Как я могла не заметить? Как могла быть настолько слепой?
«Потому что ты не хотела этого видеть», — отвечает внутренний голос. — «Потому что тебе было удобно верить в сказку».
Я останавливаюсь у окна. За стеклом темнота. Фонари рисуют жёлтые круги на асфальте. Где-то там, в другом конце города, спят мои дети. Без меня. А я здесь, пью вино и жалею себя.
Какая же я мерзкая шкура.
Слёзы снова катятся по щекам. Я не вытираю их. Пусть текут. Пусть размывают остатки туши, которую я забыла смыть. Пусть жгут кожу.
Возвращаюсь к столу. Бокал почти пуст. Наливаю снова. Бутылка становится лёгкой — скоро закончится. И что тогда? Открыть ещё одну? Напиться до беспамятства? Проснуться завтра с раскалывающейся головой и той же самой болью в груди?
«Завтра я проснусь. И всё узнаю», — думала я вчера, засыпая.
И вот я проснулась. И всё действительно узнала. Боль. Вину. Осознание того, что я сама разрушила свою жизнь.
Кладу голову на руки. Столешница холодная, твёрдая. Хочется остаться так навсегда — не двигаться, не думать, не чувствовать. Просто закрыть глаза и исчезнуть.
Но дети. Господи, дети. Ярослав и Дарьяна. Они же ни в чём не виноваты. Они не заслуживают родителей, которые ненавидят друг друга. Они не заслуживают этого кошмара.
А я... Я не заслуживаю их. Я не заслуживаю их любви, их доверия, их объятий по утрам. Я — мерзкая эгоистка, которая разрушила чужое счастье ради собственного.
И теперь расплачиваюсь.
Поднимаю голову. Смотрю на часы на стене — половина второго ночи. Время тянется, как тягучая, вязкая масса. Каждая минута — это вечность. Каждая секунда — это удар молота по сердцу.
Но сдаваться нельзя. Где-то в глубине, под слоями вины и боли, теплится крошечная искра. Решимость. Я не отдам детей. Я буду бороться. Даже если это означает признать свою вину перед всем миром. Даже если это означает унижаться и ползать на коленях.
Ради Ярослава и Дарьяны я готова на всё.
Опять накатывают воспоминания о том, как одиннадцать лет назад мы встретились на деловом мероприятии — какая-то скучная презентация нового проекта. Он сидел у барной стойки, разговаривал по телефону, потом с кем-то здоровался. Я подошла, заказала мартини. Он поднял глаза, улыбнулся.
— Вы тоже от скуки сбежали с презентации? — спросил он.
— Скука — это мягко сказано, — ответида я, подходя ближе. — Ещё пять минут, и я бы уснула прямо на стуле.
Мы разговорились. Он был умным, красивым, ироничным. Я влюбилась. Быстро, глупо, безоглядно. Но он был занят. У него была девушка. Как потом оказалось, дочь владельца сети ресторанов «Гурман». Они встречались три года, планировали свадьбу.
Я ненавидела её. Ненавидела каждой клеточкой своего тела. Я хотела быть на её месте. Хотела, чтобы он думал только обо мне.
И тут подвернулся случай. Я работала над проектом для компании Ледяева — отца Оксаны. Увидела документы, которые не во всём предназначались для моих глаз. Я еще не понимала, что это бомба. Не задумывалась, что если эта информация просочится, то семья Ледяевых рухнет.
И я рассказала Татьяне. Коллеге, с которой пила кофе по утрам. Просто так, между делом. «Представляешь, что я нашла?» Татьяна расширила глаза, присвистнула. А потом... потом всё покатилось.
Её парень-журналист опубликовал статью. Скандал. Следствие. Отец Оксаны чудом избежал тюрьмы, но репутация была разрушена. Бизнес пострадал. И Родион... Родион разорвал с Оксаной. Не потому, что разлюбил. А потому, что не мог вынести позора, который обрушился на её семью.
Тогда мне показалось, что это знак судьбы. Что теперь он мой. Я утешала его, была рядом, поддерживала. Через год мы поженились. Я была счастлива. Я думала, что всё получилось. Что я выиграла главный приз.
Какая же я дура.
Допиваю бокал. Наливаю ещё. Голова начинает кружиться, но мне всё равно. Сажусь за кухонный стол, кладу голову на руки. Слёзы текут по щекам, капают на столешницу.
— Господи, что я наделала? — шепчу я в пустоту. — Что я наделала?
Родион знал. Всё это время он знал. Вытряс из журналиста, кто слил ему эту информацию. Узнал, что это Татьяна. А потом... потом выяснил, что это я рассказала ей. И он женился на мне. Не по любви, а потому что я была рядом. А потом месть. Или он сразу, как узнал, уже задумал отомстить?
Десять лет мести. Десять лет он жил со мной, растил детей, делил постель — и всё это время планировал, как разрушить мою жизнь. Как я могла быть настолько слепой?
«Потому что ты хотела верить», — отвечает внутренний голос. — «Потому что тебе было удобно не видеть правды».
Встаю из-за стола. Иду в гостиную. Сажусь на диван. Смотрю на семейные фотографии на стене. Счастливая семья. Красивая картинка.
Ложь. Всё — ложь.
Я цепляюсь мозгами за детали, лишь бы не думать о главном. Вспоминаю, как Родион учил Ярослава кататься на велосипеде. Как читал Дарьяне сказки перед сном. Как целовал меня по утрам, уходя на работу. Неужели всё это было игрой? Неужели он ни на секунду не испытывал ко мне ничего, кроме ненависти?
Ложусь на диван. Закрываю глаза. Пытаюсь уснуть, но сон не идёт. Мозг будто в густом тумане от горя и боли. Прокручиваю в голове снова и снова те моменты, когда можно было всё изменить.
Если бы я промолчала тогда. Если бы не рассказала Татьяне. Если бы...
Но «если бы» не работает. Я сделала то, что сделала. И теперь расплачиваюсь.
Встаю. Иду на кухню. Беру вино. Пью прямо из бутылки. Мне наплевать на приличия. Мне наплевать на всё. Слёзы текут по щекам, я их не вытираю. Пусть текут.
— Я любила тебя, — говорю я в пустоту, обращаясь к невидимому Родиону. — Я любила тебя всё это время. А ты... ты использовал меня. Ты сделал меня матерью твоих детей, а потом бросил, как использованную тряпку.
Но он прав. Он имеет право мстить. Я разрушила его любовь. Я разлучила его отношения с Оксаной. Я виновата.
Господи, как же больно осознавать это. Как будто кто-то вырывает внутренности голыми руками. Сердце колотится, дыхание сбивается, руки трясутся. Я сажусь на пол, прижимаю колени к груди, качаюсь взад и вперёд.
«Ты не заслуживаешь прощения», — шепчет одна часть меня.
«Ты была молода и глупа», — возражает другая. — «Ты не знала, к чему это приведёт».
«Ты знала. Ты просто не хотела признаваться».
Внутренний диалог раздирает меня на части. Одна я — виноватая, раскаивающаяся, готовая принять любое наказание. Другая я — разъярённая, обиженная, кричащая, что десять лет лжи — это слишком жестоко.
Какая же вторая я противная дура. Как она смеет обвинять Родиона? Я сама виновата. Я сама создала этот кошмар.
Но дети... Господи, дети. Они не виноваты ни в чём. Они не заслуживают быть разменной монетой в этой игре мести.
Я встаю с пола. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало. Красные опухшие глаза, растрёпанные волосы, пятна от слёз на щеках. Моё отражение смотрит на меня с укором.
— Ты слабая, — говорю я своему отражению. — Ты всегда была слабой. Ты не могла бороться за Родиона честно, поэтому пошла на подлость. А теперь плачешь и жалеешь себя.
Отражение молчит. Я умываюсь холодной водой. Вытираюсь полотенцем. Возвращаюсь на кухню.
Бутылка вина почти пуста. Я наливаю остатки в бокал. Сажусь за стол. Смотрю на часы — половина третьего ночи. Дети сейчас спят у родителей Родиона. Интересно, он рассказал им правду? Или придумал какую-то ложь?
Я встаю. Иду в спальню. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Темнота давит на меня, как свинцовое одеяло. Я пытаюсь разделить себя на двое, как делала раньше. Вот одна я — шокированная, раздавленная виной. Вот вторая я — разумная, холодная, пытающаяся найти выход.
Но обе они молчат. Потому что выхода нет.
Родион хочет забрать детей. Он сказал это прямо. «Я заберу у тебя всё». Дом, детей, будущее. Он оставит меня с разбитым сердцем и пустотой. И я заслужила это.
Но дети...
Слёзы снова текут по щекам. Я зарываюсь лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Плачу так, что тело содрогается. Плачу, пока не кончаются слёзы. Плачу, пока не остаётся только сухой хрип в горле.
Засыпаю где-то под утро. Мне снятся кошмары. Родион уводит детей, а я стою и не могу пошевелиться. Оксана смеётся мне в лицо. Татьяна пожимает плечами: «Ты сама виновата».
Просыпаюсь от звука собственного крика. Сажусь на кровати, хватаю ртом воздух. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Смотрю на часы — скоро семь утра. За окном уже светает.
Встаю. Иду на кухню. Варю кофе. Руки всё ещё дрожат, но я заставляю себя двигаться. Пью кофе маленькими глотками. Горький, обжигающий, он возвращает меня к реальности.
А реальность такова: я виновата. Родион имеет право мстить. Но дети не виноваты ни в чём.
И ради них я должна бороться.
Сажусь за стол. Достаю блокнот — тот самый, в синей обложке, который я купила год назад для записи идей по работе. Открываю чистую страницу. Ручка дрожит в пальцах, но я заставляю себя начать писать. План действий. Что мне нужно сделать? Как остановить Родиона? Как доказать, что я хорошая мать, что дети должны остаться со мной?
«Адвокат», — вывожу я первое слово. Буквы кривые, неровные. Рука дрожит так, что еле держу ручку. «Документы. Свидетели. Доказательства».
Но доказательства чего? Что я не монстр? Что я люблю своих детей? Господи, это же очевидно. Но Родион найдёт способ вывернуть всё наизнанку. Он скажет, что я неуравновешенная. Что я опасна для детей. Что Ярославу и Дарьяне будут лучше с ним.
Буквы расплываются перед глазами. Слёзы капают на страницу, размывая чернила. Я швыряю ручку на стол — она отскакивает, падает на пол с глухим треском. Зарываюсь пальцами в волосы, тяну, пока не становится больно. Физическая боль хоть как-то отвлекает от душевной.
— Господи, — шепчу я в пустоту кухни. — Я даже не знаю, с чего начать.
Телефон лежит рядом. Екатерина. Её имя всплывает в голове, как спасательный круг для утопающего. Она психолог, она мудрая, она всегда знает, что сказать. Она поможет. Она должна помочь.
Но гордость стоит комом в горле, не даёт набрать номер. Я не хочу признаваться ей, какая я дура. Не хочу слышать в её голосе жалость. Не хочу видеть в её глазах разочарование, когда она узнает правду — что я сама виновата во всём этом кошмаре.
«Гордость?» — язвит внутренний голос, тот самый противный и правильный. — «У тебя сейчас нет права на гордость, Жанна Градова. Ты разрушила чужую жизнь, а теперь боишься попросить помощи? Ты жалкая трусиха».
Да. Боюсь. Потому что просить помощи — значит признать вслух, что я не справляюсь. Что я слабая. Что я виновата. Что я та самая мерзкая стерва, которая одиннадцать лет назад сломала чужое счастье толи по непониманию, толи ради собственного эгоизма.
Но дети... Господи, дети.
Я встаю так резко, что стул скрипит по полу. Начинаю ходить по кухне из угла в угол — пять шагов туда, пять шагов обратно. Мозг лихорадочно ищет решение, перебирает варианты, как колоду карт.
Может, поговорить с Родионом? Попросить прощения? Умолять на коленях, если понадобится? Но он не слушает. Вчера он смотрел на меня так, будто я — насекомое, которое нужно раздавить. Холодный, жёсткий, непреклонный. Месть — это всё, что им движет. Он столько лет носил эту ненависть внутри, она въелась в него, стала частью его сущности.
А может, бороться? Нанять адвоката? Того самого Данилу Абрамова, о котором говорила Катя — жёсткого циника, который выигрывает самые безнадёжные дела? Доказать в суде, что я хорошая мать, что дети должны остаться со мной?
Но Родион богаче. Он финансовый директор крупной инвестиционной компании, у него связи, деньги, влияние. Он найдёт лучших адвокатов. Он выставит меня неадекватной. Скажет, что я истеричка, которая швыряется вещами и кричит на детей. Что я пью вино в одиночестве по ночам. Что дети со мной в опасности.
И ведь он будет прав насчёт вина. Пустая бутылка стоит на столе, как раз и обвиняя меня в этом.
— Мать твою за ногу, — шепчу я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Мать твою за ногу, Родион.
Но злиться на него — это как злиться на зеркало за то, что оно показывает твоё отражение. Он просто отплатил мне той же монетой. Я разрушила его любовь — он разрушил мою жизнь. Честный обмен, так сказать.
Останавливаюсь у окна. За стеклом рассветает. Небо из чёрного постепенно становится серым, потом розоватым. Новый день. А я всё ещё стою здесь с размазанной косметикой, пытаясь склеить осколки своей жизни.
Сажусь обратно за стол. Кладу голову на руки. Столешница холодная, твёрдая. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, придавливая к стулу. Я не спала — только дрыхла несколько часов в кошмарах, где Родион уводил детей, а я не могла пошевелиться. Голова раскалывается, каждый удар сердца отдаётся болью в висках. Во рту пересохло, язык как наждачная бумага. Тело ноет, будто меня побили.
Может, так оно и есть. Меня побили. Словами, правдой, осознанием собственной мерзости.
Но сдаваться нельзя. Если я сдамся, Родион победит. Он заберёт детей, и я останусь одна. Совсем одна, в этом проклятом доме, который мы строили вместе. С виной, которая сожрёт меня изнутри, как кислота.
Нет. Этого не будет. Я не позволю.
Я буду бороться. Даже если это означает признать свою вину перед всем миром. Даже если это означает унижаться, ползать на коленях, умолять, плакать. Ради детей я готова на всё. Ярослав с его серьёзными глазами и привычкой кусать губу, когда нервничает. Дарьяна с её заливистым смехом и тёплыми объятиями по утрам. Они — единственное хорошее, что я создала в жизни. И я не отдам их.
Поднимаю голову. Вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Смотрю на телефон. Екатерина. Она поможет. Она всегда помогала. Даже когда я была невыносима, даже когда я ошибалась, даже когда я была полной дурой — она была рядом.
Может, пришло время перестать бояться и попросить о помощи?
«Да, пришло», — отвечает разумная часть меня. — «Потому что в одиночку ты не справишься. Ты даже план толком не можешь составить».
Беру телефон. Руки дрожат. Разблокирую экран — на заставке фотография детей, они смеются, обнимаются. Сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание.
Ради них. Всё ради них.
Набираю номер Екатерины. Прикладываю телефон к уху. Жду. Один гудок. Два. Три. Каждый длится вечность. А вдруг она не ответит? Вдруг она устала от моих проблем? Вдруг она скажет, что я сама виновата и должна разгребать всё сама?
— Жанна? — голос Екатерины сонный, хриплый, но встревоженный. — Господи, ты напугала меня до смерти. Что случилось? Почему ты звонишь в семь утра?
Я открываю рот, но слова застревают в горле, как куски битого стекла. Что я скажу? Как объяснить весь этот кошмар? С чего начать?
— Жанна, ты там? — Екатерина уже не спит, голос стал чётким, требовательным, профессиональным. — Говори немедленно. Что произошло? Ты в порядке? Дети в порядке?
— Катя, — выдавливаю я из себя. Голос дрожит, ломается, но я заставляю себя продолжать. Слова вырываются рваными кусками, между всхлипами: — Мне нужна помощь. Родион... он... он хочет забрать у меня детей. И я... я должна остановить его.
Тишина на том конце провода. Долгая, тягучая, как смола. Я слышу, как Екатерина дышит — ровно, глубоко, успокаивающе.
— Жанна, — наконец говорит она, и в её голосе звучит такая твёрдость, что я почти верю, что всё будет хорошо. — Слушай меня внимательно. Ты не одна. Мы с этим разберёмся. Вместе. Понимаешь меня?
«Потому что ты не хотела этого видеть», — отвечает внутренний голос. — «Потому что тебе было удобно верить в сказку».
Я останавливаюсь у окна. За стеклом темнота. Фонари рисуют жёлтые круги на асфальте. Где-то там, в другом конце города, спят мои дети. Без меня. А я здесь, пью вино и жалею себя.
Какая же я мерзкая шкура.
Слёзы снова катятся по щекам. Я не вытираю их. Пусть текут. Пусть размывают остатки туши, которую я забыла смыть. Пусть жгут кожу.
Возвращаюсь к столу. Бокал почти пуст. Наливаю снова. Бутылка становится лёгкой — скоро закончится. И что тогда? Открыть ещё одну? Напиться до беспамятства? Проснуться завтра с раскалывающейся головой и той же самой болью в груди?
«Завтра я проснусь. И всё узнаю», — думала я вчера, засыпая.
И вот я проснулась. И всё действительно узнала. Боль. Вину. Осознание того, что я сама разрушила свою жизнь.
Кладу голову на руки. Столешница холодная, твёрдая. Хочется остаться так навсегда — не двигаться, не думать, не чувствовать. Просто закрыть глаза и исчезнуть.
Но дети. Господи, дети. Ярослав и Дарьяна. Они же ни в чём не виноваты. Они не заслуживают родителей, которые ненавидят друг друга. Они не заслуживают этого кошмара.
А я... Я не заслуживаю их. Я не заслуживаю их любви, их доверия, их объятий по утрам. Я — мерзкая эгоистка, которая разрушила чужое счастье ради собственного.
И теперь расплачиваюсь.
Поднимаю голову. Смотрю на часы на стене — половина второго ночи. Время тянется, как тягучая, вязкая масса. Каждая минута — это вечность. Каждая секунда — это удар молота по сердцу.
Но сдаваться нельзя. Где-то в глубине, под слоями вины и боли, теплится крошечная искра. Решимость. Я не отдам детей. Я буду бороться. Даже если это означает признать свою вину перед всем миром. Даже если это означает унижаться и ползать на коленях.
Ради Ярослава и Дарьяны я готова на всё.
Опять накатывают воспоминания о том, как одиннадцать лет назад мы встретились на деловом мероприятии — какая-то скучная презентация нового проекта. Он сидел у барной стойки, разговаривал по телефону, потом с кем-то здоровался. Я подошла, заказала мартини. Он поднял глаза, улыбнулся.
— Вы тоже от скуки сбежали с презентации? — спросил он.
— Скука — это мягко сказано, — ответида я, подходя ближе. — Ещё пять минут, и я бы уснула прямо на стуле.
Мы разговорились. Он был умным, красивым, ироничным. Я влюбилась. Быстро, глупо, безоглядно. Но он был занят. У него была девушка. Как потом оказалось, дочь владельца сети ресторанов «Гурман». Они встречались три года, планировали свадьбу.
Я ненавидела её. Ненавидела каждой клеточкой своего тела. Я хотела быть на её месте. Хотела, чтобы он думал только обо мне.
И тут подвернулся случай. Я работала над проектом для компании Ледяева — отца Оксаны. Увидела документы, которые не во всём предназначались для моих глаз. Я еще не понимала, что это бомба. Не задумывалась, что если эта информация просочится, то семья Ледяевых рухнет.
И я рассказала Татьяне. Коллеге, с которой пила кофе по утрам. Просто так, между делом. «Представляешь, что я нашла?» Татьяна расширила глаза, присвистнула. А потом... потом всё покатилось.
Её парень-журналист опубликовал статью. Скандал. Следствие. Отец Оксаны чудом избежал тюрьмы, но репутация была разрушена. Бизнес пострадал. И Родион... Родион разорвал с Оксаной. Не потому, что разлюбил. А потому, что не мог вынести позора, который обрушился на её семью.
Тогда мне показалось, что это знак судьбы. Что теперь он мой. Я утешала его, была рядом, поддерживала. Через год мы поженились. Я была счастлива. Я думала, что всё получилось. Что я выиграла главный приз.
Какая же я дура.
Допиваю бокал. Наливаю ещё. Голова начинает кружиться, но мне всё равно. Сажусь за кухонный стол, кладу голову на руки. Слёзы текут по щекам, капают на столешницу.
— Господи, что я наделала? — шепчу я в пустоту. — Что я наделала?
Родион знал. Всё это время он знал. Вытряс из журналиста, кто слил ему эту информацию. Узнал, что это Татьяна. А потом... потом выяснил, что это я рассказала ей. И он женился на мне. Не по любви, а потому что я была рядом. А потом месть. Или он сразу, как узнал, уже задумал отомстить?
Десять лет мести. Десять лет он жил со мной, растил детей, делил постель — и всё это время планировал, как разрушить мою жизнь. Как я могла быть настолько слепой?
«Потому что ты хотела верить», — отвечает внутренний голос. — «Потому что тебе было удобно не видеть правды».
Встаю из-за стола. Иду в гостиную. Сажусь на диван. Смотрю на семейные фотографии на стене. Счастливая семья. Красивая картинка.
Ложь. Всё — ложь.
Я цепляюсь мозгами за детали, лишь бы не думать о главном. Вспоминаю, как Родион учил Ярослава кататься на велосипеде. Как читал Дарьяне сказки перед сном. Как целовал меня по утрам, уходя на работу. Неужели всё это было игрой? Неужели он ни на секунду не испытывал ко мне ничего, кроме ненависти?
Ложусь на диван. Закрываю глаза. Пытаюсь уснуть, но сон не идёт. Мозг будто в густом тумане от горя и боли. Прокручиваю в голове снова и снова те моменты, когда можно было всё изменить.
Если бы я промолчала тогда. Если бы не рассказала Татьяне. Если бы...
Но «если бы» не работает. Я сделала то, что сделала. И теперь расплачиваюсь.
Встаю. Иду на кухню. Беру вино. Пью прямо из бутылки. Мне наплевать на приличия. Мне наплевать на всё. Слёзы текут по щекам, я их не вытираю. Пусть текут.
— Я любила тебя, — говорю я в пустоту, обращаясь к невидимому Родиону. — Я любила тебя всё это время. А ты... ты использовал меня. Ты сделал меня матерью твоих детей, а потом бросил, как использованную тряпку.
Но он прав. Он имеет право мстить. Я разрушила его любовь. Я разлучила его отношения с Оксаной. Я виновата.
Господи, как же больно осознавать это. Как будто кто-то вырывает внутренности голыми руками. Сердце колотится, дыхание сбивается, руки трясутся. Я сажусь на пол, прижимаю колени к груди, качаюсь взад и вперёд.
«Ты не заслуживаешь прощения», — шепчет одна часть меня.
«Ты была молода и глупа», — возражает другая. — «Ты не знала, к чему это приведёт».
«Ты знала. Ты просто не хотела признаваться».
Внутренний диалог раздирает меня на части. Одна я — виноватая, раскаивающаяся, готовая принять любое наказание. Другая я — разъярённая, обиженная, кричащая, что десять лет лжи — это слишком жестоко.
Какая же вторая я противная дура. Как она смеет обвинять Родиона? Я сама виновата. Я сама создала этот кошмар.
Но дети... Господи, дети. Они не виноваты ни в чём. Они не заслуживают быть разменной монетой в этой игре мести.
Я встаю с пола. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало. Красные опухшие глаза, растрёпанные волосы, пятна от слёз на щеках. Моё отражение смотрит на меня с укором.
— Ты слабая, — говорю я своему отражению. — Ты всегда была слабой. Ты не могла бороться за Родиона честно, поэтому пошла на подлость. А теперь плачешь и жалеешь себя.
Отражение молчит. Я умываюсь холодной водой. Вытираюсь полотенцем. Возвращаюсь на кухню.
Бутылка вина почти пуста. Я наливаю остатки в бокал. Сажусь за стол. Смотрю на часы — половина третьего ночи. Дети сейчас спят у родителей Родиона. Интересно, он рассказал им правду? Или придумал какую-то ложь?
Я встаю. Иду в спальню. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Темнота давит на меня, как свинцовое одеяло. Я пытаюсь разделить себя на двое, как делала раньше. Вот одна я — шокированная, раздавленная виной. Вот вторая я — разумная, холодная, пытающаяся найти выход.
Но обе они молчат. Потому что выхода нет.
Родион хочет забрать детей. Он сказал это прямо. «Я заберу у тебя всё». Дом, детей, будущее. Он оставит меня с разбитым сердцем и пустотой. И я заслужила это.
Но дети...
Слёзы снова текут по щекам. Я зарываюсь лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Плачу так, что тело содрогается. Плачу, пока не кончаются слёзы. Плачу, пока не остаётся только сухой хрип в горле.
Засыпаю где-то под утро. Мне снятся кошмары. Родион уводит детей, а я стою и не могу пошевелиться. Оксана смеётся мне в лицо. Татьяна пожимает плечами: «Ты сама виновата».
Просыпаюсь от звука собственного крика. Сажусь на кровати, хватаю ртом воздух. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Смотрю на часы — скоро семь утра. За окном уже светает.
Встаю. Иду на кухню. Варю кофе. Руки всё ещё дрожат, но я заставляю себя двигаться. Пью кофе маленькими глотками. Горький, обжигающий, он возвращает меня к реальности.
А реальность такова: я виновата. Родион имеет право мстить. Но дети не виноваты ни в чём.
И ради них я должна бороться.
Сажусь за стол. Достаю блокнот — тот самый, в синей обложке, который я купила год назад для записи идей по работе. Открываю чистую страницу. Ручка дрожит в пальцах, но я заставляю себя начать писать. План действий. Что мне нужно сделать? Как остановить Родиона? Как доказать, что я хорошая мать, что дети должны остаться со мной?
«Адвокат», — вывожу я первое слово. Буквы кривые, неровные. Рука дрожит так, что еле держу ручку. «Документы. Свидетели. Доказательства».
Но доказательства чего? Что я не монстр? Что я люблю своих детей? Господи, это же очевидно. Но Родион найдёт способ вывернуть всё наизнанку. Он скажет, что я неуравновешенная. Что я опасна для детей. Что Ярославу и Дарьяне будут лучше с ним.
Буквы расплываются перед глазами. Слёзы капают на страницу, размывая чернила. Я швыряю ручку на стол — она отскакивает, падает на пол с глухим треском. Зарываюсь пальцами в волосы, тяну, пока не становится больно. Физическая боль хоть как-то отвлекает от душевной.
— Господи, — шепчу я в пустоту кухни. — Я даже не знаю, с чего начать.
Телефон лежит рядом. Екатерина. Её имя всплывает в голове, как спасательный круг для утопающего. Она психолог, она мудрая, она всегда знает, что сказать. Она поможет. Она должна помочь.
Но гордость стоит комом в горле, не даёт набрать номер. Я не хочу признаваться ей, какая я дура. Не хочу слышать в её голосе жалость. Не хочу видеть в её глазах разочарование, когда она узнает правду — что я сама виновата во всём этом кошмаре.
«Гордость?» — язвит внутренний голос, тот самый противный и правильный. — «У тебя сейчас нет права на гордость, Жанна Градова. Ты разрушила чужую жизнь, а теперь боишься попросить помощи? Ты жалкая трусиха».
Да. Боюсь. Потому что просить помощи — значит признать вслух, что я не справляюсь. Что я слабая. Что я виновата. Что я та самая мерзкая стерва, которая одиннадцать лет назад сломала чужое счастье толи по непониманию, толи ради собственного эгоизма.
Но дети... Господи, дети.
Я встаю так резко, что стул скрипит по полу. Начинаю ходить по кухне из угла в угол — пять шагов туда, пять шагов обратно. Мозг лихорадочно ищет решение, перебирает варианты, как колоду карт.
Может, поговорить с Родионом? Попросить прощения? Умолять на коленях, если понадобится? Но он не слушает. Вчера он смотрел на меня так, будто я — насекомое, которое нужно раздавить. Холодный, жёсткий, непреклонный. Месть — это всё, что им движет. Он столько лет носил эту ненависть внутри, она въелась в него, стала частью его сущности.
А может, бороться? Нанять адвоката? Того самого Данилу Абрамова, о котором говорила Катя — жёсткого циника, который выигрывает самые безнадёжные дела? Доказать в суде, что я хорошая мать, что дети должны остаться со мной?
Но Родион богаче. Он финансовый директор крупной инвестиционной компании, у него связи, деньги, влияние. Он найдёт лучших адвокатов. Он выставит меня неадекватной. Скажет, что я истеричка, которая швыряется вещами и кричит на детей. Что я пью вино в одиночестве по ночам. Что дети со мной в опасности.
И ведь он будет прав насчёт вина. Пустая бутылка стоит на столе, как раз и обвиняя меня в этом.
— Мать твою за ногу, — шепчу я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Мать твою за ногу, Родион.
Но злиться на него — это как злиться на зеркало за то, что оно показывает твоё отражение. Он просто отплатил мне той же монетой. Я разрушила его любовь — он разрушил мою жизнь. Честный обмен, так сказать.
Останавливаюсь у окна. За стеклом рассветает. Небо из чёрного постепенно становится серым, потом розоватым. Новый день. А я всё ещё стою здесь с размазанной косметикой, пытаясь склеить осколки своей жизни.
Сажусь обратно за стол. Кладу голову на руки. Столешница холодная, твёрдая. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, придавливая к стулу. Я не спала — только дрыхла несколько часов в кошмарах, где Родион уводил детей, а я не могла пошевелиться. Голова раскалывается, каждый удар сердца отдаётся болью в висках. Во рту пересохло, язык как наждачная бумага. Тело ноет, будто меня побили.
Может, так оно и есть. Меня побили. Словами, правдой, осознанием собственной мерзости.
Но сдаваться нельзя. Если я сдамся, Родион победит. Он заберёт детей, и я останусь одна. Совсем одна, в этом проклятом доме, который мы строили вместе. С виной, которая сожрёт меня изнутри, как кислота.
Нет. Этого не будет. Я не позволю.
Я буду бороться. Даже если это означает признать свою вину перед всем миром. Даже если это означает унижаться, ползать на коленях, умолять, плакать. Ради детей я готова на всё. Ярослав с его серьёзными глазами и привычкой кусать губу, когда нервничает. Дарьяна с её заливистым смехом и тёплыми объятиями по утрам. Они — единственное хорошее, что я создала в жизни. И я не отдам их.
Поднимаю голову. Вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Смотрю на телефон. Екатерина. Она поможет. Она всегда помогала. Даже когда я была невыносима, даже когда я ошибалась, даже когда я была полной дурой — она была рядом.
Может, пришло время перестать бояться и попросить о помощи?
«Да, пришло», — отвечает разумная часть меня. — «Потому что в одиночку ты не справишься. Ты даже план толком не можешь составить».
Беру телефон. Руки дрожат. Разблокирую экран — на заставке фотография детей, они смеются, обнимаются. Сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание.
Ради них. Всё ради них.
Набираю номер Екатерины. Прикладываю телефон к уху. Жду. Один гудок. Два. Три. Каждый длится вечность. А вдруг она не ответит? Вдруг она устала от моих проблем? Вдруг она скажет, что я сама виновата и должна разгребать всё сама?
— Жанна? — голос Екатерины сонный, хриплый, но встревоженный. — Господи, ты напугала меня до смерти. Что случилось? Почему ты звонишь в семь утра?
Я открываю рот, но слова застревают в горле, как куски битого стекла. Что я скажу? Как объяснить весь этот кошмар? С чего начать?
— Жанна, ты там? — Екатерина уже не спит, голос стал чётким, требовательным, профессиональным. — Говори немедленно. Что произошло? Ты в порядке? Дети в порядке?
— Катя, — выдавливаю я из себя. Голос дрожит, ломается, но я заставляю себя продолжать. Слова вырываются рваными кусками, между всхлипами: — Мне нужна помощь. Родион... он... он хочет забрать у меня детей. И я... я должна остановить его.
Тишина на том конце провода. Долгая, тягучая, как смола. Я слышу, как Екатерина дышит — ровно, глубоко, успокаивающе.
— Жанна, — наконец говорит она, и в её голосе звучит такая твёрдость, что я почти верю, что всё будет хорошо. — Слушай меня внимательно. Ты не одна. Мы с этим разберёмся. Вместе. Понимаешь меня?
