь к кровати, сажусь, обхватываю колени руками. Пытаюсь вспомнить, когда он последний раз смотрел на меня по-настоящему. Не просто взглядом, а вот так — чтобы видел меня. Не получается. Последние месяцы мы жили как соседи. Вежливые, отстранённые, чужие.
А секс? Когда мы последний раз занимались сексом? Пытаюсь вспомнить. Месяц назад? Два? Господи, три. Три месяца назад, и то это было быстро, механически, без эмоций. Он не смотрел мне в глаза.
Меня начинает трясти. Руки дрожат, зубы стучат. Я встаю, иду в ванную, включаю свет. Смотрю на своё отражение в зеркале. Каштановые волосы растрёпаны, серо-зелёные глаза красные от недосыпа, лицо бледное. Тридцать пять лет. Я выгляжу на все сорок.
— Ну и страшилище, — шепчу я своему отражению. — Неудивительно, что он хочет другую.
Я умываюсь холодной водой, вытираюсь полотенцем. Пытаюсь успокоиться, но не получается. Внутри бушует ураган. Гнев, обида, страх — всё смешалось в один комок, который застрял где-то в груди и не даёт дышать.
Возвращаюсь в спальню. Часы на тумбочке показывают три часа ночи. Я снова ложусь, закрываю глаза. Но сон не идёт. Вместо него приходят воспоминания.
2013 год. Деловое мероприятие в одном из столичных отелей. Огромный конференц-зал, набитый людьми в строгих костюмах, бесконечная презентация о каких-то инвестиционных проектах. Я — молодой перспективный архитектор, только начинаю карьеру, и уже через полчаса понимаю: если не сбегу отсюда, умру от скуки.
Выскальзываю из зала, иду к барной стойке в холле. Там уже сидит мужчина — высокий, тёмные волосы, дорогой костюм. Заказывает виски. Оборачивается, замечает меня, усмехается.
— Вы тоже от скуки сбежали с презентации? — спрашивает он, кивая в сторону конференц-зала.
— Скука — это мягко сказано, — отвечаю я, подходя ближе. — Ещё пять минут, и я бы уснула прямо на стуле.
Он засмеялся. Низкий, бархатный смех, от которого внутри что-то ёкнуло.
— Вам тоже? — продолжает он с усмешкой. — А я думал, один я такой невежливый. Хотя если честно, эти графики роста доходности могут усыпить даже кофеинозависимого аналитика.
Я смеюсь.
— Родион Градов, — протягивает он руку. — Финансовый аналитик. Хотя после сегодняшней презентации я начинаю сомневаться в своём выборе профессии.
— Жанна Ветрова, — пожимаю я его руку. Крепкое рукопожатие, тёплая ладонь. — Архитектор. И я вас прекрасно понимаю.
— Архитектор? — он поднимает бровь с интересом. — Это гораздо интереснее финансов. Вы хоть что-то создаёте, а я просто перегоняю цифры из одной таблицы в другую.
— Не преуменьшайте, — возражаю я. — Без финансов ни один мой проект не был бы построен.
— Дипломатично, — кивает он. — Но мы оба знаем, что без вас мои цифры остались бы просто цифрами. Так что архитекторы всё-таки круче.
Мы улыбаемся друг другу. Бармен ставит перед ним виски.
— Вам что-нибудь заказать? — спрашивает Родион.
— Мартини, пожалуйста, — говорю я бармену.
— Хороший выбор, — одобряет Родион. — Значит, Жанна, раз мы оба сбежали с этого торжества скуки, может, поговорим о чём-то более интересном? Например, почему красивая девушка-архитектор тратит вечер пятницы на корпоративное мероприятие, вместо того чтобы веселиться где-то в приятной компании?
— Правда? — переспрашивает он очень тихо, почти шёпотом. Но в этом шёпоте звучит что-то страшное, что-то угрожающее. — Ты действительно хочешь услышать правду, Жанна? Ты готова к ней?
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавлено, дыхание застряло где-то в груди.
Он делает шаг ближе, и я вижу, как меняется его лицо. Маска спадает. На секунду — всего на одну короткую секунду — я вижу в его глазах такую боль, такую глубокую, выжигающую изнутри боль, что у меня перехватывает дыхание.
— Правда в том, — он делает паузу, и каждое слово словно даётся ему с трудом, словно он выдирает их из собственной груди, — что я вспомнил. Вспомнил всё до мельчайших деталей. Каждый момент. Каждое слово. И простить это — простить тебя — я не могу. Никогда не смогу.
— Вспомнил? — я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть. Ноги подкашиваются. — Что ты вспомнил? О чём ты говоришь, ради всего святого?
Но он уже отворачивается и уходит. Шаги глухо отдаются в коридоре — размеренные, твёрдые, уверенные. Каждый шаг — как удар тяжеленного молота по гвоздю, вбиваемому в крышку гроба нашего брака.
Я слышу, как открывается дверь гостевой спальни. Как щёлкает замок. Металлический, окончательный звук.
Я стою посреди кухни, среди белых салфеток и осколков посуды, среди осколков разбитой жизни, и ничего не понимаю. Совсем ничего.
Что он вспомнил? О чём он говорит? Какое прошлое? Какую правду?
Мозг отказывается соображать. Мысли мечутся хаотично, натыкаются друг на друга, разбиваются на куски, как эти чашки и тарелки. Я пытаюсь вспомнить — что-нибудь, хоть что-нибудь, что могло бы объяснить его слова. Но память молчит. Пустота. Абсолютная, зияющая пустота.
Медленно, словно в трансе, я опускаюсь на пол, прямо на осколки, не обращая внимания на острые края, впивающиеся в ладони. Холодная плитка обжигает ягодицы сквозь тонкие брюки. Обхватываю колени руками, утыкаюсь в них лицом и качаюсь взад и вперёд.
И плачу. Тихо, без звука, безнадёжно плачу, пока за окном не начинает светать. Плачу так, как не плакала много лет. Не от обиды, не от злости, а от страха. Настоящего, животного страха потерять всё.
Слёзы текут, не останавливаясь, размазывая тушь, капая на колени, на пол. Я качаюсь взад-вперёд, как маленький ребёнок, пытающийся успокоиться, но это не помогает. Ничего не помогает. Внутри пустота, чёрная, холодная, бездонная.
«Что он вспомнил?» — эта мысль долбит в висках, не давая мне дышать. Что я могла сделать такого, что он решил разрушить всё? Десять лет. Десять чёртовых лет мы были вместе. Я родила ему детей. Я строила с ним этот дом. Я отдала ему лучшие годы своей жизни, и вот что я получаю взамен?
Холодное «я хочу развод» посреди ночи.
Я поднимаю голову, смотрю на кухню сквозь пелену слёз. Всё такое знакомое, родное. Мы выбирали эту мебель вместе. Я помню, как мы спорили из-за цвета столешницы — я хотела светлую, он настаивал на тёмной. Я уступила. Всегда уступала. Может, в этом и была ошибка?
Осколки чашки блестят на полу, как осколки моей жизни. Я тянусь к одному, беру в руки. Острый край впивается в палец, выступает капелька крови. Я смотрю на неё отстранённо, будто это происходит не со мной.
«Вспомнил всё», — его голос повторяет эту фразу в моей голове. — «И простить не могу».
Что? Что я сделала? Мозг судорожно прокручивает годы нашего брака, ищет ответ. Может, я кого-то обидела? Сказала что-то не то? Но когда? Когда это было?
Ничего не приходит в голову. Только обычные семейные мелочи — ссоры из-за денег, из-за того, кто больше устал, кто должен сидеть с детьми. Нормальные вещи. Через это проходят все пары. Это не повод для развода. Это не повод смотреть на жену так, будто она — враг.
Я вытираю кровь о брюки, оставляя красный след. Мне всё равно. Всё равно на кровь, на осколки, на эту чёртову кухню. Хочется разнести всё в щепки, разбить, сломать, уничтожить. И я сижу, обхватив колени, и плачу. Потому что внутри нет сил даже на разрушение.
Часы на стене тикают. Тик-так. Тик-так. Монотонно, равнодушно. Время идёт, а моя жизнь рассыпается в прах. Я смотрю на стрелки — без четверти двенадцать. Сорок пять минут назад я была счастливой женщиной. Уставшей, замотанной, но счастливой. У меня был муж, семья, планы на будущее.
А сейчас?
Сейчас у меня нет ничего. Только осколки и страх.
Вдруг до меня доходит — дети. Господи, дети! Что я скажу Ярославу? Как объясню Дарьяне, что папа больше не будет жить с нами? Они же не поймут. Особенно Славка — он уже большой, умный, всё замечает. Он будет спрашивать, почему, почему, почему, и я не знаю, что ему ответить.
Потому что твой отец — мерзавец?
Потому что он решил, что мы ему больше не нужны?
Потому что он «вспомнил» что-то, о чём я даже не догадываюсь?
Новая волна слёз накрывает меня, и я зарываюсь лицом в колени, кусая губы, чтобы не закричать. Не могу. Не могу разбудить детей. Они не должны видеть меня такой — сломленной, истерящей, жалкой.
Я мысленно раскалываюсь на двое. Одна половина — растерянная, дрожащая, потерянная в хаосе, не способная осознать, что вообще творится. Другая — холодная, расчётливая, та, что должна схватить всё за горло и вытащить на свет.
— Соберись, — шепчу я себе сквозь слёзы. — Соберись, Жанна. Думай.
Но думать не получается. Мысли мечутся, как птица в клетке, бьются о прутья моего сознания и падают без сил.
Может, это действительно другая женщина? Может, он влюбился? Люди влюбляются, это случается. Но тогда почему он говорит мне про какое-то «вспомнил»? Это звучит так, будто дело в прошлом, в чём-то, что я сделала давно.
Но что? Что я сделала, мать твою?!
Я хочу вскочить, побежать к гостевой спальне, выломать дверь, заставить его ответить. Но ноги не слушаются. Тело словно налилось свинцом, тяжёлое, чужое.
Вдруг слышу звук — тихий, осторожный. Пол скрипит под босыми ногами. Я замираю, поднимаю голову. На пороге кухни стоит Ярослав. В пижаме с динозаврами, босой, с растрепанными волосами. Он смотрит на меня большими карими глазами — глазами Родиона — и на его лице написан испуг.
— Мама? — голос тихий, неуверенный. — Что случилось?
Господи. Господи, нет. Только не это.
Я быстро вытираю лицо ладонями, пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается кривой, жалкой.
— Ничего, солнышко, — выдавливаю я из себя. — Всё хорошо. Иди спать.
Но он не идёт. Стоит, переминается с ноги на ногу, смотрит на осколки на полу, на меня, сидящую на холодной плитке с размазанной тушью и красным пятном крови на брюках.
— Ты плакала, — констатирует он. — И здесь всё разбито.
— Я... — я не знаю, что сказать. Ложь? Правду? Что-то среднее? — Я просто уронила чашку. Устала, вот и уронила.
Ярослав кусает губу — точно такая же привычка, как у Родиона, когда он нервничает.
— А где папа?
Сердце сжимается в комок. Я глотаю слёзы, заставляю себя говорить ровно.
— Папа спит. В гостевой комнате. У него болела голова, он не хотел меня будить.
Ложь. Очередная ложь. Но что я могу сказать девятилетнему ребёнку? Что его отец только что разрушил нашу семью?
Ярослав молчит, но я вижу, что он не верит. Дети чувствуют ложь. Особенно такие умные, как он.
— Ты злая на него? — спрашивает он тихо.
Я закрываю глаза. Злая. Какое мягкое слово для того, что я сейчас чувствую.
— Нет, солнышко. Я не злая. Просто... устала. Очень устала. Иди спать, ладно? Завтра в школу.
Он медлит, потом кивает и медленно разворачивается. Я слышу, как он поднимается по лестнице, как скрипит его кровать, когда он ложится.
Тишина возвращается, давит на плечи, душит.
Я снова одна. Одна на холодном полу среди осколков.
Медленно, превозмогая боль в затёкших ногах, я встаю. Иду к шкафу, достаю веник и совок. Начинаю подметать. Движения механические, бессмысленные. Осколки звенят, ссыпаясь в совок. Один, второй, третий. Маленькие острые кусочки того, что ещё час назад было целым.
Как и моя жизнь.
Я высыпаю осколки в мусорное ведро, ставлю веник на место. Мою руки под холодной водой, смываю кровь, тушь, слёзы. Смотрю на своё отражение в тёмном окне — бледное лицо, красные глаза, растрёпанные волосы. Незнакомая женщина смотрит на меня из ночного отражения. Сломленная. Потерянная.
— Кто ты? — шепчу я своему отражению. — Что с тобой сделали?
Отражение смотрит на меня и молчит.
Я выключаю свет на кухне, иду в гостиную. Опускаюсь на диван, натягиваю на себя плед. Холодно. Так холодно, будто я провалилась в ледяную прорубь и никак не могу выбраться.
Закрываю глаза, но сон не идёт. Перед глазами стоит лицо Родиона. Холодное, отстранённое. «Я вспомнил всё». Что он вспомнил? Что?
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я лежу в темноте и смотрю в потолок. Глаза распахнуты так широко, что, кажется, сейчас вывалятся из орбит и покатятся по подушке. Сон? Какой к чёрту сон? Мозг работает как перегретый двигатель — стучит, дымит, вот-вот взорвётся.
Родион спит в гостевой. Впервые за десять лет брака. Я прислушиваюсь к тишине дома, пытаясь уловить хоть какой-то звук оттуда, но ничего. Он спокойно спит, мать его за ногу, после того как разнёс мою жизнь в щепки одним хладнокровным заявлением.
— Я хочу развод.
Эти три слова крутятся в голове, как заезженная пластинка. Я переворачиваюсь на правый бок, потом на другой, потом снова на спину. Простыни скомканные, подушка горячая. Господи, как же душно. Или это у меня температура поднялась? Щупаю лоб — нет, нормальный. Просто внутри всё горит.
Я встаю, босиком иду на кухню. Может, воды попить? Или чего покрепче? Открываю холодильник — свет бьёт по глазам, заставляя прищуриться. Достаю бутылку минералки, пью прямо из горлышка. Холодная вода обжигает горло, но не приносит облегчения.
Цепляюсь мозгами за бытовое. Завтра нужно отвести Дарьяну в садик, Ярослав на продлёнке до четырёх, надо не забыть его забрать. Ещё проект по новому жилому комплексу — завтра презентация. Чёрт, презентация! Как я буду стоять перед клиентами и улыбаться, когда внутри всё рушится?
Я иду в спальню, сажусь на кровать. Беру телефон с тумбочки, листаю галерею. Наши фотографии. Свадьба — я в белом платье, Родион в сером костюме, его улыбка широкая, искренняя. Или мне тогда так казалось? Дальше — рождение Ярослава. Родион держит красного орущего младенца, на его лице смесь восторга и растерянности. Потом Дарьяна. Семейные пикники, отпуска, дни рождения.
Останавливаюсь на фотографии годовалой давности. Мы на даче у его родителей. Я обнимаю Родиона за талию, он смотрит куда-то в сторону. Его улыбка натянутая, неестественная. Как кукла, которую заставили позировать. Глаза пустые.
Мать твою. Как я этого не видела?
Перелистываю дальше. Последние полгода — он всё реже попадает в кадр. Отворачивается, уходит куда-то, когда я достаю телефон. На тех редких снимках, где он есть, лицо отстранённое, словно он не здесь, не с нами.
Я швыряю телефон на постель. Встаю, подхожу к окну. За окном темнота, только тускло светятся фонари вдоль улицы. Ночь. Все нормальные люди спят. А я стою здесь и пытаюсь понять, когда всё пошло не так.
Мысли мечутся, как загнанные звери. Может, дело в работе? Полгода назад Родион получил повышение — стал финансовым директором. Больше ответственности, больше стресса. Я списывала его отстранённость на усталость. Дура. Какая же я дура.
Или дело в другом? Другая женщина? Он говорил что-то про «вспомненное прошлое». Что это значит?
Я возвращаюсь к кровати, сажусь, обхватываю колени руками. Пытаюсь вспомнить, когда он последний раз смотрел на меня по-настоящему. Не просто взглядом, а вот так — чтобы видел меня. Не получается. Последние месяцы мы жили как соседи. Вежливые, отстранённые, чужие.
А секс? Когда мы последний раз занимались сексом? Пытаюсь вспомнить. Месяц назад? Два? Господи, три. Три месяца назад, и то это было быстро, механически, без эмоций. Он не смотрел мне в глаза.
Меня начинает трясти. Руки дрожат, зубы стучат. Я встаю, иду в ванную, включаю свет. Смотрю на своё отражение в зеркале. Каштановые волосы растрёпаны, серо-зелёные глаза красные от недосыпа, лицо бледное. Тридцать пять лет. Я выгляжу на все сорок.
— Ну и страшилище, — шепчу я своему отражению. — Неудивительно, что он хочет другую.
Я умываюсь холодной водой, вытираюсь полотенцем. Пытаюсь успокоиться, но не получается. Внутри бушует ураган. Гнев, обида, страх — всё смешалось в один комок, который застрял где-то в груди и не даёт дышать.
Возвращаюсь в спальню. Часы на тумбочке показывают три часа ночи. Я снова ложусь, закрываю глаза. Но сон не идёт. Вместо него приходят воспоминания.
2013 год. Деловое мероприятие в одном из столичных отелей. Огромный конференц-зал, набитый людьми в строгих костюмах, бесконечная презентация о каких-то инвестиционных проектах. Я — молодой перспективный архитектор, только начинаю карьеру, и уже через полчаса понимаю: если не сбегу отсюда, умру от скуки.
Выскальзываю из зала, иду к барной стойке в холле. Там уже сидит мужчина — высокий, тёмные волосы, дорогой костюм. Заказывает виски. Оборачивается, замечает меня, усмехается.
— Вы тоже от скуки сбежали с презентации? — спрашивает он, кивая в сторону конференц-зала.
— Скука — это мягко сказано, — отвечаю я, подходя ближе. — Ещё пять минут, и я бы уснула прямо на стуле.
Он засмеялся. Низкий, бархатный смех, от которого внутри что-то ёкнуло.
— Вам тоже? — продолжает он с усмешкой. — А я думал, один я такой невежливый. Хотя если честно, эти графики роста доходности могут усыпить даже кофеинозависимого аналитика.
Я смеюсь.
— Родион Градов, — протягивает он руку. — Финансовый аналитик. Хотя после сегодняшней презентации я начинаю сомневаться в своём выборе профессии.
— Жанна Ветрова, — пожимаю я его руку. Крепкое рукопожатие, тёплая ладонь. — Архитектор. И я вас прекрасно понимаю.
— Архитектор? — он поднимает бровь с интересом. — Это гораздо интереснее финансов. Вы хоть что-то создаёте, а я просто перегоняю цифры из одной таблицы в другую.
— Не преуменьшайте, — возражаю я. — Без финансов ни один мой проект не был бы построен.
— Дипломатично, — кивает он. — Но мы оба знаем, что без вас мои цифры остались бы просто цифрами. Так что архитекторы всё-таки круче.
Мы улыбаемся друг другу. Бармен ставит перед ним виски.
— Вам что-нибудь заказать? — спрашивает Родион.
— Мартини, пожалуйста, — говорю я бармену.
— Хороший выбор, — одобряет Родион. — Значит, Жанна, раз мы оба сбежали с этого торжества скуки, может, поговорим о чём-то более интересном? Например, почему красивая девушка-архитектор тратит вечер пятницы на корпоративное мероприятие, вместо того чтобы веселиться где-то в приятной компании?
