Нравственные страдания исчезли совершенно, и едва напор ослаб, откатившись в Ордынский стан, как я, вдыхая раскаленный воздух позднего вечера измученными легкими, осел рядом с входом в укрепленный терем надстройки, силясь найти в своем организме хоть толику жизненных сил, чтобы умыться от тошнотворной крови, обильно покрывающей всю мою кольчугу и шкуру.
Воспаленный мозг пытался выдать более-менее приемлемый текст заговора для завтрашней сечи, ибо сил физических могло и не хватить тому юному телу, в котором я пребывал, благо, что сила Ульва, бурлящая внутри, позволяла почувствовать возросший потенциал моего духовного естества.
Не придумав ничего лучшего, я решил заговорить изрубленный щит, подобранный мною после смерти владельца столь нужной вещи:
Береги от смерти, прикрывай от стали
В адской круговерти подрязанской брани
Пусть с горячим словом жизнь в тебя вольется
Как взойдет Ярило хладным, зимним солнцем!
Выдав в мир обрамленную в слова волю, я, укутавшись в шкуру, уснул сном младенца и был страшно разбужен грохотом второго дня сечи.
Противник, перегруппировав силы, влив в поредевшие ряды передовых туменов (отряд в десять тысяч сабель) свежих воинов, со всех сторон двинулся на штурм города, гудящими трубами поднимая боевой дух атакующих.
Тяжелым уханьем, протяжному звучанию труб, отвечал далекий набат, призывая подняться усталую рать с новой силой, против угрозы православному миру.
Схлестнулись. На смену трем лестница пришли пять. Потеря каждого воина с нашей стороны все острее чувствовалась в необходимости противопоставлять хоть что-либо лезущим на стену монголам.
Я метался от края до края защищаемого участка, силясь перекрыть возникающие повсеместно, мертвые бреши в рядах защитников.
Не было в тот день человека в Рязани, не взявшего в руки оружия, не считая уж совсем малых младенцев, да немощных стариков.
Не смотря на пренебрежение деда Владимира ко всей мирской круговерти, даже он показался на укреплениях, ловко орудуя длинным кинжалом. В отличие от прочих осажденных, старый дед не прикрывая свои седые мощи ничем, кроме белой рубахи и молитвенного слова.
Но и мой языческий заговор подействовал. Покативший кубарем в момент схватки с грузным монголом я не заметил, как заговоренный щит вылетел из моих рук, опадая со стены вниз, в городскую сторону, к коптящим смоляным котлам.
Драка разоружила нас, превратив в клубок рычащих и лягающихся тел. Не ведаю, долго ли шел поединок, но как бы я не старался, свежий монгол все-таки одолел утомленного меня, заняв позицию сверху.
Его широкое, грязное, загорелое лицо ослепительно осветила улыбка торжества ровных, белоснежных зубов, так не свойственных образу сурового кочевника.
Одной рукой сжав мое горло, монгол полез за голенище желтого сапога, выхватывая притаенный нож.
«Вот и все!» стремительной птицей пронеслась в голове страшная мысль и вдруг помощь пришла с того направления, с которого я не ожидал.
Оброненный щит стремительно взлетел, оторвавшись от хладной земли, и загородив меня, принял сверху колющий удар ножа на свои изрубленные борта. Звякнув металлом о дерево, клинок вылетел из рук монгола, глубоко разрезав последнему пальцы.
Враг взвыл раненным верблюдом, инстинктивно направляя в рот потревоженную плоть и, невольно оторвав вторую руку от горла, поспешил направить мне в лицо тяжелый, грязный удар сжатого, грязного кулака.
Снова щит не подвел, верно, принимая на себя предназначенный мне урон.
Монгол, никак не ожидая оббитого железом препятствия, завертелся ужом, вскочив на ноги. Фактически он был полностью обезврежен, так как хруст сломанных костей, глухо раздавшийся над моим ухом, ознаменовал полную неспособность противника к дальнейшему ведению боя.
Добил его дед Владимир, легким, коротким движением, мимоходом вскрыв горло захватчику. Он остановился надо мной, злобно разглядывая покрытый чарами щит:
– Ты на свои штучки-дрючки надейся, да и сам не плошай, язычник! – чуть ли не сквозь зубы бросил он мне, продолжив свой овеянный смертью путь по вершине укреплений.
Везде где он проходим, за ним, захватив руками смертельную рану, ложился противник. Старый воин делом доказывал крепость собственных слов, демонстрируя молодому иноверцу мощь тренированной, правоверной руки.
В тот день, горящие, толстые стрелы, выпущенные из диковинных машин, напоминавших поставленные на колеса большие луки, впервые прошли над головой, втыкаясь в деревянные строения.
Избы запылали сразу с нескольких концов города, и не было людей, чтобы их потушить. Лишь ночью, после завершения штурма, защитники, у которых еще оставалось немного сил, смогли локализовать очаги вялотекущего пожара.
От Небесного отряда к ночи второго осталось десять человек. Сам Иван получил рану в живот, которая мучила его, больно обжигая поврежденное нутро. Не смотря на это, воевода хотел казаться мужественным, хотя бы для своих подчиненных.
Рана мучила его и на третий день и на четвертый, на глазах обращая могучего, сильного мужчину в живого мертвеца, с впалыми, черными глазами.
Волны противников шли с разной степенью интенсивности, словно бы руководство врага сознательно чего-то ожидало и лишь с рассветом пятого дня стало понятно чего.
Едва забрезжил рассвет, к горькому разочарованию оставшихся в живых, все еще надеющихся дотерпеть до помощи Владимирских дружин, мы увидели, что враг, помимо многочисленной живой силы, был предельно развит технически.
Через широкие просеки в лесу, которые пленные вырубили прямо на наших глазах в непролазных лесах, к стенам Рязани поползли тараны и катапульты, под управлением опытнейших, китайских инженеров нашего времени.
Завидев диковинные механизмы на стене застонали – новый вызов показал, что, не смотря на крепость русского духа Рязань окончательно обречена.
Тем не менее, будучи истовыми христианами, благодаря православной религии, люди приняли свой рок, решив обороняться до конца без надежды на спасение.
Тяжело было видеть, как оставшиеся в живых защитники Рязани обнимаются друг с другом, обещая обязательную встречу в садах райских, куда будет открыта дорога всем людям, положившим животы за отечество своя.
Попрощался со мной и Иван, прямо намекая о необходимости оставить стены из-за обета, данного ему в тайной комнате терема деда Владимира, на что я довольно невнятно ответил, дескать, есть еще силы для сопротивления и надежда на победу.
Штурм в тот день был вялым, сказывалось то, что китайские инженеры, верные слуги монголов после завоевания ими Поднебесной, готовили свои страшные механизмы к работе, выстраивая их в линию и заготавливая снаряды на нужных позициях.
Не смотря на тишину шестой ночи никто, не смыкал глаз. Да и мало оставалось живых россиян, способных придаться этой простой, житейской усладе мирного сна.
Я оглядел пространство стен справа и слева от себя, обнаружив подле только трех израненных бойцов Небесного отряда и стонущего в полудреме воеводу. Чуть поодаль, отбрасывая длинные, дрожащие тени в утихший город, зорко всматривались с высоты вдаль несколько мужиков, освещая пространство под стеной большими, шипящими факелами, о чем-то тихо переговариваясь друг с другом.
Тела убитых православных, богато усыпавшие вершину стены, более никто не убирал. Если в первые дни осады, надеясь выстоять в длительной борьбе против степных Орд, защитники хоть как-то стаскивали своих павших в братские могилы, сбрасывая тела ненавистных иноверцев вниз, чтобы не спровоцировать трупного заражения в окруженной Рязани, но с третьего дня никто более не утруждал себя тяжким бременем прибирания усопших.
Ночевка на стене напоминала ночевку на кладбище. Редкий стон проносился по деревянной вершине укреплений, и если стонал наш – ему оказывали необходимую помощь женщины, превратившиеся всего за неделю в настоящих призраков во плоти. Если стонал татарин, забытый в суматохе дня – его добивали на месте, превратив процесс умерщвления в нудную, рутинную работу.
Коротко вскрикнул и осел на ягодицы один из говорящих мужчин, булькая простреленным горлом. Двое его спутников, подхватив раненного под руки, осторожно оттащили его на чистое пространство, заботливо вглядываясь в глаза умирающего товарища.
– Вот и все, – еле слышно прошептал смертельно раненный мужчина окровавленными губами и обессиленно уронил голову на собственную грудь, которой до конца мешала согнуться длинная, монгольская стрела, выискавшая в темноте свою жертву.
– Отмучился, Слава Богу – истово перекрестился один из его товарищей, и, прикрыв глаза недавнему собеседнику, пара оставшихся в живых мужчин отправилась в путь по стене, стараясь надолго не задерживаться в зияющих дырах бойниц.
Реагируя на вскрик, Иван тревожно встрепенулся, и, осознав, что опасности нет, тяжело закашлявшись, опустился обратно в свой угол. Прошедшись глазами по обороняемому участку, Дикорос выхватил во всеобщем хаосе меня и слабо махнул рукой, подзывая сесть подле него.
– Гамаюн! – начал он издалека, едва я опустился бок о бок с великим воином, – пора, Гамаюн! Уходи.
– Как я вас брошу, дядька? Мне не позволит совесть… – начал было я свои стандартные измышления, которые не раз высказывал за последние дни, но был перебит блаженной улыбкой умирающего человека.
– Нас больше нет, – ясные глаза Ивана не выражали и толики страха, – были мы, да все вышли. Следующее утро будет решающим. Ты превосходно сражался, мой молодой друг! Отныне этот бой не твоя забота. Уходи.
Предводитель Небесного Отряда слабо оттолкнул меня от себя, не желая больше вести пространственные разговоры о том, что должно и не должно с несмышлёным юношей и утомленный беседой, провалился в тревожное полузабытье.
Мужчины редко плачут. Но я и не был мужчиной на тот момент, а только юношей. И пусть я убил многих за эти дни, и пусть я пережил то, что не мог в принципе пережить человек на семнадцатом году, но почему то именно в этот момент злые слезы богато застлали мои глаза.
Спускаясь со стены, я не был, окрикнут, кем бы то ни было – дымящиеся улицы деревянного города были пусты и безлюдны, только разносилась над спящими домами чья-то истовая молитва к Всевышнему.
Основательно поплутав по незнакомым, затемненным закоулкам, я нашел искомый дом и постучал в знакомую калитку.
– Пришел, наконец, иноверец? – и без того хмурый хозяин дома, в столь трудные времена предстал еще более мрачным, чем обычно.
От моих глаз не ускользнул тот момент, что одет старик был в белую, расшитую по рукавам и вороту красными узорами, рубаху, в которой обычно провожали в последний путь зажиточного покойника. Владимир, в чем я убедился чуть позже, убегать не собирался, а желал, во что бы то ни стало встретить мученическую смерть в стенах родного терема.
– Пришел, деда Владимир.
– Дикорос мёртв?
– Пока уходил, был жив, – нехотя ответил я ему, переминаясь с ноги на ногу у калитки.
– Пластину отдал?
– Да.
– Тьфу, – плюнул под ноги дед Владимир, едва я продемонстрировал перед его очами эмблему Небесного Отряда, – чтобы какой-то язычник ходами тайными спасался, а достойные мужи клали голову своя в борьбе… Чтобы какой-то язычник нёс в своих руках святой символ православных воинов… Воистину настал Армагеддон и скоро небеса схлестнуться в битве с ордами адовыми… Что встал!? Давай быстрее, щенок! – хозяин дома нехотя отстранился, приглашая наконец-то войти внутрь двора.
– Зря ты так злобно обо мне… – начал было я распаляться столь гневным речам собеседника, но был безжалостно перебит.
– Яйца курицу не учат. Пшёл в терем, отрок! Одна надежа, что рано или поздно православная вера все-таки вымоет языческое невежество из твоей души. Одна надежда… – ворчал себе под нос Владимир, следя за моей спиной по направлению к высокому крыльцу.
Легко отодвинув сундук, Владимир выжидающе уставился на меня, а я на него. Пришлось, не смотря на нежелание, первым нарушить молчание:
– Деда! – начал было я, не зная как правильно обратиться к столь негативно настроенному человеку, – а женщины то твои где? Иван сказал, что мне требуется их вывести.
Старый дед лишь презрительно сморщил нос, чуть ли не на физическом уровне выдавливая меня в зев черного лаза, который вел далеко за границы осажденного города:
– Что встал? – вопросом на вопрос ответил он мне старый воин, – лезь, давай! – и, решив сменить гнев на милость, все-таки немного прояснил ситуацию:
– Нечего жене, детям, да внукам отдельно от меня по полям промороженным бегать с иноверцем. Удел их такой – быть подле меня и разделить судьбу Рязани, какой бы она ни была. Верил я, что князь Владимирский, ни смотря на распри, дружину свою на помощь пошлет, да худшие опасения подтвердились. Ну, что встал? Пошел отсюда! – Владимир развязно сплюнул в лаз, выдавая презрительное отношение к подземному пути постыдного бегства.
– Но я же… обещал… – проблеял было я, но был схвачен могучей рукой старика.
– Вот что вну-чок! – по слогам выделил он последнее слово, – настоящий христианин не боится смерти. Уже завтра мы улетим с семьей на небо, в чертоги божественные, сады ангельские, чтобы до конца своих дней наслаждаться вольностями и сладостями загробной жизни. А где будешь ты? Как побитая шавка пробираться по промороженным лесам в надежде встретить подмогу? Оставляя женщин подле себя, я желаю им добра истово, по своим убеждениям, посему, пока ты еще при здоровье, не лезь со своим уставом в мой монастырь!
Владимир легко втолкнул меня внутрь лаза, закрывая сундук над головой. Перед тем как щель света окончательно не прекратила свое существование, в лаз полетел зажженный факел, освещая несколько других, аналогичных источников света, заранее припасенных для дальнего перехода, которых должно было бы хватить на долгий путь под землей.
– При крупных развилках, сворачивай направо, – гулко донеслось из-под затворенной крышки.
Больше, сколько бы я ни напрягал слух, сверху я ничего не услышал.
Время замерло, растекшись в единый, необъятный поток монотонной ходьбы под сводами рукотворного прохода. Лаз не был прямым. Несколько раз, основательно изменив направление, он окончательно дезориентировал меня в окружающем пространстве, не давая никакой подсказки о месте моего нахождения по отношению к поверхности.
Долго ли коротко, но узкий, сдавливающий проход неожиданно сменился гулким, широким коридором, с идеально ровными, округленными стенами. Инженерный контраст с лазом, открывшимся под сундуком, настолько поразил меня, что освещая факелом высокий потолок, я долго не мог поверить глазами в реальность происходящего.
Внутреннее чувство, далекими инстинктами, подсказывало мне, что вместо пути к свету, я все глубже и глубже ухожу под земную твердь.
Невольно в голову закрались смутные подозрения о природе происхождения невиданного объекта. Данное сооружение никак не было посильно обычному, мирскому труду людей. Казалось, что древние великаны своей волей прорубили столь огромный ход под земною твердью, чтобы навеки избежать необходимости выходить под лучи людского светила.
Поддавшись воздействию мимолетного страха, я проверил наличие меча в ножнах, закрепленных на поясе. На тот момент мне казалось, что пройди я еще десяток – другой шагов, я непременно столкнусь с обитателем таинственных глубин.
Воспаленный мозг пытался выдать более-менее приемлемый текст заговора для завтрашней сечи, ибо сил физических могло и не хватить тому юному телу, в котором я пребывал, благо, что сила Ульва, бурлящая внутри, позволяла почувствовать возросший потенциал моего духовного естества.
Не придумав ничего лучшего, я решил заговорить изрубленный щит, подобранный мною после смерти владельца столь нужной вещи:
Береги от смерти, прикрывай от стали
В адской круговерти подрязанской брани
Пусть с горячим словом жизнь в тебя вольется
Как взойдет Ярило хладным, зимним солнцем!
Выдав в мир обрамленную в слова волю, я, укутавшись в шкуру, уснул сном младенца и был страшно разбужен грохотом второго дня сечи.
Противник, перегруппировав силы, влив в поредевшие ряды передовых туменов (отряд в десять тысяч сабель) свежих воинов, со всех сторон двинулся на штурм города, гудящими трубами поднимая боевой дух атакующих.
Тяжелым уханьем, протяжному звучанию труб, отвечал далекий набат, призывая подняться усталую рать с новой силой, против угрозы православному миру.
Схлестнулись. На смену трем лестница пришли пять. Потеря каждого воина с нашей стороны все острее чувствовалась в необходимости противопоставлять хоть что-либо лезущим на стену монголам.
Я метался от края до края защищаемого участка, силясь перекрыть возникающие повсеместно, мертвые бреши в рядах защитников.
Не было в тот день человека в Рязани, не взявшего в руки оружия, не считая уж совсем малых младенцев, да немощных стариков.
Не смотря на пренебрежение деда Владимира ко всей мирской круговерти, даже он показался на укреплениях, ловко орудуя длинным кинжалом. В отличие от прочих осажденных, старый дед не прикрывая свои седые мощи ничем, кроме белой рубахи и молитвенного слова.
Но и мой языческий заговор подействовал. Покативший кубарем в момент схватки с грузным монголом я не заметил, как заговоренный щит вылетел из моих рук, опадая со стены вниз, в городскую сторону, к коптящим смоляным котлам.
Драка разоружила нас, превратив в клубок рычащих и лягающихся тел. Не ведаю, долго ли шел поединок, но как бы я не старался, свежий монгол все-таки одолел утомленного меня, заняв позицию сверху.
Его широкое, грязное, загорелое лицо ослепительно осветила улыбка торжества ровных, белоснежных зубов, так не свойственных образу сурового кочевника.
Одной рукой сжав мое горло, монгол полез за голенище желтого сапога, выхватывая притаенный нож.
«Вот и все!» стремительной птицей пронеслась в голове страшная мысль и вдруг помощь пришла с того направления, с которого я не ожидал.
Оброненный щит стремительно взлетел, оторвавшись от хладной земли, и загородив меня, принял сверху колющий удар ножа на свои изрубленные борта. Звякнув металлом о дерево, клинок вылетел из рук монгола, глубоко разрезав последнему пальцы.
Враг взвыл раненным верблюдом, инстинктивно направляя в рот потревоженную плоть и, невольно оторвав вторую руку от горла, поспешил направить мне в лицо тяжелый, грязный удар сжатого, грязного кулака.
Снова щит не подвел, верно, принимая на себя предназначенный мне урон.
Монгол, никак не ожидая оббитого железом препятствия, завертелся ужом, вскочив на ноги. Фактически он был полностью обезврежен, так как хруст сломанных костей, глухо раздавшийся над моим ухом, ознаменовал полную неспособность противника к дальнейшему ведению боя.
Добил его дед Владимир, легким, коротким движением, мимоходом вскрыв горло захватчику. Он остановился надо мной, злобно разглядывая покрытый чарами щит:
– Ты на свои штучки-дрючки надейся, да и сам не плошай, язычник! – чуть ли не сквозь зубы бросил он мне, продолжив свой овеянный смертью путь по вершине укреплений.
Везде где он проходим, за ним, захватив руками смертельную рану, ложился противник. Старый воин делом доказывал крепость собственных слов, демонстрируя молодому иноверцу мощь тренированной, правоверной руки.
В тот день, горящие, толстые стрелы, выпущенные из диковинных машин, напоминавших поставленные на колеса большие луки, впервые прошли над головой, втыкаясь в деревянные строения.
Избы запылали сразу с нескольких концов города, и не было людей, чтобы их потушить. Лишь ночью, после завершения штурма, защитники, у которых еще оставалось немного сил, смогли локализовать очаги вялотекущего пожара.
От Небесного отряда к ночи второго осталось десять человек. Сам Иван получил рану в живот, которая мучила его, больно обжигая поврежденное нутро. Не смотря на это, воевода хотел казаться мужественным, хотя бы для своих подчиненных.
Рана мучила его и на третий день и на четвертый, на глазах обращая могучего, сильного мужчину в живого мертвеца, с впалыми, черными глазами.
Волны противников шли с разной степенью интенсивности, словно бы руководство врага сознательно чего-то ожидало и лишь с рассветом пятого дня стало понятно чего.
Едва забрезжил рассвет, к горькому разочарованию оставшихся в живых, все еще надеющихся дотерпеть до помощи Владимирских дружин, мы увидели, что враг, помимо многочисленной живой силы, был предельно развит технически.
Через широкие просеки в лесу, которые пленные вырубили прямо на наших глазах в непролазных лесах, к стенам Рязани поползли тараны и катапульты, под управлением опытнейших, китайских инженеров нашего времени.
Завидев диковинные механизмы на стене застонали – новый вызов показал, что, не смотря на крепость русского духа Рязань окончательно обречена.
Тем не менее, будучи истовыми христианами, благодаря православной религии, люди приняли свой рок, решив обороняться до конца без надежды на спасение.
Тяжело было видеть, как оставшиеся в живых защитники Рязани обнимаются друг с другом, обещая обязательную встречу в садах райских, куда будет открыта дорога всем людям, положившим животы за отечество своя.
Попрощался со мной и Иван, прямо намекая о необходимости оставить стены из-за обета, данного ему в тайной комнате терема деда Владимира, на что я довольно невнятно ответил, дескать, есть еще силы для сопротивления и надежда на победу.
Штурм в тот день был вялым, сказывалось то, что китайские инженеры, верные слуги монголов после завоевания ими Поднебесной, готовили свои страшные механизмы к работе, выстраивая их в линию и заготавливая снаряды на нужных позициях.
Не смотря на тишину шестой ночи никто, не смыкал глаз. Да и мало оставалось живых россиян, способных придаться этой простой, житейской усладе мирного сна.
Я оглядел пространство стен справа и слева от себя, обнаружив подле только трех израненных бойцов Небесного отряда и стонущего в полудреме воеводу. Чуть поодаль, отбрасывая длинные, дрожащие тени в утихший город, зорко всматривались с высоты вдаль несколько мужиков, освещая пространство под стеной большими, шипящими факелами, о чем-то тихо переговариваясь друг с другом.
Тела убитых православных, богато усыпавшие вершину стены, более никто не убирал. Если в первые дни осады, надеясь выстоять в длительной борьбе против степных Орд, защитники хоть как-то стаскивали своих павших в братские могилы, сбрасывая тела ненавистных иноверцев вниз, чтобы не спровоцировать трупного заражения в окруженной Рязани, но с третьего дня никто более не утруждал себя тяжким бременем прибирания усопших.
Ночевка на стене напоминала ночевку на кладбище. Редкий стон проносился по деревянной вершине укреплений, и если стонал наш – ему оказывали необходимую помощь женщины, превратившиеся всего за неделю в настоящих призраков во плоти. Если стонал татарин, забытый в суматохе дня – его добивали на месте, превратив процесс умерщвления в нудную, рутинную работу.
Коротко вскрикнул и осел на ягодицы один из говорящих мужчин, булькая простреленным горлом. Двое его спутников, подхватив раненного под руки, осторожно оттащили его на чистое пространство, заботливо вглядываясь в глаза умирающего товарища.
– Вот и все, – еле слышно прошептал смертельно раненный мужчина окровавленными губами и обессиленно уронил голову на собственную грудь, которой до конца мешала согнуться длинная, монгольская стрела, выискавшая в темноте свою жертву.
– Отмучился, Слава Богу – истово перекрестился один из его товарищей, и, прикрыв глаза недавнему собеседнику, пара оставшихся в живых мужчин отправилась в путь по стене, стараясь надолго не задерживаться в зияющих дырах бойниц.
Реагируя на вскрик, Иван тревожно встрепенулся, и, осознав, что опасности нет, тяжело закашлявшись, опустился обратно в свой угол. Прошедшись глазами по обороняемому участку, Дикорос выхватил во всеобщем хаосе меня и слабо махнул рукой, подзывая сесть подле него.
– Гамаюн! – начал он издалека, едва я опустился бок о бок с великим воином, – пора, Гамаюн! Уходи.
– Как я вас брошу, дядька? Мне не позволит совесть… – начал было я свои стандартные измышления, которые не раз высказывал за последние дни, но был перебит блаженной улыбкой умирающего человека.
– Нас больше нет, – ясные глаза Ивана не выражали и толики страха, – были мы, да все вышли. Следующее утро будет решающим. Ты превосходно сражался, мой молодой друг! Отныне этот бой не твоя забота. Уходи.
Предводитель Небесного Отряда слабо оттолкнул меня от себя, не желая больше вести пространственные разговоры о том, что должно и не должно с несмышлёным юношей и утомленный беседой, провалился в тревожное полузабытье.
Мужчины редко плачут. Но я и не был мужчиной на тот момент, а только юношей. И пусть я убил многих за эти дни, и пусть я пережил то, что не мог в принципе пережить человек на семнадцатом году, но почему то именно в этот момент злые слезы богато застлали мои глаза.
Спускаясь со стены, я не был, окрикнут, кем бы то ни было – дымящиеся улицы деревянного города были пусты и безлюдны, только разносилась над спящими домами чья-то истовая молитва к Всевышнему.
Основательно поплутав по незнакомым, затемненным закоулкам, я нашел искомый дом и постучал в знакомую калитку.
– Пришел, наконец, иноверец? – и без того хмурый хозяин дома, в столь трудные времена предстал еще более мрачным, чем обычно.
От моих глаз не ускользнул тот момент, что одет старик был в белую, расшитую по рукавам и вороту красными узорами, рубаху, в которой обычно провожали в последний путь зажиточного покойника. Владимир, в чем я убедился чуть позже, убегать не собирался, а желал, во что бы то ни стало встретить мученическую смерть в стенах родного терема.
– Пришел, деда Владимир.
– Дикорос мёртв?
– Пока уходил, был жив, – нехотя ответил я ему, переминаясь с ноги на ногу у калитки.
– Пластину отдал?
– Да.
– Тьфу, – плюнул под ноги дед Владимир, едва я продемонстрировал перед его очами эмблему Небесного Отряда, – чтобы какой-то язычник ходами тайными спасался, а достойные мужи клали голову своя в борьбе… Чтобы какой-то язычник нёс в своих руках святой символ православных воинов… Воистину настал Армагеддон и скоро небеса схлестнуться в битве с ордами адовыми… Что встал!? Давай быстрее, щенок! – хозяин дома нехотя отстранился, приглашая наконец-то войти внутрь двора.
– Зря ты так злобно обо мне… – начал было я распаляться столь гневным речам собеседника, но был безжалостно перебит.
– Яйца курицу не учат. Пшёл в терем, отрок! Одна надежа, что рано или поздно православная вера все-таки вымоет языческое невежество из твоей души. Одна надежда… – ворчал себе под нос Владимир, следя за моей спиной по направлению к высокому крыльцу.
Глава 9. Рукотворные пещеры
Легко отодвинув сундук, Владимир выжидающе уставился на меня, а я на него. Пришлось, не смотря на нежелание, первым нарушить молчание:
– Деда! – начал было я, не зная как правильно обратиться к столь негативно настроенному человеку, – а женщины то твои где? Иван сказал, что мне требуется их вывести.
Старый дед лишь презрительно сморщил нос, чуть ли не на физическом уровне выдавливая меня в зев черного лаза, который вел далеко за границы осажденного города:
– Что встал? – вопросом на вопрос ответил он мне старый воин, – лезь, давай! – и, решив сменить гнев на милость, все-таки немного прояснил ситуацию:
– Нечего жене, детям, да внукам отдельно от меня по полям промороженным бегать с иноверцем. Удел их такой – быть подле меня и разделить судьбу Рязани, какой бы она ни была. Верил я, что князь Владимирский, ни смотря на распри, дружину свою на помощь пошлет, да худшие опасения подтвердились. Ну, что встал? Пошел отсюда! – Владимир развязно сплюнул в лаз, выдавая презрительное отношение к подземному пути постыдного бегства.
– Но я же… обещал… – проблеял было я, но был схвачен могучей рукой старика.
– Вот что вну-чок! – по слогам выделил он последнее слово, – настоящий христианин не боится смерти. Уже завтра мы улетим с семьей на небо, в чертоги божественные, сады ангельские, чтобы до конца своих дней наслаждаться вольностями и сладостями загробной жизни. А где будешь ты? Как побитая шавка пробираться по промороженным лесам в надежде встретить подмогу? Оставляя женщин подле себя, я желаю им добра истово, по своим убеждениям, посему, пока ты еще при здоровье, не лезь со своим уставом в мой монастырь!
Владимир легко втолкнул меня внутрь лаза, закрывая сундук над головой. Перед тем как щель света окончательно не прекратила свое существование, в лаз полетел зажженный факел, освещая несколько других, аналогичных источников света, заранее припасенных для дальнего перехода, которых должно было бы хватить на долгий путь под землей.
– При крупных развилках, сворачивай направо, – гулко донеслось из-под затворенной крышки.
Больше, сколько бы я ни напрягал слух, сверху я ничего не услышал.
Время замерло, растекшись в единый, необъятный поток монотонной ходьбы под сводами рукотворного прохода. Лаз не был прямым. Несколько раз, основательно изменив направление, он окончательно дезориентировал меня в окружающем пространстве, не давая никакой подсказки о месте моего нахождения по отношению к поверхности.
Долго ли коротко, но узкий, сдавливающий проход неожиданно сменился гулким, широким коридором, с идеально ровными, округленными стенами. Инженерный контраст с лазом, открывшимся под сундуком, настолько поразил меня, что освещая факелом высокий потолок, я долго не мог поверить глазами в реальность происходящего.
Внутреннее чувство, далекими инстинктами, подсказывало мне, что вместо пути к свету, я все глубже и глубже ухожу под земную твердь.
Невольно в голову закрались смутные подозрения о природе происхождения невиданного объекта. Данное сооружение никак не было посильно обычному, мирскому труду людей. Казалось, что древние великаны своей волей прорубили столь огромный ход под земною твердью, чтобы навеки избежать необходимости выходить под лучи людского светила.
Поддавшись воздействию мимолетного страха, я проверил наличие меча в ножнах, закрепленных на поясе. На тот момент мне казалось, что пройди я еще десяток – другой шагов, я непременно столкнусь с обитателем таинственных глубин.
