Просто — была.
— Спасибо, — Слава ожил первым.
— Не за что. — Она встала. — Я ещё чаю возьму. Вам принести?
Лёня кивнул. Он ещё был погружён в мысли, но тоже возвращался.
Ильяс встал почти одновременно с ней — не напрашиваясь, просто поднялся и пошёл рядом. Они о чём-то говорили по дороге к стойке, негромко, я не слушал. Так, фон. Ветерок в жаркий день.
Я провожал её взглядом — прямая спина, спокойный шаг. Человек, который давно научился идти туда, куда надо, а не туда, где ждут. И который не знает, что там, куда он идёт, уже чуть лучше, чем было.
За столом пацаны молчали — но это уже было другое молчание. Не давящее. То, что отпускает.
Я допил чай. Встал. Обратил внимание на их слегка осоловевшие глаза. Юность-юностью, а сутки после боя на ногах…
— Идите спать, ребят, — сказал я им. — Завтра разберёмся.
— Со всем? — спросил Лёлек.
— Со всем, что поддаётся, — сказал я.
Он кивнул. Этого было достаточно.
Ушёл раньше всех.
К себе не пошёл. Не потому, что не хотел спать — забытье на столе после брифинга облегчения не принесло — не хотел снова окунаться в то же самое.
Ноги сами принесли к тиру.
Сейчас он был пуст. Почему-то после операций люди избегают его. Наверное, к лучшему.
Дежурный офицер коротко поприветствовал. Ничего не спросил — спасибо ему.
Хотелось странного. Я подошёл к информационному табло. Перелистнул страницы с доступным оружием. Пропустил автоматическое оружие. Палец было завис над гладкостволами, но кликнул по пистолетам.
Обычные, даже уникальные модели не вызвали отклика в сердце. Само собой перелистнулось на РШ-12.
Я улыбнулся сам себе. Вернулся к дежурному.
Он долго искал ключ от нужного оружейного шкафа. Принёс револьвер и пачку патронов. Невскрытую.
Я расписался в журнале, получил оружие. Отошёл к нужной ячейке. Дежурный отдал мне патроны, вернулся на место и тоже взял шумодавы.
Револьвер создавал ощущение надёжности. Тяжелый гладкая сталь. Я провёл пальцами по стволу. Уникальное оружие, ставшее надёжным другом. Уже привычное.
Подвинул пачку, вынул патрон, тускло мерцающий в люминисцентном свете. Уложил в гнездо. Провернул барабан.
Медитативное действо. Голова не нужна. Жаль.
Последний патрон занял своё место.
Изготовился к стрельбе.
Занял положение.
Выстрел.
Звук, отразившийся от стен, несмотря на наушники, ударил резкой отсечкой от привычного мира. Палец сам потянул спуск. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.
Отдача подбрасывала ствол, приходилось фиксироваться каждый раз, но подъехавшая мишень показала — не ниже семёрки.
Запах сгоревшего пороха. Оружейного масла. Горячего металла.
Он будил что-то в душе, заставляя отбрасывать ненужное. Оставляя голую суть.
Ты и оружие. И цель.
«А ты ещё крепкий старик, Розенбом», — вспомнились слова из какого-то мультфильма.
Медитативно вынул горячие гильзы. Руки сами расставили пустые бочонки на столе. Перезарядиться.
Новая мишень. Следующая серия.
Уже лучше: восемь-восемь-девять-девять-десять.
Повторить.
Ещё раз.
Последние пять патронов.
Пять выстрелов, каждый из которых мог быть чьей-то смертью.
Мишень к осмотру. Центр вырван полностью.
Можно быть довольным.
На мгновение задумался.
Взгляд снова упал на револьвер. Хороший инструмент. Не каждому дастся. Но инструмент. Как коса.
Нет. Иначе.
Он сам по себе. Его может взять кто угодно. И он будет стрелять. В любых руках. Он сломается — возьмут другой. Ему всё равно. Он будет ждать. Того, кто умеет. Кто возьмёт в руки и снарядит маленькими бочонками.
Любого.
Я положил его на стойку. Посмотрел внимательно, фиксируя образ. Магия момента исчезла.
Я постоял. Вытянул руку — не бой, не нужда. Жест.
Не мысль, её тень. Коса была в руке.
Показалось, или моргнули лампы?
Я смотрел на неё, сравнивая с револьвером. Такая же, как всегда. И не такая. Свет от ламп дробился на лезвии, как будто боялся коснуться острия. Не металл — небытие.
Живое.
Моё.
Я.
Да. Вот оно. Не моя коса. Я в косе. Это моё желание, мои мысли, моя ненависть и мой мир, который я защищаю любой ценой.
Её нельзя взять кому-то. Её не уберёшь в сейф. Она — то, что меня делает мной.
Последняя мысль пришла как удар.
А если я — оружие? Если меня возьмёт кто-то другой? Если я стану не нужен, и меня уберут в сейф. Закроют на ключ.
Я пошатнулся. Это было похоже на апперкот изнутри.
Я отозвал косу. Выдохнул.
Переложил гильзы в пустую пачку. Взял револьвер. Отнёс дежурному, который пересчитал возврат и расписался в журнале.
— До свидания.
— Приходите ещё. Вы отлично стреляете.
Улыбка.
Непрозвучавшее: «Я отлично умею отнимать жизнь.»
Фонари освещали дорожки. Только дорожки…
Было о чём думать. Слишком о многом.
Хотелось напиться.
В сопли.
Чтобы ни одна мысль…
«Дома» было темно. Я не стал включать свет — разделся в темноте в пустой комнате.
Вынырнул из своих копыт — места крепления зудели, за ночь отойдёт. Поставил на зарядку, моргающую светодиодами. Допрыгал до кровати, лёг, вытянулся. Ноги гудели по-своему, отдельно от остального тела. Привычно накатила боль. Нашла дорожку.
Потолок тянул к себе взгляд.
Я смотрел на него — или туда, где он должен был быть. В темноте не было ни паутины, ни углов, ни точки фиксации. Раньше была паутинка — можно было зацепиться. Посчитать нити, узлы, вернуться в реальность через эту конкретную точку. Зафиксировать её якорем.
Сейчас — ровная темнота и тишина.
Мысли накатывали сами — волна за волной. Вперемешку. Ненашев с руками в карманах. Яков с тёплым камнем. Марина, которая шла к стойке с Ильясом. Тосты с джемом — чужая мысль, чужая идея, ниточки невидимого мастера. «До» на бумаге, линия, уходящая вниз. Татьяна во сне — спокойная, принимающая смерть, не бегущая от неё.
Лёгкое головокружение. Мысли начали расплываться, терять очертания, слипаться между собой.
Нужно учиться цепляться за себя, — успел подумать я.
Потолок исчез.
Я уже понимал, что это сон — и в этот раз понимание не помогало и не мешало. Просто было.
Я стоял. Пацаны были за спиной — я чувствовал их присутствие как часть себя, не оборачивался, просто знал: здесь, живые, держатся.
В руке были коса. Я держал её на плече — уставший косарь.
Впереди был свет.
Татьяна стояла в нём — не та, которую я знал по кабинетам и полигонам. Другая. Та же — и другая. Что-то за угадывалось за спиной, не оформляясь до конца — не крылья, но движение воздуха, которое бывает только у крыльев. Валькирия — слово само легло на образ, и образ принял его как данность.
В руках — копьё. Огневеющее, живое, пламя у наконечника медленно пульсировало. Не обжигало, как будто сдерживаясь. Она держала его у моего лица. Ровно, без дрожания. Сон…
Не угрожала. Просто — держала. Как держат что-то, что должно решиться.
Я угадал, не увидел сзади неё — лицо. Иван. Спокойное, без улыбки на этот раз. Потом черты поплыли — командир конкурентов, потом снова Иван, потом снова, перетекая без фиксации. Это было хуже, чем что-то одно, потому что это ломало мысли и восприятие.
Коса подрагивала на плече. Пламя приближалось.
Медленно. Без спешки. Просто — приближалось. Давление. Необходимость решения.
Я смотрел на Татьяну. Она смотрела на меня. В её взгляде не было ни злости, ни приговора. Просто — вопрос. Долгий, без слов.
Ответ убьёт его.
Я думал.
Если я не нужен тебе и миру — значит, мир выбрал свой путь. И это не мне оспаривать.
Я снял косу с плеча. Протянул ей.
Естество взвыло.
«Руби!» — голос из ниоткуда заполнил пространство.
Его вытеснял скрежет чьих-то зубов. Я проверил — не мои.
Пламя замерло в сантиметре от лица.
Татьяна смотрела на косу в моей руке. Перевела взгляд на меня. Что-то изменилось в её лице — не выражение, что-то глубже. Она приняла косу. Подержала секунду. Коса не исчезла. Лезвие блеснуло отсветом пламени и погасло, вновь превратившись в тусклую полосу.
Валькирия отвела копьё.
Вернула косу обратно.
Лицо за её спиной начало рассыпаться — медленно, как рассыпается что-то, что держалось, только пока на него смотрели. Волосы, уши, щёки, рот. Остались только глаза. Они успели измениться и окончательно рассыпались.
Татьяна стояла в свете. Пламя копья погасло.
Она молчала.
Слова были лишними.
Стук в дверь был тихим.
Я открыл глаза — темнота комнаты, тишина, знакомый личный запах моей конуры. Живой.
— Не заперто, — сказал я.
Дверь открылась. Татьяна вошла — силуэт на фоне дверного проёма. Молча вошла на полтора шага.
— Не прогонишь?
Я смотрел на неё из темноты.
Живая. Без крыльев и копья, голос чуть усталый. Просто — живая. Настоящая.
— Нет, — сказал я. — Ты пришла удивительно вовремя.
Она не спросила почему. Подошла к кровати, легла рядом —не касаясь. Просто — рядом. Я поднял одеяло и отдал ей половинку. Она закуталась, повернулась на бок, оставляя место.
Я лежал на спине и смотрел в темноту туда, где был потолок.
— Плохие сны? — спросила она тихо.
— Уже лучше, — сказал я. Хмыкнул.
Она не переспросила. Помолчала.
— Краснодар?
— Краснодар, — подтвердил я, дёрнув губой. Врать было тошно.
— Угу.
Больше ничего. Просто — угу. Как будто это было достаточным объяснением. Потому что и правда было.
Я лежал и слушал как она дышит — ровно, скоро медленнее, ещё медленнее. Засыпает.
Нужно учиться цепляться за себя, — повторил я про себя.
Может — за что-то рядом тоже. За кого-то…
Я закрыл глаза.
Темнота. Просто темнота — без нулей, без копья, без чужих лиц.
Зверь тихо выдохнул и растворился.
Я спал.
Утром никого рядом не было.
Я проснулся — пусто, лежу раскинувшись. Как будто ничего не происходило. Или происходило — но так тихо, что утро не захотело этого помнить.
Я лежал и думал — может, приснилось. Всё вместе — и сон с копьём, и тихий стук, и «угу» в темноте. Может, просто один длинный сон, который закончился сам.
Встал, нашёл свою обувь — заякорился. Пошёл в ванную.
В стакане у зеркала стояли две зубные щётки.
Я смотрел на них. Не долго — просто смотрел.
«Вы знаете, где друг друга…»
Потом умылся. Пошёл завтракать.
?
Звягинцева положила папку на стол без предисловий.
В этом вся Маргарита — не объявлять, не предупреждать. Я понимаю, что вы понимаете. Принести, положить. Кто захочет — спросит. Кто — прежде всего я.
Наше с ней общение было на уровне негласного соперничества. Кто сделает больше выводов и построит быстрее и точнее ассоциативные цепочки. На её стороне был аппарат, стаж и постоянная работа. На моей — инсайты и вовлечённость.
Я открыл.
Фотографии какого-то завода — небольшого, судя по снимкам, провинциального. Судя по последующим снимкам —завод аффинажный. Интриговало.
Следы боя читались хорошо. Не погром — работа. Разница в том, что погром оставляет хаос, работа оставляет вектор. Здесь был вектор — от периметра к плавильному цеху, прямо, без петель. Кто-то шёл к конкретной цели и спокойно убирал то, что мешало, по дороге. Без лишних действий, без затрат сил.
— Охрана? — спросил я, не поднимая взгляда.
— Восемь человек.
— Так мало?
— Половинный наряд. Причины будут ясны позже.
— Потери? — Это уже Карасёв. Вовлечение.
— Двое в реанимации, четверо — состояние стабильное. Двое уже выписаны — Маргарита говорила ровно. Абстрагируется, профессионал. — Не убивал. Специально.
Я замедлился. Раскладывал кусочки.
Это была первая странность. По совокупности статей — здесь уже выглядело пожизненное без возможности условно-досрочного. Одно-два убийства погоды бы не сделало.
Я осознал, что думаю об отсутствии трупов негативно. Мысленно сплюнув, подумал, что тогда вопрос в принципиальности атакующего.
— Что взяли?
— Неучтённую партию. Золото на переплавку, мимо госконтроля. Двадцать килограмм. Слитками по килограмму.
А вот и причина половинного наряда. Меньше людей, меньше шансов, что информация уйдёт.
— То есть грабитель пришёл за чужим.
— Именно. — Она кивнула и открыла второй раздел папки. — А вот здесь — самое вкусное.
Мы присмотрелись.
Квадратная площадка. Стены. Четыре коридора. Окна.
Следы другого боя, более короткого и более жёсткого. Окна с пробоинами мелким калибром. Тёмное пятно прогара на потолке. На стенах — характерные отметины от 12.7 мм пуль. Не так много, как оставил бы пулемёт. Скорее, от стрельбы короткими очередями.
На рамах окон — потёки пластика там, где металлический каркас нагревался изнутри.
Фото одной из комнат, из которой велся огонь. Контуры двух тел. Следы сажи, контуры гильз, автоматов.
— АШ-12, — мрачно прожевал слова Карасёв.
Это уже не вохра, не группа быстро реагирования вневедомственной охраны.
— Конкуренты, — сказал я.
— По всей видимости. — Майор не подтвердила и не опровергла — профессиональная привычка не утверждать не доказанного. — Кто-то ждал нашего грабителя внутри. Маги с обеих сторон. На стороне встречавших внезапность и крупный калибр.
Карасёв посмотрел внимательней.
— Грабитель ушёл. Засада — нет.
— Верно.
Что-то в этой схеме выглядело кусочками от разных пазлов.
То, что бой был коротким — это читалось по количеству следов. Не перестрелка, не позиционное противостояние. Грабитель вошёл, подвергся атаке, выстоял, контратаковал. Несколько секунд для людей с магией и подготовкой. Те, кто был с ним, не пострадали. Крови в центральном помещении не было.
Наводило на мысли.
— Погибшие?
— Шесть человек разной степени повреждения. Предположительно — из структуры Андрея. Паттерны совпадают с тем, что мы видели раньше.
— Он потерял шестерых? — Мой взгляд столкнулся с её.
— Да.
— Это много. — Карасёв думал о том же, о чём и я.
Восемь человек в Краснодаре, шесть здесь. Это два полных отделения. С магами. Я не мог представить такую дыру в нашем личном составе. Андрей, очевидно, мог.
Оставляло очень неприятные ощущения.
Я закрыл папку. Медленно.
Чего-то в ней не хватало.
Конкуренты пришли за тем же, за чем и грабитель — двадцать килограмм чистого золота — это ценный приз.
Или за самим грабителем? Или охраняли золото? Встретились внутри. И проиграли. Шесть человек, вооружённые, с магической поддержкой — и проиграли быстро. Моментально.
Зверь приподнял голову. Прислушался. Уловил тревогу. Заглянул в глаза. Фыркнул.
Сергей, весь разговор просидевший чуть в стороне, улыбнулся, как бы предчувствуя.
— Это ведь не всё. — Не вопрос, приглашение.
— Ты прав. — Маргарита открыла отдельную папку: пара листков. — Двое выживших. Не с завода — другой эпизод, раньше. Нам их передали через посредников. Я попросила — их передали.
— Попросила кого? — Карасёв ревнует?
Она посмотрела на него. Коротко — тем взглядом которым смотрят, когда решение не говорить принято изначально и без возможности апелляции.
— Людей. Хороших людей. Правильных. Умных. — Не ответ. Отповедь.
Я вздохнул. Это именно то, о чём мы говорили после Краснодара. Значит, система признана нерабочей.
Гадство…
— Когда можно посмотреть?
— Приехали час назад, думаю, уже можно и потревожить.
Зверь встал. Принюхался в направлении, которое не имело физического смысла — просто направление, просто ощущение.
Я встал за ним.
Пациентов разместили в медицинском крыле — отдельно, в двух соседних палатах. Не изоляция — чтобы не мешать одному при осмотре другого. Двери открыты.
Я остановился на пороге первой.
Мужчина лет тридцати пяти сидел на кровати.
— Спасибо, — Слава ожил первым.
— Не за что. — Она встала. — Я ещё чаю возьму. Вам принести?
Лёня кивнул. Он ещё был погружён в мысли, но тоже возвращался.
Ильяс встал почти одновременно с ней — не напрашиваясь, просто поднялся и пошёл рядом. Они о чём-то говорили по дороге к стойке, негромко, я не слушал. Так, фон. Ветерок в жаркий день.
Я провожал её взглядом — прямая спина, спокойный шаг. Человек, который давно научился идти туда, куда надо, а не туда, где ждут. И который не знает, что там, куда он идёт, уже чуть лучше, чем было.
За столом пацаны молчали — но это уже было другое молчание. Не давящее. То, что отпускает.
Я допил чай. Встал. Обратил внимание на их слегка осоловевшие глаза. Юность-юностью, а сутки после боя на ногах…
— Идите спать, ребят, — сказал я им. — Завтра разберёмся.
— Со всем? — спросил Лёлек.
— Со всем, что поддаётся, — сказал я.
Он кивнул. Этого было достаточно.
Ушёл раньше всех.
К себе не пошёл. Не потому, что не хотел спать — забытье на столе после брифинга облегчения не принесло — не хотел снова окунаться в то же самое.
Ноги сами принесли к тиру.
Сейчас он был пуст. Почему-то после операций люди избегают его. Наверное, к лучшему.
Дежурный офицер коротко поприветствовал. Ничего не спросил — спасибо ему.
Хотелось странного. Я подошёл к информационному табло. Перелистнул страницы с доступным оружием. Пропустил автоматическое оружие. Палец было завис над гладкостволами, но кликнул по пистолетам.
Обычные, даже уникальные модели не вызвали отклика в сердце. Само собой перелистнулось на РШ-12.
Я улыбнулся сам себе. Вернулся к дежурному.
Он долго искал ключ от нужного оружейного шкафа. Принёс револьвер и пачку патронов. Невскрытую.
Я расписался в журнале, получил оружие. Отошёл к нужной ячейке. Дежурный отдал мне патроны, вернулся на место и тоже взял шумодавы.
Револьвер создавал ощущение надёжности. Тяжелый гладкая сталь. Я провёл пальцами по стволу. Уникальное оружие, ставшее надёжным другом. Уже привычное.
Подвинул пачку, вынул патрон, тускло мерцающий в люминисцентном свете. Уложил в гнездо. Провернул барабан.
Медитативное действо. Голова не нужна. Жаль.
Последний патрон занял своё место.
Изготовился к стрельбе.
Занял положение.
Выстрел.
Звук, отразившийся от стен, несмотря на наушники, ударил резкой отсечкой от привычного мира. Палец сам потянул спуск. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.
Отдача подбрасывала ствол, приходилось фиксироваться каждый раз, но подъехавшая мишень показала — не ниже семёрки.
Запах сгоревшего пороха. Оружейного масла. Горячего металла.
Он будил что-то в душе, заставляя отбрасывать ненужное. Оставляя голую суть.
Ты и оружие. И цель.
«А ты ещё крепкий старик, Розенбом», — вспомнились слова из какого-то мультфильма.
Медитативно вынул горячие гильзы. Руки сами расставили пустые бочонки на столе. Перезарядиться.
Новая мишень. Следующая серия.
Уже лучше: восемь-восемь-девять-девять-десять.
Повторить.
Ещё раз.
Последние пять патронов.
Пять выстрелов, каждый из которых мог быть чьей-то смертью.
Мишень к осмотру. Центр вырван полностью.
Можно быть довольным.
На мгновение задумался.
Взгляд снова упал на револьвер. Хороший инструмент. Не каждому дастся. Но инструмент. Как коса.
Нет. Иначе.
Он сам по себе. Его может взять кто угодно. И он будет стрелять. В любых руках. Он сломается — возьмут другой. Ему всё равно. Он будет ждать. Того, кто умеет. Кто возьмёт в руки и снарядит маленькими бочонками.
Любого.
Я положил его на стойку. Посмотрел внимательно, фиксируя образ. Магия момента исчезла.
Я постоял. Вытянул руку — не бой, не нужда. Жест.
Не мысль, её тень. Коса была в руке.
Показалось, или моргнули лампы?
Я смотрел на неё, сравнивая с револьвером. Такая же, как всегда. И не такая. Свет от ламп дробился на лезвии, как будто боялся коснуться острия. Не металл — небытие.
Живое.
Моё.
Я.
Да. Вот оно. Не моя коса. Я в косе. Это моё желание, мои мысли, моя ненависть и мой мир, который я защищаю любой ценой.
Её нельзя взять кому-то. Её не уберёшь в сейф. Она — то, что меня делает мной.
Последняя мысль пришла как удар.
А если я — оружие? Если меня возьмёт кто-то другой? Если я стану не нужен, и меня уберут в сейф. Закроют на ключ.
Я пошатнулся. Это было похоже на апперкот изнутри.
Я отозвал косу. Выдохнул.
Переложил гильзы в пустую пачку. Взял револьвер. Отнёс дежурному, который пересчитал возврат и расписался в журнале.
— До свидания.
— Приходите ещё. Вы отлично стреляете.
Улыбка.
Непрозвучавшее: «Я отлично умею отнимать жизнь.»
Фонари освещали дорожки. Только дорожки…
Было о чём думать. Слишком о многом.
Хотелось напиться.
В сопли.
Чтобы ни одна мысль…
«Дома» было темно. Я не стал включать свет — разделся в темноте в пустой комнате.
Вынырнул из своих копыт — места крепления зудели, за ночь отойдёт. Поставил на зарядку, моргающую светодиодами. Допрыгал до кровати, лёг, вытянулся. Ноги гудели по-своему, отдельно от остального тела. Привычно накатила боль. Нашла дорожку.
Потолок тянул к себе взгляд.
Я смотрел на него — или туда, где он должен был быть. В темноте не было ни паутины, ни углов, ни точки фиксации. Раньше была паутинка — можно было зацепиться. Посчитать нити, узлы, вернуться в реальность через эту конкретную точку. Зафиксировать её якорем.
Сейчас — ровная темнота и тишина.
Мысли накатывали сами — волна за волной. Вперемешку. Ненашев с руками в карманах. Яков с тёплым камнем. Марина, которая шла к стойке с Ильясом. Тосты с джемом — чужая мысль, чужая идея, ниточки невидимого мастера. «До» на бумаге, линия, уходящая вниз. Татьяна во сне — спокойная, принимающая смерть, не бегущая от неё.
Лёгкое головокружение. Мысли начали расплываться, терять очертания, слипаться между собой.
Нужно учиться цепляться за себя, — успел подумать я.
Потолок исчез.
Я уже понимал, что это сон — и в этот раз понимание не помогало и не мешало. Просто было.
Я стоял. Пацаны были за спиной — я чувствовал их присутствие как часть себя, не оборачивался, просто знал: здесь, живые, держатся.
В руке были коса. Я держал её на плече — уставший косарь.
Впереди был свет.
Татьяна стояла в нём — не та, которую я знал по кабинетам и полигонам. Другая. Та же — и другая. Что-то за угадывалось за спиной, не оформляясь до конца — не крылья, но движение воздуха, которое бывает только у крыльев. Валькирия — слово само легло на образ, и образ принял его как данность.
В руках — копьё. Огневеющее, живое, пламя у наконечника медленно пульсировало. Не обжигало, как будто сдерживаясь. Она держала его у моего лица. Ровно, без дрожания. Сон…
Не угрожала. Просто — держала. Как держат что-то, что должно решиться.
Я угадал, не увидел сзади неё — лицо. Иван. Спокойное, без улыбки на этот раз. Потом черты поплыли — командир конкурентов, потом снова Иван, потом снова, перетекая без фиксации. Это было хуже, чем что-то одно, потому что это ломало мысли и восприятие.
Коса подрагивала на плече. Пламя приближалось.
Медленно. Без спешки. Просто — приближалось. Давление. Необходимость решения.
Я смотрел на Татьяну. Она смотрела на меня. В её взгляде не было ни злости, ни приговора. Просто — вопрос. Долгий, без слов.
Ответ убьёт его.
Я думал.
Если я не нужен тебе и миру — значит, мир выбрал свой путь. И это не мне оспаривать.
Я снял косу с плеча. Протянул ей.
Естество взвыло.
«Руби!» — голос из ниоткуда заполнил пространство.
Его вытеснял скрежет чьих-то зубов. Я проверил — не мои.
Пламя замерло в сантиметре от лица.
Татьяна смотрела на косу в моей руке. Перевела взгляд на меня. Что-то изменилось в её лице — не выражение, что-то глубже. Она приняла косу. Подержала секунду. Коса не исчезла. Лезвие блеснуло отсветом пламени и погасло, вновь превратившись в тусклую полосу.
Валькирия отвела копьё.
Вернула косу обратно.
Лицо за её спиной начало рассыпаться — медленно, как рассыпается что-то, что держалось, только пока на него смотрели. Волосы, уши, щёки, рот. Остались только глаза. Они успели измениться и окончательно рассыпались.
Татьяна стояла в свете. Пламя копья погасло.
Она молчала.
Слова были лишними.
Стук в дверь был тихим.
Я открыл глаза — темнота комнаты, тишина, знакомый личный запах моей конуры. Живой.
— Не заперто, — сказал я.
Дверь открылась. Татьяна вошла — силуэт на фоне дверного проёма. Молча вошла на полтора шага.
— Не прогонишь?
Я смотрел на неё из темноты.
Живая. Без крыльев и копья, голос чуть усталый. Просто — живая. Настоящая.
— Нет, — сказал я. — Ты пришла удивительно вовремя.
Она не спросила почему. Подошла к кровати, легла рядом —не касаясь. Просто — рядом. Я поднял одеяло и отдал ей половинку. Она закуталась, повернулась на бок, оставляя место.
Я лежал на спине и смотрел в темноту туда, где был потолок.
— Плохие сны? — спросила она тихо.
— Уже лучше, — сказал я. Хмыкнул.
Она не переспросила. Помолчала.
— Краснодар?
— Краснодар, — подтвердил я, дёрнув губой. Врать было тошно.
— Угу.
Больше ничего. Просто — угу. Как будто это было достаточным объяснением. Потому что и правда было.
Я лежал и слушал как она дышит — ровно, скоро медленнее, ещё медленнее. Засыпает.
Нужно учиться цепляться за себя, — повторил я про себя.
Может — за что-то рядом тоже. За кого-то…
Я закрыл глаза.
Темнота. Просто темнота — без нулей, без копья, без чужих лиц.
Зверь тихо выдохнул и растворился.
Я спал.
Утром никого рядом не было.
Я проснулся — пусто, лежу раскинувшись. Как будто ничего не происходило. Или происходило — но так тихо, что утро не захотело этого помнить.
Я лежал и думал — может, приснилось. Всё вместе — и сон с копьём, и тихий стук, и «угу» в темноте. Может, просто один длинный сон, который закончился сам.
Встал, нашёл свою обувь — заякорился. Пошёл в ванную.
В стакане у зеркала стояли две зубные щётки.
Я смотрел на них. Не долго — просто смотрел.
«Вы знаете, где друг друга…»
Потом умылся. Пошёл завтракать.
?
Глава 25. Октябрь 2017. Нижегородская область.
Звягинцева положила папку на стол без предисловий.
В этом вся Маргарита — не объявлять, не предупреждать. Я понимаю, что вы понимаете. Принести, положить. Кто захочет — спросит. Кто — прежде всего я.
Наше с ней общение было на уровне негласного соперничества. Кто сделает больше выводов и построит быстрее и точнее ассоциативные цепочки. На её стороне был аппарат, стаж и постоянная работа. На моей — инсайты и вовлечённость.
Я открыл.
Фотографии какого-то завода — небольшого, судя по снимкам, провинциального. Судя по последующим снимкам —завод аффинажный. Интриговало.
Следы боя читались хорошо. Не погром — работа. Разница в том, что погром оставляет хаос, работа оставляет вектор. Здесь был вектор — от периметра к плавильному цеху, прямо, без петель. Кто-то шёл к конкретной цели и спокойно убирал то, что мешало, по дороге. Без лишних действий, без затрат сил.
— Охрана? — спросил я, не поднимая взгляда.
— Восемь человек.
— Так мало?
— Половинный наряд. Причины будут ясны позже.
— Потери? — Это уже Карасёв. Вовлечение.
— Двое в реанимации, четверо — состояние стабильное. Двое уже выписаны — Маргарита говорила ровно. Абстрагируется, профессионал. — Не убивал. Специально.
Я замедлился. Раскладывал кусочки.
Это была первая странность. По совокупности статей — здесь уже выглядело пожизненное без возможности условно-досрочного. Одно-два убийства погоды бы не сделало.
Я осознал, что думаю об отсутствии трупов негативно. Мысленно сплюнув, подумал, что тогда вопрос в принципиальности атакующего.
— Что взяли?
— Неучтённую партию. Золото на переплавку, мимо госконтроля. Двадцать килограмм. Слитками по килограмму.
А вот и причина половинного наряда. Меньше людей, меньше шансов, что информация уйдёт.
— То есть грабитель пришёл за чужим.
— Именно. — Она кивнула и открыла второй раздел папки. — А вот здесь — самое вкусное.
Мы присмотрелись.
Квадратная площадка. Стены. Четыре коридора. Окна.
Следы другого боя, более короткого и более жёсткого. Окна с пробоинами мелким калибром. Тёмное пятно прогара на потолке. На стенах — характерные отметины от 12.7 мм пуль. Не так много, как оставил бы пулемёт. Скорее, от стрельбы короткими очередями.
На рамах окон — потёки пластика там, где металлический каркас нагревался изнутри.
Фото одной из комнат, из которой велся огонь. Контуры двух тел. Следы сажи, контуры гильз, автоматов.
— АШ-12, — мрачно прожевал слова Карасёв.
Это уже не вохра, не группа быстро реагирования вневедомственной охраны.
— Конкуренты, — сказал я.
— По всей видимости. — Майор не подтвердила и не опровергла — профессиональная привычка не утверждать не доказанного. — Кто-то ждал нашего грабителя внутри. Маги с обеих сторон. На стороне встречавших внезапность и крупный калибр.
Карасёв посмотрел внимательней.
— Грабитель ушёл. Засада — нет.
— Верно.
Что-то в этой схеме выглядело кусочками от разных пазлов.
То, что бой был коротким — это читалось по количеству следов. Не перестрелка, не позиционное противостояние. Грабитель вошёл, подвергся атаке, выстоял, контратаковал. Несколько секунд для людей с магией и подготовкой. Те, кто был с ним, не пострадали. Крови в центральном помещении не было.
Наводило на мысли.
— Погибшие?
— Шесть человек разной степени повреждения. Предположительно — из структуры Андрея. Паттерны совпадают с тем, что мы видели раньше.
— Он потерял шестерых? — Мой взгляд столкнулся с её.
— Да.
— Это много. — Карасёв думал о том же, о чём и я.
Восемь человек в Краснодаре, шесть здесь. Это два полных отделения. С магами. Я не мог представить такую дыру в нашем личном составе. Андрей, очевидно, мог.
Оставляло очень неприятные ощущения.
Я закрыл папку. Медленно.
Чего-то в ней не хватало.
Конкуренты пришли за тем же, за чем и грабитель — двадцать килограмм чистого золота — это ценный приз.
Или за самим грабителем? Или охраняли золото? Встретились внутри. И проиграли. Шесть человек, вооружённые, с магической поддержкой — и проиграли быстро. Моментально.
Зверь приподнял голову. Прислушался. Уловил тревогу. Заглянул в глаза. Фыркнул.
Сергей, весь разговор просидевший чуть в стороне, улыбнулся, как бы предчувствуя.
— Это ведь не всё. — Не вопрос, приглашение.
— Ты прав. — Маргарита открыла отдельную папку: пара листков. — Двое выживших. Не с завода — другой эпизод, раньше. Нам их передали через посредников. Я попросила — их передали.
— Попросила кого? — Карасёв ревнует?
Она посмотрела на него. Коротко — тем взглядом которым смотрят, когда решение не говорить принято изначально и без возможности апелляции.
— Людей. Хороших людей. Правильных. Умных. — Не ответ. Отповедь.
Я вздохнул. Это именно то, о чём мы говорили после Краснодара. Значит, система признана нерабочей.
Гадство…
— Когда можно посмотреть?
— Приехали час назад, думаю, уже можно и потревожить.
Зверь встал. Принюхался в направлении, которое не имело физического смысла — просто направление, просто ощущение.
Я встал за ним.
Пациентов разместили в медицинском крыле — отдельно, в двух соседних палатах. Не изоляция — чтобы не мешать одному при осмотре другого. Двери открыты.
Я остановился на пороге первой.
Мужчина лет тридцати пяти сидел на кровати.
