Я вернулся слишком быстро, Василич ещё ладил рукоятку, не успев её зафиксировать, что пришлось кстати. Мы вместе подобрали угол, под которым её следовало зажать, и через десять минут всё было готово.
Я устроился во дворе хозблока. Отбивать косу — дело медитативное, требует ритма и терпения. Руки вспомнили сами — отец учил ещё в детстве, когда коса тупилась. В южном климате место между тротуаром и дорогой, не занятое под палисадник, зарастает за сезон несколько раз.
Явились мальчишки.
Не сразу — сначала один, потом подтянулись ещё. Подростки-маги с любопытством смотрели как я работаю.
— А почему её не заточить как нож? — спросил один — рыжий, веснушчатый, лет четырнадцати.
— Нож режет давлением, — сказал я, не отрываясь от работы. — Коса режет иначе. Тут нужна волна — лезвие должно чуть-чуть играть. Если просто наточить — будет рубить, а не косить. Быстро устанешь.
— Смотри, — показал я. — Ты ножом как делаешь? Вперёд-назад, с усилием и наклоном. А косой… — Я замахнулся, держа лезвие параллельно земле, повёл по дуге. Медленно, с лёгким оттягом на себя.
Они переглянулись — обдумывая. Видно было, что не совсем убедил, приняли на веру, пока не получится узнать на практике.
— А можно попробовать?
— Сначала смотри.
Они смотрели. Я отбивал. Потом один из них — молчаливый парень с серьёзным лицом — попросил показать, как держать бабку. Я показал. Он попробовал. Получилось не сразу — но получилось.
Разговор сам собой перешёл на луг.
— Вы для футбола косить идёте? — спросил рыжий.
— Иду проверить, что получится, — сказал я осторожно. — А вам-то за периметр можно?
— Ну-у, если под контролем и под ответственность, — сказал серьёзный. — Но, чтобы делу время. Вы понимаете, да?
— Понимаю. Значит, получится, — решил я.
Это была не логика — это было желание. Но иногда этого достаточно.
Утром я вышел на луг до зари.
Роса ещё не сошла. Трава стояла тяжёлая, влажная — по пояс, местами выше. Заливной луг средней полосы, богатый и запущенный — чувствовалось что давно никто не хозяйничал. Кое-где торчали молодые ольховые побеги — если не убрать, через пару лет луга не будет.
Хотелось разуться и босиком пробежать по этому лугу.
С трудом подавив невозможное желание, я взял косу наизготовку.
Первый мах — неловкий, тело ещё помнило постель и ремни. Второй — увереннее. Третий — и пошло.
Хорошо, что я вчера успел. Рукоять поставили в нужное место под нужным углом. Вести было легко. Коса брала широко, ровно. Трава ложилась валами, влажная, пахучая. Запах был такой плотный, что казалось его можно держать в руках.
Я косил и ни о чём не думал.
Потом начал думать — и не заметил, как.
Отец косил вот так же — широко, без спешки. Говорил: коса не любит злых. Надо косить как дышать — ровно, в своё время. Не дёргать, не спешить, не перескакивать. Я тогда не понимал. Понял позже — когда научился.
Зверь дремал — сытый, спокойный. Изредка приоткрывал один глаз — смотрел на падающую траву — и закрывал снова. Это было его тоже. Своё. Ничьё больше.
Я думал о покушении на Тюрина. О снайпере, которого не нашли. О трёх неделях которые выпали. О Жене с рукой в лангете и Якове, который надорвался молча.
Думал о Насте — горячие пальцы на лице, «Не смей так больше...». О Толике, который просто протянул руку — первым, без слов.
О колыбельных — Яков сказал вскользь, между делом. Настя пела. Я взял это и спрятал — туда где хранят вещи, которые живут только пока о них молчишь.
Солнце поднималось. Роса уже почти испарилась, напитавшись запахом. Полосы скошенной травы ложились ровно — одна за другой, как страницы прочитанной книги.
Через пару часов пришли мальчишки. Молча взяли грабли — нашли же где-то, сами — и начали сгребать валы в стороны, таскать охапки руками, отфыркиваясь от попадающей в нос травы. Никто не спрашивал, зачем. Просто делали.
Я покосился на рыжего.
Он поймал взгляд и пожал плечами — мол, всё равно делать нечего.
Я кивнул и продолжил косить.
К полудню была готова приличная площадка — не поле ещё, но уже можно играть. Я упёр косу в землю и постоял — слушая, как гудят руки и спина. Хорошая усталость. Честная.
Зверь потянулся — довольно, лениво — и снова свернулся.
Наклейка появилась на двери моей комнаты, пока я был на лугу.
Распечатанная на цветном принтере иллюстрация Билла Двера. Того самого, в синих фермерских штанах с постромками и в соломенной шляпе, с колоском в зубах.
Я поморгал. Осознал. Улыбнулся через какую-то влагу в глазах.
Успел подумать:
«А кто же тогда Рената Флитворт?»
Стряхнул мысль.
?
Громкоговоритель прохрипел в четырнадцать тридцать пять.
— Всему личному составу. Общий сбор в пятнадцать ноль-ноль. Большой корпус, первый этаж. Повторяю...
Я поднялся с кровати. Вполне неплохая, вчера успел оценить. И спать хорошо, и думается в лёжку приятно.
Неожиданностью это не было — слухи ходили ещё вчера, заставляя думать разное. И всё равно что-то слегка сжалось где-то между рёбер. Рефлекс. Не страх — предчувствие, что мир сейчас скажет нечто важное, и это важное изменит всё, сделав привычное — чужим.
Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Как будто вчера не насмотрелся. Отметил обострившиеся скулы — больничная диета пошла на пользу. Оделся. Вышел.
Яков и Женя уже ждали у входа — как будто сговорились опекать меня. Про мои утренние упражнения — молчок. Следом подтянулись Настя с Толиком, потом Артём — на ходу дожёвывая что-то.
— Проводим, — сказал Яков. Просто. Без объяснений.
Я не стал возражать.
Мы шли по базе — и я смотрел на неё свежим взглядом. После трёх недель изолятора всё воспринималось иначе — острее, с деталями, которые раньше проскочили бы мимо.
— Трилистник, — сказал я, кивая на корпуса.
— Четыре штуки, — подтвердил Яков. — Большой под штаб — ты в общем и так знаешь, побывал уже. Три остальных — столовая с хозяйством и два жилых.
— Арктика?
— Для арктики делали. Здесь пригодились. Кондиционирование пришлось переделывать, ангары под технику тоже перерасшили — повозились. Но встало хорошо.
Я оглядел конструкцию — три лепестка вокруг центрального ядра, переходы крытые, всё близко. По обе стороны коридоров — помещения. Зимой не замёрзнешь, летом не сгоришь. И периметр держать удобно.
— Зачётная идея, — сказал я. — Нас в казармы загонять — тот ещё опыт был бы. Сильных и независимых.
— Угу, — усмехнулся Яков. — Первый же день — четыре драки и один пожар.
— Я не спрашивал.
— Я не отвечал.
Артём сзади тихо хмыкнул.
Большой корпус внутри оказался просторнее, чем можно было бы представить снаружи. Центральный зал — восьмиугольник, лестницы вдоль стен, широкий балкон по периметру второго этажа. Полукресла расставлены по первому и второму уровню. Народу было уже человек восемьдесят — разбились по кучкам, гудели, здоровались с вновь прибывшими. Поразило то, что подпогонных было раз-два и обчёлся, и они стояли как бы отгородившись от остальных.
У дальней стены — экран под проектор.
Мы нашли места чуть в стороне. Толик сходил, принёс воды — без слов, просто поставил рядом несколько бутылок.
В зале было слышно несколько споров одновременно. Один голос — взъерошенный, с горячечным напором — звучал громче остальных и явно не собирался убавлять.
— ...да говорю тебе, только против органики работает. Просто идейно не будет с неорганикой. Онтологически невозможно! — Парень, кажется, вчера его назвали Егором, стоял как средневековый схоласт на защите диссертации, вещая и заполняя голосом всё ближнее пространство.
— А одежда? — негромко спросила девушка рядом с парнем на костылях. Голос был смутно знакомым. Лёгкая хрипотца и особенные обертоны. Спросила без особого интереса — так спрашивают, когда уже знают ответ и просто ждут пока собеседник сам себя загонит в угол.
— Да и манекены тоже, — добавил парень на костылях — спокойно, взвешенно. — Егор, ты не прав.
— Ну одежда — там же тоже органика, пластик, ткань! Манекен что, цельнолитой из бетона? Там тоже органика есть! — голос Егора возвысился, пытаясь задавить спорщиков напором и апломбом, выдавая базовые истины.
— Забыл уже, как сотню отжиманий проспорил, когда Кирилл наковальню на воздушную подушку поймал? — девушка говорила всё так же ровно, почти скучающе. — Снова на те же грабли?
Егор покраснел.
Я слушал — и что-то во мне начинало раздражаться. Не апломб сам по себе. Нечто иное — знакомое неприятно. Этот тон человека, у которого истина в кармане и все вокруг просто не хотят её взять. Этот способ давить, когда аргументы заканчиваются.
Может потому что напоминает себя самого?
Неприятная мысль. Я её не додумывал.
— Об чём речь, господа? — поинтересовался Яков, подходя к спорщикам и пожимая руку парню с костылями. Тот, несмотря на явную боль, привстал, демонстрируя уважение.
— О Жнеце и его возможностях, — вместо приветствия выдал Егор. — Наши коллеги, — он намеренно выделил слово, — не понимают, что он не может работать с неорганикой.
Яков присвистнул.
— Серьёзный вопрос. — Егор победно посмотрел на противников. — Не Бэтмен против Карлсона. А спорите-то на что?
— На мороженое всем желающим, — ответил Игорь на костылях — уже не настолько уверенно как раньше. Девушка рядом что-то шепнула ему на ухо.
— Достойное пари. А судья кто?
— Жнеца ждём. Его и спросим.
— А узнаешь его?
— Ну я-то нет. А ты вот совсем кстати оказался. Ты ж с ним сколько времени на старой базе вместе проводил?
— А мне мороженое полагается? — Яков изобразил живой интерес.
— Проигравший на всех желающих проставляется, — заявил Егор — и вдруг осёкся. Что-то изменилось — не понял, что. Девушка вдруг стала чуть внимательнее к своим рукам. Слишком спокойная. Так бывает, когда человек очень старается не смотреть в одну сторону.
Яков повернулся ко мне. Поймал взгляд. Кивнул — как будто увидел заинтересовавшегося зверя — и бросил монету в мою сторону.
Зверь лениво, как бы нехотя метнулся за ней.
В руках соткалась коса — дымный высверк лезвия, тихий звон разрывающихся атомарных связей, стон воздуха. Монета развалилась на две половины. Я сел в кресло — успокаивая разом занывшие связки и мышцы. Зверь, довольно урча от того что перекусил блестяшку, нырнул в глубины кортекса. Напоследок — нечто вроде «пфф».
Половинки монеты упали на пол. Их уже никто не замечал.
Я чувствовал на себе взгляды практически всех присутствующих.
— Что здесь происходит? — с интересом спросил входящий Антон Афанасьевич.
— Егор только что заявил, что угощает мороженым всех желающих, — сказал тот же чуть хрипловатый женский голос. — Невзирая на цену и количество.
Я его уже слышал. Вчера. В столовой — за спиной, через чужие голоса. Тогда не повернулся.
Уставился сейчас.
Татьяна смотрела на меня в пол-оборота. Подмигнула — с тем видом человека, который получил именно то, что хотел и именно тогда, когда хотел.
Генерал подошёл к кафедре и положил две папки. В зале задвигали кресла — присутствующие располагались лицом к выступающему. Антон Афанасьевич нашёл взглядом Евгению, приветственно кивнул. Она вздрогнула — явно подавляя желание вскочить и бежать исполнять обязанности. Из прохода вышел молодой старлей и встал слева за спиной докладчика.
Тюрин обвёл глазами зал — задерживаясь иногда на лицах — и поздоровался. Зал ответил привычным вразнобоем «Здравия желаю, товарищ генерал». Только после этого он открыл папку и взял лист.
— Я уполномочен донести всему персоналу базы приказ о переводе на особое положение.
В зале послышались шепотки. Утихли сами — как только Антон Афанасьевич приподнял руку.
— Во-первых. Весь персонал — одарённые, вольнонаёмные, прикомандированные — принимается на действительную воинскую службу.
Кто-то шумно вдохнул воздух. Не решился прервать.
Я отметил про себя — не просто принимается. Принимается на службу. Это не трудовой договор и не контракт с работодателем. Это другое слово с другим весом. У начальника можно попросить отгул. Командир — отдаёт приказ.
— Формируется штатное расписание, распределяются должности согласно навыкам. Каждому сотруднику будет присвоено воинское звание. О своей должности и присвоенном звании вы узнаете в строевой части.
Речь была спокойной. Он перечислял пункты как сводку о погоде. Узнаете — не получите. Решение уже принято. Они идут не за званием — за информацией о том, что о них уже решили.
— Лица до шестнадцати лет получают звание кадета и старшего кадета, от шестнадцати до восемнадцати — курсанта. На них также распространяются все положения приказа.
— А это как? — наивный вопрос кого-то из детей подвис в воздухе. Кто-то шикнул. Вопрос умер.
— Документы для подписания будут направлены законным представителям.
— А если я не согласен?
Генерал поднял глаза и сфокусировался на оппоненте.
— В этом случае вы получите браслеты постоянного ношения и ограничение свободы передвижения.
Тон был острым как край свежего бумажного листа.
— А если родители ребёнка откажутся?
Провокация. Чистая. Кто-то пытался загнать генерала в угол — показать абсурд, вынудить сказать что-то что можно будет использовать. Тюрин это видел — я видел, что он видит.
— К сожалению, мы будем вынуждены прибегнуть к аналогичным мерам. — Пауза. Оппонент не вернул подачу. — Однако, я рассчитываю, что до этого не дойдёт. Третий пункт повестки даст вам понимание — почему.
Ровно. Без эмоций. Именно это было страшнее крика.
На мгновение он выглядел не как звание и не как функция — как человек который узнал что-то отменяющее все предыдущие договорённости. Потом — снова командир.
— Продолжим. Отменяются любые самостоятельные выходы за пределы комплекса и контакты с внешним миром минуя узлы связи.
— Это беспредел!
Ропот нарастал.
— Ограничения вводятся немедленно. По завершению брифинга необходимо сдать сотовые телефоны, к личной компьютерной технике предоставить доступы специалистам.
Дверь закрылась. Замок. Шпингалет. Цепочка. Швабра под ручку.
Что у нас вообще творится?
Генерал остановил шум коротким резким взглядом — который, казалось, достиг каждого в зале. Неповиновение было подавлено.
Надолго ли.
— Вторым приказом вводится общая трудовая повинность для обладателей дара.
— Мы же и так тренируемся и…
— Каждый маг помимо тренировок обязан по расписанию принимать участие в производственных процессах, требующих применения дара. Подробности расскажет Яков Сергеевич.
Заскрипели кресла — присутствующие оборачивались в нашу сторону.
— Но замечу — он не единственный кто будет руководить процессом. График будет скользящим, в максимально щадящем режиме позволяющем каждому восстановиться после работы.
— Да я вижу, как он восстанавливается. Седина только растёт. — Артём выпалил со злостью — и я почувствовал, как Яков рядом вжался в кресло. — Вы и нас хотите выпить как его? Вам мало что вы одного человека состарили на десяток лет?
Со стороны кресла с Женей послышалось: «Падлюка».
Настя резко дёрнулась — попыталась вскочить. Я придержал. Она вцепилась в руку и осталась на месте.
— Молодой человек, встаньте.
Артём поднялся — нехотя, пытаясь держать браваду. Но мандраж был виден.
— Вам сколько лет?
— Двадцать семь.
— Если вы примените свой дар вкупе с другими коллегами два часа раз в три дня — не на полную силу — сколько это будет в абсолютных цифрах за год? За два?
Я устроился во дворе хозблока. Отбивать косу — дело медитативное, требует ритма и терпения. Руки вспомнили сами — отец учил ещё в детстве, когда коса тупилась. В южном климате место между тротуаром и дорогой, не занятое под палисадник, зарастает за сезон несколько раз.
Явились мальчишки.
Не сразу — сначала один, потом подтянулись ещё. Подростки-маги с любопытством смотрели как я работаю.
— А почему её не заточить как нож? — спросил один — рыжий, веснушчатый, лет четырнадцати.
— Нож режет давлением, — сказал я, не отрываясь от работы. — Коса режет иначе. Тут нужна волна — лезвие должно чуть-чуть играть. Если просто наточить — будет рубить, а не косить. Быстро устанешь.
— Смотри, — показал я. — Ты ножом как делаешь? Вперёд-назад, с усилием и наклоном. А косой… — Я замахнулся, держа лезвие параллельно земле, повёл по дуге. Медленно, с лёгким оттягом на себя.
Они переглянулись — обдумывая. Видно было, что не совсем убедил, приняли на веру, пока не получится узнать на практике.
— А можно попробовать?
— Сначала смотри.
Они смотрели. Я отбивал. Потом один из них — молчаливый парень с серьёзным лицом — попросил показать, как держать бабку. Я показал. Он попробовал. Получилось не сразу — но получилось.
Разговор сам собой перешёл на луг.
— Вы для футбола косить идёте? — спросил рыжий.
— Иду проверить, что получится, — сказал я осторожно. — А вам-то за периметр можно?
— Ну-у, если под контролем и под ответственность, — сказал серьёзный. — Но, чтобы делу время. Вы понимаете, да?
— Понимаю. Значит, получится, — решил я.
Это была не логика — это было желание. Но иногда этого достаточно.
Утром я вышел на луг до зари.
Роса ещё не сошла. Трава стояла тяжёлая, влажная — по пояс, местами выше. Заливной луг средней полосы, богатый и запущенный — чувствовалось что давно никто не хозяйничал. Кое-где торчали молодые ольховые побеги — если не убрать, через пару лет луга не будет.
Хотелось разуться и босиком пробежать по этому лугу.
С трудом подавив невозможное желание, я взял косу наизготовку.
Первый мах — неловкий, тело ещё помнило постель и ремни. Второй — увереннее. Третий — и пошло.
Хорошо, что я вчера успел. Рукоять поставили в нужное место под нужным углом. Вести было легко. Коса брала широко, ровно. Трава ложилась валами, влажная, пахучая. Запах был такой плотный, что казалось его можно держать в руках.
Я косил и ни о чём не думал.
Потом начал думать — и не заметил, как.
Отец косил вот так же — широко, без спешки. Говорил: коса не любит злых. Надо косить как дышать — ровно, в своё время. Не дёргать, не спешить, не перескакивать. Я тогда не понимал. Понял позже — когда научился.
Зверь дремал — сытый, спокойный. Изредка приоткрывал один глаз — смотрел на падающую траву — и закрывал снова. Это было его тоже. Своё. Ничьё больше.
Я думал о покушении на Тюрина. О снайпере, которого не нашли. О трёх неделях которые выпали. О Жене с рукой в лангете и Якове, который надорвался молча.
Думал о Насте — горячие пальцы на лице, «Не смей так больше...». О Толике, который просто протянул руку — первым, без слов.
О колыбельных — Яков сказал вскользь, между делом. Настя пела. Я взял это и спрятал — туда где хранят вещи, которые живут только пока о них молчишь.
Солнце поднималось. Роса уже почти испарилась, напитавшись запахом. Полосы скошенной травы ложились ровно — одна за другой, как страницы прочитанной книги.
Через пару часов пришли мальчишки. Молча взяли грабли — нашли же где-то, сами — и начали сгребать валы в стороны, таскать охапки руками, отфыркиваясь от попадающей в нос травы. Никто не спрашивал, зачем. Просто делали.
Я покосился на рыжего.
Он поймал взгляд и пожал плечами — мол, всё равно делать нечего.
Я кивнул и продолжил косить.
К полудню была готова приличная площадка — не поле ещё, но уже можно играть. Я упёр косу в землю и постоял — слушая, как гудят руки и спина. Хорошая усталость. Честная.
Зверь потянулся — довольно, лениво — и снова свернулся.
Наклейка появилась на двери моей комнаты, пока я был на лугу.
Распечатанная на цветном принтере иллюстрация Билла Двера. Того самого, в синих фермерских штанах с постромками и в соломенной шляпе, с колоском в зубах.
Я поморгал. Осознал. Улыбнулся через какую-то влагу в глазах.
Успел подумать:
«А кто же тогда Рената Флитворт?»
Стряхнул мысль.
?
Глава 8. Июль 2017. Нижегородская область.
Громкоговоритель прохрипел в четырнадцать тридцать пять.
— Всему личному составу. Общий сбор в пятнадцать ноль-ноль. Большой корпус, первый этаж. Повторяю...
Я поднялся с кровати. Вполне неплохая, вчера успел оценить. И спать хорошо, и думается в лёжку приятно.
Неожиданностью это не было — слухи ходили ещё вчера, заставляя думать разное. И всё равно что-то слегка сжалось где-то между рёбер. Рефлекс. Не страх — предчувствие, что мир сейчас скажет нечто важное, и это важное изменит всё, сделав привычное — чужим.
Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Как будто вчера не насмотрелся. Отметил обострившиеся скулы — больничная диета пошла на пользу. Оделся. Вышел.
Яков и Женя уже ждали у входа — как будто сговорились опекать меня. Про мои утренние упражнения — молчок. Следом подтянулись Настя с Толиком, потом Артём — на ходу дожёвывая что-то.
— Проводим, — сказал Яков. Просто. Без объяснений.
Я не стал возражать.
Мы шли по базе — и я смотрел на неё свежим взглядом. После трёх недель изолятора всё воспринималось иначе — острее, с деталями, которые раньше проскочили бы мимо.
— Трилистник, — сказал я, кивая на корпуса.
— Четыре штуки, — подтвердил Яков. — Большой под штаб — ты в общем и так знаешь, побывал уже. Три остальных — столовая с хозяйством и два жилых.
— Арктика?
— Для арктики делали. Здесь пригодились. Кондиционирование пришлось переделывать, ангары под технику тоже перерасшили — повозились. Но встало хорошо.
Я оглядел конструкцию — три лепестка вокруг центрального ядра, переходы крытые, всё близко. По обе стороны коридоров — помещения. Зимой не замёрзнешь, летом не сгоришь. И периметр держать удобно.
— Зачётная идея, — сказал я. — Нас в казармы загонять — тот ещё опыт был бы. Сильных и независимых.
— Угу, — усмехнулся Яков. — Первый же день — четыре драки и один пожар.
— Я не спрашивал.
— Я не отвечал.
Артём сзади тихо хмыкнул.
Большой корпус внутри оказался просторнее, чем можно было бы представить снаружи. Центральный зал — восьмиугольник, лестницы вдоль стен, широкий балкон по периметру второго этажа. Полукресла расставлены по первому и второму уровню. Народу было уже человек восемьдесят — разбились по кучкам, гудели, здоровались с вновь прибывшими. Поразило то, что подпогонных было раз-два и обчёлся, и они стояли как бы отгородившись от остальных.
У дальней стены — экран под проектор.
Мы нашли места чуть в стороне. Толик сходил, принёс воды — без слов, просто поставил рядом несколько бутылок.
В зале было слышно несколько споров одновременно. Один голос — взъерошенный, с горячечным напором — звучал громче остальных и явно не собирался убавлять.
— ...да говорю тебе, только против органики работает. Просто идейно не будет с неорганикой. Онтологически невозможно! — Парень, кажется, вчера его назвали Егором, стоял как средневековый схоласт на защите диссертации, вещая и заполняя голосом всё ближнее пространство.
— А одежда? — негромко спросила девушка рядом с парнем на костылях. Голос был смутно знакомым. Лёгкая хрипотца и особенные обертоны. Спросила без особого интереса — так спрашивают, когда уже знают ответ и просто ждут пока собеседник сам себя загонит в угол.
— Да и манекены тоже, — добавил парень на костылях — спокойно, взвешенно. — Егор, ты не прав.
— Ну одежда — там же тоже органика, пластик, ткань! Манекен что, цельнолитой из бетона? Там тоже органика есть! — голос Егора возвысился, пытаясь задавить спорщиков напором и апломбом, выдавая базовые истины.
— Забыл уже, как сотню отжиманий проспорил, когда Кирилл наковальню на воздушную подушку поймал? — девушка говорила всё так же ровно, почти скучающе. — Снова на те же грабли?
Егор покраснел.
Я слушал — и что-то во мне начинало раздражаться. Не апломб сам по себе. Нечто иное — знакомое неприятно. Этот тон человека, у которого истина в кармане и все вокруг просто не хотят её взять. Этот способ давить, когда аргументы заканчиваются.
Может потому что напоминает себя самого?
Неприятная мысль. Я её не додумывал.
— Об чём речь, господа? — поинтересовался Яков, подходя к спорщикам и пожимая руку парню с костылями. Тот, несмотря на явную боль, привстал, демонстрируя уважение.
— О Жнеце и его возможностях, — вместо приветствия выдал Егор. — Наши коллеги, — он намеренно выделил слово, — не понимают, что он не может работать с неорганикой.
Яков присвистнул.
— Серьёзный вопрос. — Егор победно посмотрел на противников. — Не Бэтмен против Карлсона. А спорите-то на что?
— На мороженое всем желающим, — ответил Игорь на костылях — уже не настолько уверенно как раньше. Девушка рядом что-то шепнула ему на ухо.
— Достойное пари. А судья кто?
— Жнеца ждём. Его и спросим.
— А узнаешь его?
— Ну я-то нет. А ты вот совсем кстати оказался. Ты ж с ним сколько времени на старой базе вместе проводил?
— А мне мороженое полагается? — Яков изобразил живой интерес.
— Проигравший на всех желающих проставляется, — заявил Егор — и вдруг осёкся. Что-то изменилось — не понял, что. Девушка вдруг стала чуть внимательнее к своим рукам. Слишком спокойная. Так бывает, когда человек очень старается не смотреть в одну сторону.
Яков повернулся ко мне. Поймал взгляд. Кивнул — как будто увидел заинтересовавшегося зверя — и бросил монету в мою сторону.
Зверь лениво, как бы нехотя метнулся за ней.
В руках соткалась коса — дымный высверк лезвия, тихий звон разрывающихся атомарных связей, стон воздуха. Монета развалилась на две половины. Я сел в кресло — успокаивая разом занывшие связки и мышцы. Зверь, довольно урча от того что перекусил блестяшку, нырнул в глубины кортекса. Напоследок — нечто вроде «пфф».
Половинки монеты упали на пол. Их уже никто не замечал.
Я чувствовал на себе взгляды практически всех присутствующих.
— Что здесь происходит? — с интересом спросил входящий Антон Афанасьевич.
— Егор только что заявил, что угощает мороженым всех желающих, — сказал тот же чуть хрипловатый женский голос. — Невзирая на цену и количество.
Я его уже слышал. Вчера. В столовой — за спиной, через чужие голоса. Тогда не повернулся.
Уставился сейчас.
Татьяна смотрела на меня в пол-оборота. Подмигнула — с тем видом человека, который получил именно то, что хотел и именно тогда, когда хотел.
Генерал подошёл к кафедре и положил две папки. В зале задвигали кресла — присутствующие располагались лицом к выступающему. Антон Афанасьевич нашёл взглядом Евгению, приветственно кивнул. Она вздрогнула — явно подавляя желание вскочить и бежать исполнять обязанности. Из прохода вышел молодой старлей и встал слева за спиной докладчика.
Тюрин обвёл глазами зал — задерживаясь иногда на лицах — и поздоровался. Зал ответил привычным вразнобоем «Здравия желаю, товарищ генерал». Только после этого он открыл папку и взял лист.
— Я уполномочен донести всему персоналу базы приказ о переводе на особое положение.
В зале послышались шепотки. Утихли сами — как только Антон Афанасьевич приподнял руку.
— Во-первых. Весь персонал — одарённые, вольнонаёмные, прикомандированные — принимается на действительную воинскую службу.
Кто-то шумно вдохнул воздух. Не решился прервать.
Я отметил про себя — не просто принимается. Принимается на службу. Это не трудовой договор и не контракт с работодателем. Это другое слово с другим весом. У начальника можно попросить отгул. Командир — отдаёт приказ.
— Формируется штатное расписание, распределяются должности согласно навыкам. Каждому сотруднику будет присвоено воинское звание. О своей должности и присвоенном звании вы узнаете в строевой части.
Речь была спокойной. Он перечислял пункты как сводку о погоде. Узнаете — не получите. Решение уже принято. Они идут не за званием — за информацией о том, что о них уже решили.
— Лица до шестнадцати лет получают звание кадета и старшего кадета, от шестнадцати до восемнадцати — курсанта. На них также распространяются все положения приказа.
— А это как? — наивный вопрос кого-то из детей подвис в воздухе. Кто-то шикнул. Вопрос умер.
— Документы для подписания будут направлены законным представителям.
— А если я не согласен?
Генерал поднял глаза и сфокусировался на оппоненте.
— В этом случае вы получите браслеты постоянного ношения и ограничение свободы передвижения.
Тон был острым как край свежего бумажного листа.
— А если родители ребёнка откажутся?
Провокация. Чистая. Кто-то пытался загнать генерала в угол — показать абсурд, вынудить сказать что-то что можно будет использовать. Тюрин это видел — я видел, что он видит.
— К сожалению, мы будем вынуждены прибегнуть к аналогичным мерам. — Пауза. Оппонент не вернул подачу. — Однако, я рассчитываю, что до этого не дойдёт. Третий пункт повестки даст вам понимание — почему.
Ровно. Без эмоций. Именно это было страшнее крика.
На мгновение он выглядел не как звание и не как функция — как человек который узнал что-то отменяющее все предыдущие договорённости. Потом — снова командир.
— Продолжим. Отменяются любые самостоятельные выходы за пределы комплекса и контакты с внешним миром минуя узлы связи.
— Это беспредел!
Ропот нарастал.
— Ограничения вводятся немедленно. По завершению брифинга необходимо сдать сотовые телефоны, к личной компьютерной технике предоставить доступы специалистам.
Дверь закрылась. Замок. Шпингалет. Цепочка. Швабра под ручку.
Что у нас вообще творится?
Генерал остановил шум коротким резким взглядом — который, казалось, достиг каждого в зале. Неповиновение было подавлено.
Надолго ли.
— Вторым приказом вводится общая трудовая повинность для обладателей дара.
— Мы же и так тренируемся и…
— Каждый маг помимо тренировок обязан по расписанию принимать участие в производственных процессах, требующих применения дара. Подробности расскажет Яков Сергеевич.
Заскрипели кресла — присутствующие оборачивались в нашу сторону.
— Но замечу — он не единственный кто будет руководить процессом. График будет скользящим, в максимально щадящем режиме позволяющем каждому восстановиться после работы.
— Да я вижу, как он восстанавливается. Седина только растёт. — Артём выпалил со злостью — и я почувствовал, как Яков рядом вжался в кресло. — Вы и нас хотите выпить как его? Вам мало что вы одного человека состарили на десяток лет?
Со стороны кресла с Женей послышалось: «Падлюка».
Настя резко дёрнулась — попыталась вскочить. Я придержал. Она вцепилась в руку и осталась на месте.
— Молодой человек, встаньте.
Артём поднялся — нехотя, пытаясь держать браваду. Но мандраж был виден.
— Вам сколько лет?
— Двадцать семь.
— Если вы примените свой дар вкупе с другими коллегами два часа раз в три дня — не на полную силу — сколько это будет в абсолютных цифрах за год? За два?
