В середине декабря пришли люди.
Гера увидел их издалека — четверо, с санками, шли от леса. Не прятались, шли открыто. Значит, либо свои, либо дураки, либо настолько сильные, что бояться нечего.
Он вышел на крыльцо с ружьем. Коля встал рядом с топором.
— Кто такие? — крикнул Гера.
— Свои! — ответил один. — Из Старых Пней. Петрович послал. Помощь нужна.
Гера узнал голос. Опустил ружье.
— Заходите.
Их было четверо. Трое мужиков и одна женщина. У женщины распухшее лицо, зуб болит. У одного мужика палец гниет — поранил, не доглядел. У второго — кашель, тяжелый, грудной. Третий — просто сопровождающий.
— Петрович сказал, ты поможешь, — проговорил тот, что с пальцем. — Мы заплатим. Мясо есть, крупа.
— Помогу. По очереди.
Он принял всех. Зуб вырвал (женщина орала, но терпела), палец почистил, перевязал, кашляющему дал трав и велел парить ноги. Простых людей, простые болезни.
К вечеру они ушли, оставив плату. Катя крутилась рядом, смотрела на мясо голодными глазами.
— Соскучилась по мясу? — спросил Гера.
— Ага.
— Завтра сварганим похлебку.
— С мясом?
— С мясом.
Она улыбнулась и убежала. Гера посмотрел ей вслед и вдруг понял, что ему хорошо. Несмотря ни на что. Впервые за долгое время.
Под Новый год Тамара затеяла уборку. Перетрясли всё, вымыли, вычистили. Коля срубил маленькую елочку у опушки и поставил в углу. Катя и Пашка навешали на неё всякой всячины — сушеных ягод, бумажных игрушек, которые сами склеили из старых книг.
— А праздновать-то что будем? — спросил Коля. — Новый год? Рождество?
— Всё подряд, — ответила Тамара. — Жизнь праздновать будем. Что живы.
Вечером сидели за столом. Похлебка с мясом, вареная картошка (последняя, берегли), компот из сушеных яблок. Керосиновая лампа коптила, по стенам плясали тени.
— За то, чтобы дожить до весны, — поднял кружку Коля.
— За жизнь, — добавила Тамара.
— За всех, — тихо сказал Гера.
Чокнулись. Выпили. Катя зевнула и привалилась к Гере.
— Дядь Гера, а Дед Мороз есть?
— Нет.
— А почему?
— Потому что его придумали, чтобы детям сказки рассказывать.
— А зачем рассказывать, если неправда?
— Чтобы верить во что-то хорошее.
— А во что верить, если Деда Мороза нет?
Гера задумался. Погладил её по голове.
— В людей, Катя. В людей надо верить. Которые рядом.
— В тебя верить?
— Можно.
— А ты не обманешь?
— Не обману.
Она уснула прямо за столом, уткнувшись носом ему в плечо. Гера сидел не шевелясь, боялся разбудить. Смотрел на пламя лампы и думал.
Он не заметил, как эти люди стали его семьей. Не той, что была когда-то и исчезла в московском аду. А новой, странной, собранной по кускам из чужих жизней, потерь, боли. Но настоящей.
Коля подмигнул ему, поднялся, начал убирать со стола. Тамара укладывала Пашку на лежанку. Тихо, мирно, по-домашнему.
Гера вдруг почувствовал, что глаза щиплет. Сдержался, конечно. Хоть бы хны. Но внутри что-то таяло. Лед, который три года сковывал сердце, дал трещину.
Глава 10.
В марте пришла весна. Рано, бурно, с шумными ручьями и звонкой капелью. Снег осел, почернел, обнажил прошлогоднюю траву. Козы радовались солнцу, куры начали нестись чаще.
В один из таких дней Гера пошел к березе. Долго стоял, глядя на холмик, который почти сравнялся с землей. Потом присел на корточки, провел рукой по мокрой траве.
— Лена, — сказал он тихо. — У меня теперь семья. Не такая, как мы с тобой планировали. Но семья. Коля, Тамара, Пашка, Катя... Ты бы их полюбила. Ты всех любила. Я не умею так. Но я стараюсь. Ради тебя. Ради них. Ради себя, наверное.
Помолчал.
— Я скучаю. Каждый день. Но теперь не так больно. Тепло внутри. Ты мне это тепло оставила. Спасибо.
Он поднялся и пошел обратно. К дому, где его ждали. Где из трубы вился дымок, где пахло хлебом (Тамара научилась печь из прошлогодней муки), где слышался смех Кати и серьезный голос Пашки.
У калитки его встретил Коля.
— Гера, там люди идут. Много. Со стороны шоссе.
— С оружием?
— Вроде нет. Бабы, дети, старики. Беженцы, похоже.
— Сколько?
— Человек двадцать.
Гера посмотрел в ту сторону. По дороге, огибая лужи, тянулась вереница людей. Усталые, оборванные, но живые.
— Опять война? — спросил Коля.
— Не знаю.
— Пустим?
Гера молчал долго. Потом вздохнул.
— Пустим.
***
Весна в тот год выдалась ранняя, но какая-то неправильная. Гера чувствовал это кожей еще в апреле, когда снег сошел почти весь, обнажив почерневшую прошлогоднюю траву, а из леса потянуло гнилостным сладковатым запахом. Сначала думал — зверье какое-то сдохло за зиму, разлагается. Но запах не уходил, наоборот, усиливался с каждым теплым днем.
Люди в их маленьком поселении — уже почти три десятка — начали шептаться. Старики вспоминали приметы, бабы крестились, мужики хмурились и чаще обычного проверяли оружие.
Гера сидел на крыльце с биноклем, смотрел на опушку леса. Третий день подряд он замечал там какое-то движение. Не людей — те ходят иначе. Что-то бесформенное, медленное, будто сама земля шевелится.
— Опять смотришь? — Коля вышел с кружкой, присел рядом.
— Смотрю.
— Что там?
— Не пойму. Может, звери. А может...
Он не договорил. Из леса вышла фигура.
Человек. Точнее, то, что когда-то было человеком. Одежда истлела, висела лохмотьями. Кожа серая, с зеленоватым отливом, местами слезла, обнажая почерневшее мясо. Двигался псих медленно, неуклюже, будто каждое движение давалось ему с трудом. Голова была неестественно вывернута, рука волочилась по земле.
— Твою мать, — выдохнул Коля. — Они же зимой дохнут. Всегда дохли. Мороз их убивал.
— Видимо, перестали.
Гера поднял бинокль, всмотрелся. Псих остановился на опушке, повел головой из стороны в сторону, будто принюхивался. Потом сделал еще несколько шагов и замер, глядя прямо в сторону фермы. Невидящими глазами, но глядя.
— Он нас видит? — Коля побледнел.
— Не знаю. Чует, может. По запаху.
— Что делать будем?
— Ждать. Смотреть.
За первым психом вышел второй, потом третий. Они собирались на опушке, как муравьи, выползающие после зимы. Медленные, страшные, но живые. Точнее, не мертвые.
Гера считал. К вечеру на опушке стояло больше двадцати фигур. Они не двигались, просто стояли, обратив лица к ферме.
— Чего они ждут? — прошептал подошедший Пашка.
— Не знаю, — ответил Гера. — Иди в дом. И всем скажи, чтобы без нужды не выходили. Окна занавесить, свет не зажигать.
Пашка убежал. Гера еще долго смотрел в бинокль, пытаясь понять, что изменилось. Бешенство — вирус. Он убивает мозг, вызывает агрессию, потом паралич, потом смерть. Так было всегда. Максимум две недели — и псих либо дохнет, либо его добивают. Зимой они замерзали насмерть, потому что вирус не греет, а организм не вырабатывает тепло.
Но эти не замерзли. Они пережили зиму. Значит, вирус мутировал. Адаптировался.
Ночью Гера не спал. Сидел у окна, смотрел на опушку. При свете луны было видно, как фигуры шевелятся, переступают с ноги на ногу, но не уходят. Будто пасутся.
К утру их стало больше. Уже около полусотни.
На рассвете они двинулись.
Медленно, очень медленно, они пошли к ферме. Не бежали, как бешеные, не кидались — шли. Размеренно, неотвратимо, как природное явление.
— Гера! — Коля вбежал в комнату. — Они идут!
— Вижу. Буди всех. Оружие к окнам. Детей в подпол.
Закипела работа. Мужики заняли позиции у окон, бабы тащили детей в подвал, забивались сами. Тамара тащила Катю, та упиралась, хотела остаться с Гериными козами.
— Козы в доме! — рявкнул Гера. — Им ничего не будет. А ты будешь мешать — и мы все погибнем. Поняла?
Катя кивнула и нырнула в подпол.
Первые психи подошли к калитке через час. Они не пытались лезть через забор — просто остановились, глядя на дом. Гера выстрелил в ближнего. Попал в голову. Тот рухнул, как подкошенный.
— Работает, — выдохнул кто-то.
— Работает, — подтвердил Гера.
Он выстрелил еще раз. Еще. Психи падали, но остальные даже не вздрагивали. Они просто стояли и смотрели. Ждали.
— Чего они ждут? — Коля перезаряжал ружье дрожащими руками.
— Не знаю. Может, темноты. Может, сигнала какого.
Гера смотрел на их лица. Вернее, на то, что от них осталось. Глаза у многих затянуты бельмом, но некоторые смотрели вполне осмысленно. Нет, не осмысленно. Там не было мысли. Там было что-то другое. Инстинкт. Программа.
Один псих, стоявший ближе всех, вдруг открыл рот и издал звук. Не вой, не рык — нечто среднее, низкое, вибрирующее. Другие подхватили. Через минуту воздух наполнился этим гулом, от которого закладывало уши и холодело внутри.
— Они общаются, — прошептал Гера. — Они, мать их, общаются.
Три дня психи стояли вокруг фермы. Не нападали, не уходили. Просто стояли. Иногда некоторые уходили в лес и возвращались с другими. Количество росло.
Гера почти не спал. Он наблюдал, делал заметки в старой тетради — привычка ученого, въевшаяся в кровь. «День первый. Температура воздуха +8. Активность низкая. Реакция на свет отсутствует. Реакция на звук — поворачивают голову. Реагируют на выстрелы, но страх отсутствует. Координация движений нарушена, но не критично. Предположение: вирус поражает лобные доли, отвечающие за эмоции, но сохраняет стволовые структуры, отвечающие за базовые инстинкты. Зимняя спячка — возможно, вирус впадает в анабиоз при низких температурах, сохраняя носителя. Весной — реактивация».
— Гера, — Коля тронул его за плечо. — Еда кончается. У нас три дня, от силы четыре.
— Знаю.
— Что делать будем?
— Думать.
Он думал. Вспоминал лекции в Тимирязевке, профессора вирусологию, которую читали на ветеринарном факультативно. Вирус бешенства — рабдовирус. Поражает нервную систему, вызывает энцефалит. Передается через слюну. Инкубационный период от недели до года. Но это был старый вирус. Новый...
— Они не едят, — сказал вдруг Гера. — Ты заметил? Они стоят трое суток и не жрут. Ни друг друга, ни нас. Просто стоят.
— И что это значит?
— Это значит, что программа изменилась. Раньше бешеные жрали всё подряд, пока не сдохнут. А эти... они как солдаты. Ждут команды.
— Команды от кого?
— Не знаю. Может, от самого сильного. Может, от вируса.
Ночью Гера решился на эксперимент. Взял фонарь, вышел на крыльцо. Коля пытался его удержать, но он отмахнулся.
— Смотри, — сказал он. — И слушай.
Он включил фонарь, направил луч в толпу психов. Те даже не шелохнулись. Слепые, что ли? Тогда на что реагируют?
Он выключил фонарь. Достал из кармана маленький динамик, который когда-то принес из Москвы, подключил к плееру. Включил музыку — тяжелый рок, громко.
Психи ожили. Головы повернулись к источнику звука. Некоторые сделали шаг вперед. Потом музыка стихла — и они снова замерли.
— Звук, — сказал Гера. — Они реагируют на звук. Зрение, похоже, атрофировалось за зиму. Сети не нужны под землей.
— Под землей?
— Они же где-то зимовали. В подвалах, в пещерах. В темноте. Глаза им больше не нужны. А слух обострился.
Он выключил динамик, убрал в карман.
— Значит, музыка больше не поможет, — тихо сказал Коля. — Раньше ты их собирал колонками, а теперь...
— А теперь они и так придут. На любой звук.
Гера посмотрел на серую массу за забором. Полсотни тварей, которые не едят, не спят, почти не двигаются, но ждут. И от этого ожидания становилось страшнее, чем от любой атаки.
На четвертый день они начали наступление.
Медленно, очень медленно, первые ряды двинулись к забору. Они не бежали, не рычали — просто шли, давя друг друга, переступая через упавших. Забор затрещал под напором десятков тел.
— Огонь! — крикнул Гера.
Выстрелы загремели из всех окон. Психи падали, но на их место тут же вставали другие. Они карабкались по телам, по забору, лезли вперед, не чувствуя боли, не зная страха.
Забор рухнул. Серая масса хлынула во двор.
— В дом! Все в дом! — Гера схватил ружье, выстрелил в упор в ближайшего. Тот упал, но двое других уже были рядом.
Коля бил топором, разрубая головы. Тамара стреляла из окна, не давая подойти к дверям. Психи лезли со всех сторон, молча, страшно, неотвратимо.
Гера увидел, как один схватил Колю за руку. Коля закричал, вырываясь. Гера выстрелил — псих упал, но на его месте оказалось двое.
— Коля! — заорал Гера.
Но было поздно. Коля упал под грудой серых тел. Его крик оборвался.
Гера не успел ничего сделать. Чья-то рука схватила его за плечо, потащила внутрь. Тамара захлопнула дверь, задвинула засов.
— Гера! Гера, очнись! — она трясла его за плечи. — Их нет. Коли нет. Надо держать дом.
Он смотрел на нее пустыми глазами. Коля. Который чинил крышу. Который сидел с ним ночами на крыльце. Который стал почти братом. Нет.
— Гера!
— Я слышу. — голос чужой, хриплый. — Держим дом.
Они держались до вечера. Психи бились в стены, в двери, но дом был крепкий, бревенчатый, старый. Выдержал.
К ночи они отступили. Просто отошли к опушке и снова замерли, глядя на дом незрячими глазами.
Гера сидел на полу, сжимая ружье. Рядом плакала Тамара. Дети в подполе молчали, прижавшись друг к другу.
— Коля, — прошептал Гера. — Коля...
Он не плакал. Не мог. Внутри было пусто и холодно. Опять. Снова. Каждый раз, когда он позволял себе привязаться, приходила смерть. Лена, теперь Коля. Кто следующий? Катя? Пашка? Тамара?
— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит.
— Чего? — Тамара подняла голову.
— Хватит сидеть и ждать, пока они придут. Надо уходить.
— Куда?
— В Москву.
— Ты с ума сошел? Там же...
— Там метро. Там генераторы, там люди, там защита. Там, может, есть ученые, которые знают, что с этим делать. Здесь мы сдохнем. Все.
Он поднялся, подошел к окну. Смотрел на серые фигуры на опушке.
— Они мутируют. Вирус становится умнее. Еще год-два — и они научатся открывать двери. Или ждать, пока мы сами не выйдем от голода. Надо уходить. Сейчас, пока есть силы.
Тамара молчала. Потом кивнула.
— Когда?
— Завтра. На рассвете. Собери всё, что можно унести. Еда, вода, лекарства, семена. Детей не грузи — они сами пойдут.
— А козы? Куры?
Гера посмотрел на животных, жавшихся в углу.
— Отпустим. Пусть бегут. Их не тронут — они не люди, не пахнут человеком. Может, выживут.
Глава 11.
На рассвете они вышли. Гера, Тамара, Катя, Пашка и еще трое мужиков, которые решили идти с ними. Остальные остались — боялись Москвы больше, чем психов.
Психи на опушке ожили, когда услышали шаги. Повернули головы, загудели.
— Не бежать, — скомандовал Гера. — Идти медленно, не шуметь. Они реагируют на звук. Чем тише мы будем, тем позже они поймут, что мы уходим.
Они шли лесом, обходя замершие фигуры. Психи поворачивали головы, но не двигались с места. Видимо, у них была своя территория, и они ее охраняли, но в лес не заходили.
— Почему они не идут за нами? — прошептал Пашка.
— Может, у них есть хозяин, — ответил Гера. — Или программа. Ждать у дома, пока кто-то выйдет. А мы вышли не из дома. Мы из леса.
Он не был уверен в своих догадках, но другого объяснения не находил.
Они шли три дня. Ночевали в лесу, разводили костры только в крайнем случае — боялись привлечь внимание. Ели сухари, запивая водой из ручьев. Катя почти не жаловалась, только терла уставшие ноги. Пашка молчал, но глаза у него были взрослые-превзрослые.
