Этого пока хватало.
На экране появились кадры — явно с камеры наблюдения. Зернистые, без звука.
В кадре была кушетка посередине комнаты. На ней — привязанный ремнями практически обнажённый молодой человек. Строка субтитров шла внизу ровным казённым шрифтом:
Евгений Ряпушкин, 22 года. Тверь. Пропал без вести 2 апреля 2017 года. Полиция провела оперативно-розыскные мероприятия, из которых следовало что субъект возможно вывезен на территорию Украины.
Две фигуры в халатах подключали капельницы — с каким-то тёмным содержимым. Когда трубки заполнились — в кадр вошли ещё четверо. Рваная походка. Нули. Они стали удерживать руки и ноги — больше касаясь чем фиксируя. Глаза парня закрылись. Рот обмяк.
Один из халатов приложил датчики кардиографа к груди — и покинул кадр.
Вместо него появилась женщина.
Высокая. Худощавая. Кричащая кожа. Лицо и открытые части рук и тела — в следах краски. Волосы собраны в высокую причёску, с которой не покажешься на улице. В руках — два ножа. Хищно выглядящих — но слишком лёгких. Слишком изогнутых. Слишком чистых.
Слишком.
Она мазнула взглядом по камере. Уголки губ вздрогнули.
Это действо было для неё ритуалом. И она знала, что её пишут.
Настя прижалась ко мне — обхватила левую руку двумя руками. Зал замер. Дети нутром понимали, что сейчас произойдёт — шмыгали носами.
Женщина приблизилась.
Ножи в её руках выглядели игрушками. Злыми игрушками.
Она остановилась — взяла паузу. Не для лежащего на кушетке. Для камеры.
Надрез. Не глубокий — кончиком ножа. Но кровь ждала этого стального поцелуя.
Второй. Симметрично. Мужчина не дёрнулся.
Третий. Четвёртый. Темп нарастал.
Каждый новый порез прокладывал новый путь. Рисунок на теле принимал оформленность. Женщина кружила вокруг — что-то шептала, губы шевелились не в фокусе. Шаг. Порез. Два шага — ещё один.
Мрачный танец завораживал. Звал с собой.
Мерзейшая мощь — пришло в голову когда-то прочитанное определение.
Рисунок завершился. Ломаные линии, проведённые кровью — симметричные порезы.
Она пробила кожу на тыльной стороне собственных ладоней. Брызги разлетелись по комнате. Быстро, без раздумий — стряхнула кровь на жертву. Жестом отогнала нулей.
Когда они ушли — мужчина вдохнул. Резко. Истово.
Тело выгнулось дугой. Рывок. Ещё один. Ремни удержали.
К нему пришла Боль.
Слишком поздно.
Рывки становились всё слабее. В какой-то момент он попытался последний раз сделать что-то осознанно — и затих.
Я осознал, что смотрю это не только своими глазами. Зверь видел то же, что и я — но не было ощущения понимания. Не было узнавания. Как будто то, что происходило на экране, находилось за пределами его категорий.
Женщина подошла к голове лежащего — зажала её в ладонях и впилась в губы жаждущим поцелуем. Когда отстранилась — у неё во рту был полупрозрачный чуть вытянутый кристалл. Она вынула его. Облизнула — с эпатажем, в котором проскальзывала настоящая жажда. Подошёл мужчина в халате — протянул открытый футляр. Она бережно уложила кристалл.
Обернулась к камере.
Послала воздушный поцелуй.
В зале заплакал ребёнок.
Я что-то сломал в себе.
Не сразу понял — что. Зверь внутри зарычал. В висках застучала кровь — тревожно, как барабан войны. Ноги онемели. Почему-то вернулось то ощущение неизбывной беззащитности — которое я испытал, когда их дробили.
Настя держала мою ладонь.
Если бы не держала — во мне снова проснулось бы чёрное пламя. Умница — она попыталась приободрить. Но Зверь учуял волнение Одной из Стаи и попытался перехватить контроль. Защищать. Защищать. Защищать — любой ценой, любыми средствами, прямо сейчас.
Чудом удержался на краю человечности.
Зверь не мыслил — он действовал. Для него не было потом. Только сейчас. И мне нужно было успокоиться — вернуть себя — раньше, чем он решит, что ждать больше незачем.
Наш. Свой. Пацан. Такой же как те что сидят в этом зале.
Они его выпили. Неважно как. Неважно кто.
Теперь мы для них не враг — скот. Это не похищение — жатва. И не бой — а наказание скоту, смеющему поднять голову к небу.
Проклятое сознание вернуло кадры омолодившихся. Дало Зверю возможность оценить — запомнить. Эти лица впечатались в подкорку. Все. До последнего. Не давая пощады. И пуще всех — глумливую магичку, которая исполняла данс макабр, зная, что её пишут. Издеваясь над человеком только для того, чтобы наблюдатели не поняли, что и как она сделала.
Тварь.
Зверь завыл. Демонов не бывает. Но бывают люди хуже демонов.
Теперь это личное.
Волна ярости сходила на нет — медленно, неохотно. Поселила где-то внутри ещё одну кляксу. Тёмную. Тяжёлую. Из тех что не рассасываются.
Я повернулся.
Несмотря на приглушённый свет — лица были видны. Искажённые. Задумчивые. Страха почти не было.
Была решимость.
Включили свет. Люди потихоньку расходились — негромко, без суеты. Никто не говорил. Молчание было лучшим помощником и утешителем. Иногда слова только мешают тому, что должно осесть и стать твёрдым.
К нам подошла Татьяна.
Посмотрела мне в глаза — внимательно, без спешки. Я понял, что она ищет. Те отголоски безумия, которые были в глазах омолодившихся упырей с экрана. Проверяла — есть ли. Нет ли.
Нашла.
Не то что искала. Но Зверя.
Узнавание накрыло её — губы мелко задрожали. Она смогла сказать только одно слово:
— Спасибо.
Развернулась. Пошла по коридору — ускоряя шаг. Неожиданно споткнулась.
Мне показалось — о собственную тень.
?
Расходились тяжело.
На душе было тошно и мерзко. Слова оседали как пыль после взрыва — ограничения, повинности, предательство, жатва. Последнее выкручивало душу сильнее всего. Осознание, что для той стороны ты не соперник — bydlo. Скот. Польское слово точнее русского — в нём нет даже злобы. Только реестр. Поголовье, которое пасут, стригут и пускают под нож, когда приходит время. Кулаки сжимались до синюшных полос от ногтей. Зубы скрипели со слышным другим звуком.
Но это была не беспомощность. Это была ярость.
Зверь порыкивал утробно — синхронизируясь. И всё же что-то не складывалось. Какие-то элементы оставались вне контура. Я крутил картинку и не находил края.
С мысли меня сбил Яков — положил руку на плечо.
Я развернулся. Слишком резко. Как будто стряхнул.
— Лёш, ты чего? Свои.
— Да я понимаю, прости. В голове одни эмоции, никак не могу утрясти в одну кучу.
— Перестань. Нас тут всех накрыло. — Он помолчал. — Телефон сдал?
— Окстись — я же из изолятора вышел гол как сокол.
— Семён Семёныч, — он хлопнул себя по лбу.
Стоящая рядом Женя помахала лангетой:
— Могу и я тоже.
Засмеялись. Нехитрая отсылка к известной сцене чуть разрядила обстановку.
У выхода из корпуса стояли два офицера — принимали телефоны, заносили в базу. Взамен выдавали рации и батареи. Для ускорения вместо подписи снимали отпечаток пальца. Выглядело жутковато. Такой резкий переход — и я опасался, что это жест отчаяния, выбор между плохим и худшим.
Люди двигались как в очереди к мавзолею. Осторожные шаги. Избегание взглядов. Редкие попытки оглянуться. Каждый нёс в себе груз — страх, который проник в нас в тот момент, когда мы увидели запредельное. То чего не должно быть.
Казалось люди потерялись в самих себе.
Но я оглянулся — и увидел Якова с Евгенией за спиной. Они бережно поддерживали друг друга. Их лица были островками света.
Настя обернулась — почувствовала мой взгляд. Улыбнулась чему-то своему — мягко и печально. Взяла меня под руку. С другой стороны подхватила брата и притянула нас покрепче к себе.
Толик был мрачен. Не по возрасту хмур. В глазах — решимость, но лицо закрытое.
На нас оглядывались. Косились. Но мало-помалу стоящие впереди образовывали тесные группы. Кто-то обхватывал за талию девушку. Кто-то стукался кулаками — как будто давая друг другу молчаливые клятвы. Снова зашевелились губы. Люди стали говорить друг с другом.
Я не сомневался, что Антон Афанасьевич сейчас смотрит в монитор через камеры. И надеялся, что это тот результат, на который он рассчитывал.
Самое паршивое — я поймал себя на мысли что не испытываю протеста. Что поддерживаю нововведения.
Это пугало сильнее, чем вводимые ограничения.
Через несколько тягучих минут мы получили рации — расписавшись отпечатком. Яков предложил выйти на воздух. Артём где-то потерялся по дороге. На моё робкое замечание что Насте и Толику надо бы оформиться — он только махнул рукой. Чай не чужие. Успеют.
Не найдя, что возразить — согласился.
На улице воздух был другим.
Люди выходили из корпуса и не разбредались — стояли группами, молчали, дышали. Никто не торопился внутрь. Как будто стены давили, а здесь можно было просто быть.
Я вышел последним из нашей компании. Но пока все со всеми здоровались и прощались, обратил внимание на «улицу».
Луг был виден отсюда — за периметром, чуть левее. Скошенные полосы успели подсохнуть на солнце, трава посветлела. Хорошая усталость честного утра лежала там — далеко, но ощутимо.
Татьяна стояла у края — спиной к корпусам, лицом к открытому пространству. Кофе в руках. Не пила — держала.
Когда обернулась — я увидел улыбку. Не ту, что после монеты и косы — другую. Тише. Без игры.
Я подошёл.
— Колосок к колоску, один за раз, да? — сказала она.
Я вздрогнул. Не от неожиданности — от узнавания.
— Это ты? Наблюдала?
— Увидела. Случайно. Упало в голову как то самое яблоко. — Она на миг замолчала. — Зря?
— Неожиданно. Не зря. — Я запнулся, не зная, что сказать. — Жнец. Не косарь – жнец.
— Билл Двер. — Шепнула она, поднося кружку ко рту, чтобы я не видел губ.
Когда отняла лицо было обычным.
Я не ответил. Не нужно было.
Подтянулись Настя с Толиком, Яков с Женей. Расположились кто как — на траве, на низком бревне у забора. Татьяна почти машинально подогрела кофе в кружке, машинально, не обращая внимания на то, что делает. Звуки кипения послужили вступительной кодой.
— Вы, наверное, меня сукой считаете, да? Сначала сдала генералу, что со мной Лёша сделал — и его в изолятор упекли. А теперь ещё пришла, невеста предателя, и как ни в чём не бывало?!
Голос, полный всхлипов и потери, контрастировал сам себе — под конец фразы превращаясь в обвинение. Или самообвинение? Она была на грани, и я ляпнул первое, что пришло на ум:
— Зато никаких тебе заданий и тренировок.
Глупая шутка послужила катализатором. Таня чуть улыбнулась — но из взгляда исчезло сочетание агрессии и затравленности.
— Я... я хочу попросить прощения. Это я рассказала про Зверя...
— Какого зверя? — первым высказал внезапно возникший у всех вопрос Яков.
Мне не очень хотелось поднимать этот вопрос даже среди своих. Но слово прозвучало.
— Честно — не знаю. Аналитики решили, что это какая-то субличность, некое сверх- или над-я. Но я не уверен. Я даже не знаю — личность ли он.
— А кто?!
— Состояние.
— В смысле?
— Когда я не успеваю или выхожу из себя — когда мысли опаздывают — происходит такое. Не осмысление, а реакция. Не решение, а инстинкты. Эмоции превалируют.
— То есть состояние аффекта?
— Хуже. Я не решаю — я реагирую. Я не становлюсь сильней — я становлюсь проще. Это не разум. Это что-то глубинное. Защитить. Защитить любой ценой.
— Кого?!
Таня рывком потянулась ко мне — практически прижавшись лицом — и отпрянула, испугавшись самой себя.
— Всех, кого он сочтёт своими...
Я успел заметить, как приподнялась бровь у Жени на словах «он сочтёт». Вслух она ничего не сказала.
— ...а вы что, успели до... — ляпнул Толик, среагировав быстрее всех.
Таня зарделась. Я опасался, что она сейчас выскажет что-то в адрес моего племянника — но она только засмеялась. Чуть натужно, без злобы и затаённой обиды. Парень покраснел, осознавая свой вопрос.
— Нет, конечно.
— Тогда почему? — спросил Яков.
— Не знаю. Вот хоть убейте — не знаю. Но думаю, что это из-за того императива, который я вбил себе в душу на кладбище в Ейске. Сделать всё, чтобы не пришлось снова готовить траурные речи.
— Свои — святы... — прошептала Татьяна.
Я вздрогнул.
— Откуда...
— Я услышала. Или прочувствовала. Или угадала. — По её лицу текли слёзы. — Я потом Антону Афанасьевичу так сказала — когда он спросил почему я сдала Са... Александра.
Запинка на последнем слове сказала гораздо больше, чем все объяснения.
Мы молчали. Любое слово вслух было бы кощунством. Но вопрос должен был прозвучать.
— Как ты узнала? — Наверное, хорошо, что я взял его на себя. Так не выглядит праздным любопытством.
— Он сам сказал. Это видео — он вроде бы нашёл его в даркнете. Не знаю, когда, но явно до операции. Говорил — успел поймать, прежде чем удалили. А я не верила. Пришёл ко мне. Показал. Я не просила. Мне и без того было гадко и мерзко. Я боялась, что тебя не выпустят.
Таня вцепилась в мою руку. Ладонь — как будто вынули из горна и сейчас будут ковать. Она не замечала этого. Я только накрыл её второй рукой. Девушка почти машинально кивнула и продолжила.
— Он говорил, что игры закончились, что нас тащат на убой, что мы затыкаем дыры в плотине, которую даже не видим. Он был очень убедителен. Я потом поняла — он хотел разделить ответственность. Чтобы я приняла решение, а он остался морально чистым. Защищал невесту...
Она отпила кофе из кружки, чтобы скрыть своё волнение.
— Затем он начал с кем-то переписываться. Я не знаю, как он нашёл куда и кому писать — но его речь стала чужой. Чужие смыслы, чужие идеи. Фраза о том, что это не предательство, а предвидение. Я надеялась, что его расклинит — давила на общий труд, на пережитое вместе, на своё спасение. Просила поговорить с Антоном Афанасьевичем или хотя бы Серёжей. Он бесился — говорил, что я не понимаю, что возможности нужно использовать.
Все молчали. Ветер чуть тронул скошенную траву на лугу. Как будто робкий любовник прикоснулся к телу.
— Два дня назад я пошла к Сергею. Он моментально потащил меня выше — разогнал какое-то совещание. Боже, как мне было стыдно. Я боялась клейма Иуды. Но почему-то выложила всё — как после сыворотки правды. Генерал молчал, а я плакала и изливала душу.
— А потом он сказал: «Спасибо, дочка». И обнял меня.
— Я взяла смены чтобы не пересекаться с С... Александром. И вот сегодня вы видели результат.
Таня обмякла. Из неё как будто вынули внутренний стержень. Единственным признаком напряжения была горячая ладонь.
— Я, наверное, сейчас ляпну что-нибудь не то, — Женя сделала паузу, — но я рада что ты сейчас с нами. И если тебе будет нужна любая помощь — приходи к нам.
Она безапелляционно втянула Яшку в орбиту. Он не возражал — только задумчиво кивнул, за что получил лёгкий тычок в бок здоровым локтем.
— Спасибо тебе, — чуть скомкано поддержала Настя.
— А что-то ещё было у вас в разговорах? Места, имена? Вы бежать должны были или наоборот — привлечь? — в Евгении заговорил адъютант.
— Я не могу сейчас ничего сказать. Но вам скоро объявят или поставят задачу.
— Ну это понятно, — заметил я. — Сначала нужно проверить информацию, сличить с той что будет из первых рук...
— Если это только не засада, — взволнованно сказал Толик. — Как в прошлый раз.
— И это тем более. Сейчас всю информацию трижды проверять, все планы с тройной защитой строить.
— Это точно, — успела сказать Настя — прежде чем по системе оповещения раздался сигнал «Внимание всем».
Ровный голос зачитал несколько фамилий со званиями. Пригласил через пятнадцать минут в кабинет Антона Афанасьевича.
На экране появились кадры — явно с камеры наблюдения. Зернистые, без звука.
В кадре была кушетка посередине комнаты. На ней — привязанный ремнями практически обнажённый молодой человек. Строка субтитров шла внизу ровным казённым шрифтом:
Евгений Ряпушкин, 22 года. Тверь. Пропал без вести 2 апреля 2017 года. Полиция провела оперативно-розыскные мероприятия, из которых следовало что субъект возможно вывезен на территорию Украины.
Две фигуры в халатах подключали капельницы — с каким-то тёмным содержимым. Когда трубки заполнились — в кадр вошли ещё четверо. Рваная походка. Нули. Они стали удерживать руки и ноги — больше касаясь чем фиксируя. Глаза парня закрылись. Рот обмяк.
Один из халатов приложил датчики кардиографа к груди — и покинул кадр.
Вместо него появилась женщина.
Высокая. Худощавая. Кричащая кожа. Лицо и открытые части рук и тела — в следах краски. Волосы собраны в высокую причёску, с которой не покажешься на улице. В руках — два ножа. Хищно выглядящих — но слишком лёгких. Слишком изогнутых. Слишком чистых.
Слишком.
Она мазнула взглядом по камере. Уголки губ вздрогнули.
Это действо было для неё ритуалом. И она знала, что её пишут.
Настя прижалась ко мне — обхватила левую руку двумя руками. Зал замер. Дети нутром понимали, что сейчас произойдёт — шмыгали носами.
Женщина приблизилась.
Ножи в её руках выглядели игрушками. Злыми игрушками.
Она остановилась — взяла паузу. Не для лежащего на кушетке. Для камеры.
Надрез. Не глубокий — кончиком ножа. Но кровь ждала этого стального поцелуя.
Второй. Симметрично. Мужчина не дёрнулся.
Третий. Четвёртый. Темп нарастал.
Каждый новый порез прокладывал новый путь. Рисунок на теле принимал оформленность. Женщина кружила вокруг — что-то шептала, губы шевелились не в фокусе. Шаг. Порез. Два шага — ещё один.
Мрачный танец завораживал. Звал с собой.
Мерзейшая мощь — пришло в голову когда-то прочитанное определение.
Рисунок завершился. Ломаные линии, проведённые кровью — симметричные порезы.
Она пробила кожу на тыльной стороне собственных ладоней. Брызги разлетелись по комнате. Быстро, без раздумий — стряхнула кровь на жертву. Жестом отогнала нулей.
Когда они ушли — мужчина вдохнул. Резко. Истово.
Тело выгнулось дугой. Рывок. Ещё один. Ремни удержали.
К нему пришла Боль.
Слишком поздно.
Рывки становились всё слабее. В какой-то момент он попытался последний раз сделать что-то осознанно — и затих.
Я осознал, что смотрю это не только своими глазами. Зверь видел то же, что и я — но не было ощущения понимания. Не было узнавания. Как будто то, что происходило на экране, находилось за пределами его категорий.
Женщина подошла к голове лежащего — зажала её в ладонях и впилась в губы жаждущим поцелуем. Когда отстранилась — у неё во рту был полупрозрачный чуть вытянутый кристалл. Она вынула его. Облизнула — с эпатажем, в котором проскальзывала настоящая жажда. Подошёл мужчина в халате — протянул открытый футляр. Она бережно уложила кристалл.
Обернулась к камере.
Послала воздушный поцелуй.
В зале заплакал ребёнок.
Я что-то сломал в себе.
Не сразу понял — что. Зверь внутри зарычал. В висках застучала кровь — тревожно, как барабан войны. Ноги онемели. Почему-то вернулось то ощущение неизбывной беззащитности — которое я испытал, когда их дробили.
Настя держала мою ладонь.
Если бы не держала — во мне снова проснулось бы чёрное пламя. Умница — она попыталась приободрить. Но Зверь учуял волнение Одной из Стаи и попытался перехватить контроль. Защищать. Защищать. Защищать — любой ценой, любыми средствами, прямо сейчас.
Чудом удержался на краю человечности.
Зверь не мыслил — он действовал. Для него не было потом. Только сейчас. И мне нужно было успокоиться — вернуть себя — раньше, чем он решит, что ждать больше незачем.
Наш. Свой. Пацан. Такой же как те что сидят в этом зале.
Они его выпили. Неважно как. Неважно кто.
Теперь мы для них не враг — скот. Это не похищение — жатва. И не бой — а наказание скоту, смеющему поднять голову к небу.
Проклятое сознание вернуло кадры омолодившихся. Дало Зверю возможность оценить — запомнить. Эти лица впечатались в подкорку. Все. До последнего. Не давая пощады. И пуще всех — глумливую магичку, которая исполняла данс макабр, зная, что её пишут. Издеваясь над человеком только для того, чтобы наблюдатели не поняли, что и как она сделала.
Тварь.
Зверь завыл. Демонов не бывает. Но бывают люди хуже демонов.
Теперь это личное.
Волна ярости сходила на нет — медленно, неохотно. Поселила где-то внутри ещё одну кляксу. Тёмную. Тяжёлую. Из тех что не рассасываются.
Я повернулся.
Несмотря на приглушённый свет — лица были видны. Искажённые. Задумчивые. Страха почти не было.
Была решимость.
Включили свет. Люди потихоньку расходились — негромко, без суеты. Никто не говорил. Молчание было лучшим помощником и утешителем. Иногда слова только мешают тому, что должно осесть и стать твёрдым.
К нам подошла Татьяна.
Посмотрела мне в глаза — внимательно, без спешки. Я понял, что она ищет. Те отголоски безумия, которые были в глазах омолодившихся упырей с экрана. Проверяла — есть ли. Нет ли.
Нашла.
Не то что искала. Но Зверя.
Узнавание накрыло её — губы мелко задрожали. Она смогла сказать только одно слово:
— Спасибо.
Развернулась. Пошла по коридору — ускоряя шаг. Неожиданно споткнулась.
Мне показалось — о собственную тень.
?
Глава 9. Июль 2017. Нижегородская область.
Расходились тяжело.
На душе было тошно и мерзко. Слова оседали как пыль после взрыва — ограничения, повинности, предательство, жатва. Последнее выкручивало душу сильнее всего. Осознание, что для той стороны ты не соперник — bydlo. Скот. Польское слово точнее русского — в нём нет даже злобы. Только реестр. Поголовье, которое пасут, стригут и пускают под нож, когда приходит время. Кулаки сжимались до синюшных полос от ногтей. Зубы скрипели со слышным другим звуком.
Но это была не беспомощность. Это была ярость.
Зверь порыкивал утробно — синхронизируясь. И всё же что-то не складывалось. Какие-то элементы оставались вне контура. Я крутил картинку и не находил края.
С мысли меня сбил Яков — положил руку на плечо.
Я развернулся. Слишком резко. Как будто стряхнул.
— Лёш, ты чего? Свои.
— Да я понимаю, прости. В голове одни эмоции, никак не могу утрясти в одну кучу.
— Перестань. Нас тут всех накрыло. — Он помолчал. — Телефон сдал?
— Окстись — я же из изолятора вышел гол как сокол.
— Семён Семёныч, — он хлопнул себя по лбу.
Стоящая рядом Женя помахала лангетой:
— Могу и я тоже.
Засмеялись. Нехитрая отсылка к известной сцене чуть разрядила обстановку.
У выхода из корпуса стояли два офицера — принимали телефоны, заносили в базу. Взамен выдавали рации и батареи. Для ускорения вместо подписи снимали отпечаток пальца. Выглядело жутковато. Такой резкий переход — и я опасался, что это жест отчаяния, выбор между плохим и худшим.
Люди двигались как в очереди к мавзолею. Осторожные шаги. Избегание взглядов. Редкие попытки оглянуться. Каждый нёс в себе груз — страх, который проник в нас в тот момент, когда мы увидели запредельное. То чего не должно быть.
Казалось люди потерялись в самих себе.
Но я оглянулся — и увидел Якова с Евгенией за спиной. Они бережно поддерживали друг друга. Их лица были островками света.
Настя обернулась — почувствовала мой взгляд. Улыбнулась чему-то своему — мягко и печально. Взяла меня под руку. С другой стороны подхватила брата и притянула нас покрепче к себе.
Толик был мрачен. Не по возрасту хмур. В глазах — решимость, но лицо закрытое.
На нас оглядывались. Косились. Но мало-помалу стоящие впереди образовывали тесные группы. Кто-то обхватывал за талию девушку. Кто-то стукался кулаками — как будто давая друг другу молчаливые клятвы. Снова зашевелились губы. Люди стали говорить друг с другом.
Я не сомневался, что Антон Афанасьевич сейчас смотрит в монитор через камеры. И надеялся, что это тот результат, на который он рассчитывал.
Самое паршивое — я поймал себя на мысли что не испытываю протеста. Что поддерживаю нововведения.
Это пугало сильнее, чем вводимые ограничения.
Через несколько тягучих минут мы получили рации — расписавшись отпечатком. Яков предложил выйти на воздух. Артём где-то потерялся по дороге. На моё робкое замечание что Насте и Толику надо бы оформиться — он только махнул рукой. Чай не чужие. Успеют.
Не найдя, что возразить — согласился.
На улице воздух был другим.
Люди выходили из корпуса и не разбредались — стояли группами, молчали, дышали. Никто не торопился внутрь. Как будто стены давили, а здесь можно было просто быть.
Я вышел последним из нашей компании. Но пока все со всеми здоровались и прощались, обратил внимание на «улицу».
Луг был виден отсюда — за периметром, чуть левее. Скошенные полосы успели подсохнуть на солнце, трава посветлела. Хорошая усталость честного утра лежала там — далеко, но ощутимо.
Татьяна стояла у края — спиной к корпусам, лицом к открытому пространству. Кофе в руках. Не пила — держала.
Когда обернулась — я увидел улыбку. Не ту, что после монеты и косы — другую. Тише. Без игры.
Я подошёл.
— Колосок к колоску, один за раз, да? — сказала она.
Я вздрогнул. Не от неожиданности — от узнавания.
— Это ты? Наблюдала?
— Увидела. Случайно. Упало в голову как то самое яблоко. — Она на миг замолчала. — Зря?
— Неожиданно. Не зря. — Я запнулся, не зная, что сказать. — Жнец. Не косарь – жнец.
— Билл Двер. — Шепнула она, поднося кружку ко рту, чтобы я не видел губ.
Когда отняла лицо было обычным.
Я не ответил. Не нужно было.
Подтянулись Настя с Толиком, Яков с Женей. Расположились кто как — на траве, на низком бревне у забора. Татьяна почти машинально подогрела кофе в кружке, машинально, не обращая внимания на то, что делает. Звуки кипения послужили вступительной кодой.
— Вы, наверное, меня сукой считаете, да? Сначала сдала генералу, что со мной Лёша сделал — и его в изолятор упекли. А теперь ещё пришла, невеста предателя, и как ни в чём не бывало?!
Голос, полный всхлипов и потери, контрастировал сам себе — под конец фразы превращаясь в обвинение. Или самообвинение? Она была на грани, и я ляпнул первое, что пришло на ум:
— Зато никаких тебе заданий и тренировок.
Глупая шутка послужила катализатором. Таня чуть улыбнулась — но из взгляда исчезло сочетание агрессии и затравленности.
— Я... я хочу попросить прощения. Это я рассказала про Зверя...
— Какого зверя? — первым высказал внезапно возникший у всех вопрос Яков.
Мне не очень хотелось поднимать этот вопрос даже среди своих. Но слово прозвучало.
— Честно — не знаю. Аналитики решили, что это какая-то субличность, некое сверх- или над-я. Но я не уверен. Я даже не знаю — личность ли он.
— А кто?!
— Состояние.
— В смысле?
— Когда я не успеваю или выхожу из себя — когда мысли опаздывают — происходит такое. Не осмысление, а реакция. Не решение, а инстинкты. Эмоции превалируют.
— То есть состояние аффекта?
— Хуже. Я не решаю — я реагирую. Я не становлюсь сильней — я становлюсь проще. Это не разум. Это что-то глубинное. Защитить. Защитить любой ценой.
— Кого?!
Таня рывком потянулась ко мне — практически прижавшись лицом — и отпрянула, испугавшись самой себя.
— Всех, кого он сочтёт своими...
Я успел заметить, как приподнялась бровь у Жени на словах «он сочтёт». Вслух она ничего не сказала.
— ...а вы что, успели до... — ляпнул Толик, среагировав быстрее всех.
Таня зарделась. Я опасался, что она сейчас выскажет что-то в адрес моего племянника — но она только засмеялась. Чуть натужно, без злобы и затаённой обиды. Парень покраснел, осознавая свой вопрос.
— Нет, конечно.
— Тогда почему? — спросил Яков.
— Не знаю. Вот хоть убейте — не знаю. Но думаю, что это из-за того императива, который я вбил себе в душу на кладбище в Ейске. Сделать всё, чтобы не пришлось снова готовить траурные речи.
— Свои — святы... — прошептала Татьяна.
Я вздрогнул.
— Откуда...
— Я услышала. Или прочувствовала. Или угадала. — По её лицу текли слёзы. — Я потом Антону Афанасьевичу так сказала — когда он спросил почему я сдала Са... Александра.
Запинка на последнем слове сказала гораздо больше, чем все объяснения.
Мы молчали. Любое слово вслух было бы кощунством. Но вопрос должен был прозвучать.
— Как ты узнала? — Наверное, хорошо, что я взял его на себя. Так не выглядит праздным любопытством.
— Он сам сказал. Это видео — он вроде бы нашёл его в даркнете. Не знаю, когда, но явно до операции. Говорил — успел поймать, прежде чем удалили. А я не верила. Пришёл ко мне. Показал. Я не просила. Мне и без того было гадко и мерзко. Я боялась, что тебя не выпустят.
Таня вцепилась в мою руку. Ладонь — как будто вынули из горна и сейчас будут ковать. Она не замечала этого. Я только накрыл её второй рукой. Девушка почти машинально кивнула и продолжила.
— Он говорил, что игры закончились, что нас тащат на убой, что мы затыкаем дыры в плотине, которую даже не видим. Он был очень убедителен. Я потом поняла — он хотел разделить ответственность. Чтобы я приняла решение, а он остался морально чистым. Защищал невесту...
Она отпила кофе из кружки, чтобы скрыть своё волнение.
— Затем он начал с кем-то переписываться. Я не знаю, как он нашёл куда и кому писать — но его речь стала чужой. Чужие смыслы, чужие идеи. Фраза о том, что это не предательство, а предвидение. Я надеялась, что его расклинит — давила на общий труд, на пережитое вместе, на своё спасение. Просила поговорить с Антоном Афанасьевичем или хотя бы Серёжей. Он бесился — говорил, что я не понимаю, что возможности нужно использовать.
Все молчали. Ветер чуть тронул скошенную траву на лугу. Как будто робкий любовник прикоснулся к телу.
— Два дня назад я пошла к Сергею. Он моментально потащил меня выше — разогнал какое-то совещание. Боже, как мне было стыдно. Я боялась клейма Иуды. Но почему-то выложила всё — как после сыворотки правды. Генерал молчал, а я плакала и изливала душу.
— А потом он сказал: «Спасибо, дочка». И обнял меня.
— Я взяла смены чтобы не пересекаться с С... Александром. И вот сегодня вы видели результат.
Таня обмякла. Из неё как будто вынули внутренний стержень. Единственным признаком напряжения была горячая ладонь.
— Я, наверное, сейчас ляпну что-нибудь не то, — Женя сделала паузу, — но я рада что ты сейчас с нами. И если тебе будет нужна любая помощь — приходи к нам.
Она безапелляционно втянула Яшку в орбиту. Он не возражал — только задумчиво кивнул, за что получил лёгкий тычок в бок здоровым локтем.
— Спасибо тебе, — чуть скомкано поддержала Настя.
— А что-то ещё было у вас в разговорах? Места, имена? Вы бежать должны были или наоборот — привлечь? — в Евгении заговорил адъютант.
— Я не могу сейчас ничего сказать. Но вам скоро объявят или поставят задачу.
— Ну это понятно, — заметил я. — Сначала нужно проверить информацию, сличить с той что будет из первых рук...
— Если это только не засада, — взволнованно сказал Толик. — Как в прошлый раз.
— И это тем более. Сейчас всю информацию трижды проверять, все планы с тройной защитой строить.
— Это точно, — успела сказать Настя — прежде чем по системе оповещения раздался сигнал «Внимание всем».
Ровный голос зачитал несколько фамилий со званиями. Пригласил через пятнадцать минут в кабинет Антона Афанасьевича.
