Вас встретят. Психопомп наоборот — вывел из Аида и ушёл по своим делам. Гермес с армейским личным номером, в нарушение всех должностных инструкций. Он не знал что сделал.
Я знал.
В коридоре стоял тот же мужчина. Коротко кивнул, дёрнул подбородком влево — и пошёл, даже не проследив следую ли я за ним. Свободная походка, но так и представлялся крадущимся на чуть согнутых ногах с оружием наизготовку. Его темп не учитывал мои ноги совершенно — и я очень быстро начал понимать насколько завишу от возвращённого мне устройства. Мышцы ныли. Просить остановиться — нет уж.
Мы подошли к двери. Он поднёс карту к считывателю — замок щёлкнул — открыл и выпустил меня на улицу.
Яркий солнечный свет резко контрастировал с мертвенной искусственностью плафонов.
Настя и Толик стояли у двери.
Племянник сократил дистанцию первым — протянул руку. Я пожал крепко и искренне. Он выглядел возмужавшим — но всё тем же четырнадцатилетним подростком. Эти две вещи в нём каким-то образом уживались.
— Привет.
Настя смотрела на нас. Взгляд полон эмоций — я не стал разбираться каких. Просто сделал шаг к ней и распахнул руки.
Смурное лицо чуть посветлело. Губы растянулись — и она сорвалась навстречу.
— Дурак дурацкий, — прошептала она, когда мы чуть не раздавили друг друга. Как будто не было пикировок и резкости. Как будто я не пытался поднять на неё руку, а она не била меня молнией.
Настя чуть отстранилась — ощупала лицо горячими пальцами.
— Не смей так больше, слышишь, Лёш. Никогда... Пожалуйста…
В уголках глаз скопились слёзы.
Спасли нас от потопа неслышно подошедшие Яков и Евгения — в гражданском платье, бережно баюкающая руку в лангете. На мой недоумённый взгляд они вывалили такой поток информации, что разговор с генералом показался жалкой прелюдией.
Мне рассказали, что провалялся я без дня три недели, и за это время событий напроисходило, что впору было садиться мемуары читать.
То, что все остались живы после нашего «захода» на чужую территорию я уже знал, но вот покушение на Тюрина, когда снайпер промахнулся на считанный десяток сантиметров из-за специфичного стекла в окнах — заставило задуматься. Тогда же Евгения получила свой перелом, забежав на звон битого стекла в кабинет шефа и наткнулась на спешащего спасти её генерала.
— В общем, я теперь «по ранению» на больничном, а вместо меня молодой офицер, дёрнули из аналитиков, уже приватно выл, что с этим человеком невозможно работать. — Евгения явно потешалась над ситуацией, впрочем, судя по всему, лодыря не праздновала и всё равно занималась кучей дел.
— Ну и за мной кому-то надо приглядеть, — ввернул Яков, перехватывая моё внимание.
— Да-да, хоть ты ему скажи, раз Антон Афанасьевич не указ. — Женя разом приобрела вид строгой учительницы. — Ты знаешь, что он отмочил?
— Нет, но судя по твоему и его виду, — наш говорящий-с-камнями разом сделался «прозрачным», как будто он не при делах, — что-то из ряда вон?
— Если бы. Это Армагеддец, Лёш. Когда нам объявили о переезде сюда, он рванул к своим перегонным кубам и прочим автоклавам, и ценой своего здоровья форсировал выход готового продукта. Воспользовался, — она вздохнула, подбирая слова, но посмотрев на Яшку, выдохнула, чуть улыбнулась и продолжила, — тем, что я в больнице и к матери ездила. Дневал и ночевал в лаборатории.
Яков стоял с очень виноватым видом, но всё его естество говорило, что он бы не отказался от этой идеи, даже если бы вновь пришлось столкнуться с Жениным гневом. Впрочем, Женя сердилась больше на публику. В душе, и это было видно по лёгкой лукавинке в глазах, она гордилась избранником и ни за что бы не променяла его возможность делать, что должно, на своё внутреннее спокойствие.
Масла в огонь по неопытности подлил Толик:
— Ты бы видел, каким постаревшим он выглядел, когда его из лаборатории вынесли. Сам ходить не мог… — Он получил от сестры локтем в бок и запнулся. — …Но вообще, это, конечно круто было — столько всего он до ума успел довести.
Яков зыркнул на моего племянника, но быстро оттаял.
— Всё хорошо, ребят, я потихоньку выбираюсь. Жалко было бы столько труда впустую потратить.
Заметно было, что Евгения и не против бы ещё на публику побурчать на него, но его рука на её талии, крепко прижимающая девушку к себе, заставила её положить голову на плечо Якова и улыбнуться.
— О, ещё новости ж! — Чуть неуклюже перевела разговор Настя. — Тебе ж сказали, что у нас маг-детектор появился?..
— Ты лучше расскажи, что у нас его жена — королева духовки и фея кастрюль появилась, — заметил Яков и предложил всем пройти в столовую, потому что соловья баснями не кормят
А уж если он голодный, то что говорить обо мне.
Поддержано было единогласно и пока шли, племянник, оттерев сестру, рассказал, что тот самый тренер из спорткомплекса, очень быстро вник, несмотря на возраст, в метафизику процесса.
Последние слова он выговорил, стараясь не сделать ошибки, очевидно, уже разок опростоволосился, теперь думает дважды.
Так вот, по его словам выходило, что Марат Наильевич моментально ухватил какую-то совершенно забубённую подачи нашей Верочки, и практически сразу указал направление, где ему почудилось особенное тепло.
Чуть покружившись по дуге Нижний-Казань, они триангулировали расположение инициата, и уже в Ростове до квартиры определили, где живёт будущий маг. Привезли его сюда, и он инициировался уже на базе, фейерверк был, когда он со Степанычем спорил, Толик прямо-таки присвистнул.
— Самое интересное, его взяли, когда он собирался мстить предыдущему работодателю за несколько лет унижений и того, как его использовали, присваивая достижения.
— Что-то я смотрю, у нас не военная база, а какое-то пристанище униженных и оскорблённых, блин, — пробурчал я, считая в уме тех, у кого в жизни были какие-то трудности и непонятки.
— Богадельня, да. — Подтвердил мои слова инфантильно выглядящий парень в круглых очках, с упрямым чубом, на первый взгляд похожий на Кролика из мультфильма про Винни Пуха. В противовес мультяшке, однако, у него просматривалась сталь во взгляде. Как у человека, который отбросил наносное, обнажив нерв.
— Артём. — Протянул руку он.
— Алексей, — ответил я. — Как я понимаю, ты и есть герой этого романа?
— Да там романа-то, рассказа Чехова много будет, — засмущался парень.
— Сработаемся, — я протянул руку и наткнулся на ледяную ладонь.
Артём засмеялся.
— У меня прозвище Стинол было.
— Есть за что. Я на миг подумал даже, что ты по охлаждению.
— Эх-х, — он погрузился на миг в какие-то свои мысли. — Если бы. Но второй закон не обманешь, даже за взятку.
Яков задумчиво пробурчал:
— Я бы не отказался тоже.
Его перебила Женя, спросив, что не собираются ли благородные доны и доньи проследовать в направлении трапезной, ибо война войной, а обед, знаете ли…
— Там компотик, холодненький, — поддержала Настя. — А то жара выматывает.
— Ой, подумать только. Представительница народов крайнего севера и территорий, приравненных к нему. Давно из Ейска?
— Я уже почти три года в Москве учусь, — парировала она — и совершенно по-детски показала язык.
Евгения прыснула.
— Эх, где моя непосредственность, — мечтательно протянула она.
Яков не смог не воспользоваться подачей.
— Ну не при детях же, родная.
И пока его «родная» не опомнилась — поцеловал в щеку.
— Взрослые люди, — сокрушённо покачала головой Настя. И не выдержав — рассмеялась, сбросив напряжение.
Артём недоумевающе переводил взгляды с одного на другого. Толик приобнял его и отеческим тоном подлил масла в огонь:
— Видите ли, Артемий...
Захохотали все.
Как будто не было эвакуации, сломанной руки, изолятора и тоскливого ожидания. Это было лучше визита к психологам, лучше тренажёрного зала. И даже, наверное, лучше пары холодного пива под хорошую рыбу — но делать ставки я бы не стал.
Столовая пахла правильно.
Не казённым варевом — настоящим. Жареным луком, свежим хлебом, чем-то мясным и долгим. Михалыч сидел в углу над тарелкой с видом человека который нашёл своё место во вселенной и никуда отсюда не торопится. Кивнул, приветствуя меня. Я кивнул в ответ. Он медленно один раз закрыл глаза, принимая.
Яков не соврал.
Мы взяли подносы. Я последовал его совету — сок, вода, что-нибудь некрупное. Желудок после трёх недель капельниц был не готов к подвигам.
Сели.
Я ел и слушал.
За соседним столом Лёлек и Болек вели спор. Этой неугомонной паре было всё равно, что обсуждать. Громко, с азартом, с жестами — это был их способ существовать, как дыхание. Перескакивая с фразы на фразу, так что понятно было только им. О детекции, о том, как именно Марат вычислил Артёма. Один настаивал, что это было чутьё. Второй — что математика. Третьего варианта не рассматривали принципиально.
Мнение самого Марата, которого мне показали от входа, игнорировали совершенно.
— Да он же сам сказал — просто почувствовал тягу.
— Тяга — это и есть математика. Градиент поля. Только считает подсознание.
— А ты подсознание видел?
— А ты эту свою тягу?
Свободных мест сесть всем и сразу не было, поэтому побились по группам. Я сидел с Женей и Яковом, которые несмотря на собственные проблемы, старались проявить заботу и не хотелось отталкивать их в такой момент.
Чуть поодаль — Артём что-то говорил вполголоса Насте. Говорили на равных, хотя он и выглядел лет на семь-восемь старше. Слов я почти не слышал — в основном только интонацию. Возмущение било фонтаном.
— ...казарменное, это ладно, но интернет-то зачем? Я половину рабочих инструментов в облаке держу...
— Перенесёшь, — коротко бросил один из спорщиков. Разговор со своим противником он не прервал.
Артём поджал губы. Но, видимо, уже усвоил, что ругаться — себе дороже.
Марат сидел через стол — зрелый, плотный мужчина с глазами тренера, привыкшего читать людей по движению. Не смотрел на меня в упор — но я чувствовал: замечен, взвешен, отложен до удобного момента.
Я кивнул ему, он ответил с достоинством.
Яков потянулся за солью — Женя уже подавала. Без слов, без взгляда — просто знала. Он принял так же молча. Два человека, которые научились существовать в одном ритме.
— Снайпера до сих пор не нашли, — негромко сказал кто-то в ряду за спиной. — Оружие бросил на месте. Профи!
— Или торопился.
— Профи не торопится.
— Значит, что-то пошло не так.
Я не поворачивался. Сложил услышанное — к тому что уже знал. Пуля прошла в полутора десятках сантиметров. Окна преломляли свет. Случайность или расчёт на случайность или, может быть предупреждение — я знаю, что ты знаешь — вопрос, который требовал отсутствующей у меня информации.
Я принялся за куриную лапшу. К счастью, лапша была нарезана довольно мелко, и не пришлось соображать, как с ней воевать.
Вера появилась неожиданно — как появляются кошки, она явно чувствовала на базе себя в своей стихии. Только что её не было — и вот она уже тащит Михалыча за рукав, показывает куда-то в сторону раздачи, что-то объясняет скороговоркой. Тот невозмутимо жуёт. Она мечется к Марату — что-то шепчет на ухо, он кивает. Обратно к деду — тянет уже за другой рукав.
Потом — замерла.
Посмотрела на меня.
Подошла. Села на край скамьи. Поставила перед собой стакан компота.
— У тебя внутри стало тише, — сказала она, вместо «Привет». Не вопрос — наблюдение. — Раньше мельтешило. Туда-сюда, туда-сюда.
Михалыч не поднял головы. Но чуть замедлился, прислушиваясь.
— Мельтешил, — согласился я, улыбнувшись.
— Теперь лежит, — сообщила она удовлетворённо. — Отдыхает.
И умчалась обратно — к деду, к Марату Наильевичу, куда-то ещё — мельтешить уже самой.
Где-то за спиной — через стол, через чужие голоса — я услышал смех. Женский. Негромкий, с хрипотцой.
Не повернулся.
Я перешёл к гуляшу. Толик подвинул мне тарелку с хлебом — молча. Я кивнул.
Михалыч наконец закончил обед и прошёл к выходу мимо меня. Положил ладонь на плечо, на секунду задержавшись у стола.
— Ты ешь, — сказал он.
Не как ты. Не рад видеть. Просто — ешь.
Я ел.
Гул голосов оседал как пыль после долгой дороги. Мир за три недели не остановился — оброс новыми людьми, новыми спорами, новыми привычками. Я сидел на его краю и впитывал — не торопясь, не анализируя.
Просто был здесь.
Этого пока хватало.
Доска висела на выходе из столовой — обычная белая, с магнитами и маркерами. Такие бывают в школах и офисах.
Я остановился.
— Это что? — спросил я у Якова.
— Татьянина идея. — Он усмехнулся. — Все смеялись.
На доске было пара десятка листов. Разные почерки, разный размер. Кто-то предлагал организовать киноклуб. Кто-то искал партнёра по шахматам. Кто-то просил вернуть синюю кружку с надписью «не трогай» — без подписи, зато с восклицательным знаком.
И где-то в углу — небольшой листок, явно написанный второпях, с какими-то химозными разводами:
«Люблю тебя. Давно хотел сказать.»
Без имён. Без адресата.
Яков покосился на Женю. Женя покосилась на Якова. Что-то неуловимое прошло между ними — не слова, просто взгляд.
Я рассмеялся. Первый раз за долгое время — по-настоящему, не из вежливости.
— В первый же день? — спросил я с лёгким нажимом.
— В первый же день, — подтвердил Яков с видом человека, которого это не удивляет но всё равно греет.
Я прошёлся взглядом дальше — и остановился на листке в правом углу. Аккуратный почерк, явно не второпях:
«Помогите оформить луг под футбольное поле, чтобы мы никому не мешали.»
Я смотрел на него дольше чем следовало.
— Яш. Там, за периметром — луг? Большой?
— Не маленький, заливной. Трава по пояс уже, наверное. Тут же ещё одна часть стояла. Между танковой бригадой и базой спецназа.
Я оценил расположение. И нас прикрывают, и от нас защита будет, если взбрыкнуть задумаем. Мысленно поаплодировал неизвестному стратегу.
— Часть была маленькая, кадрированная, но хозблок был ого-го. Луг под выпас КРС использовали, свинарник, мясной цех. Потом лавочку подприкрыли, когда их куратору абонемент в Туруханский край на оздоровительную физкультуру выдали, а место под нас стали готовить. Почти успели, но, видишь вот.
— А инструмент какой остался? От прежних хозяев?
Он посмотрел на меня — с тем особым вниманием, которое бывает, когда человек понимает больше, чем ему сказали.
— Зайди к завхозу, — сказал он. — Скажи — от меня. Василич там за всем смотрит, мировой дед.
«Дед» Василич оказался невысоким крепким мужиком лет пятидесяти пяти — из тех людей, у которых всегда найдётся нужная вещь и всегда будет вопрос, зачем она, когда вернёшь и «а может я сам, а ты посмотришь»? Вопрос был задан. Я ответил. Он помолчал — оценивая — и ушёл куда-то за косой.
Коса была старая, но без зазубрин на лезвии. Древко потемнело от чужих ладоней. Поперечной ручки не было, но завхоз пообещал приспособить, пока я буду у Степаныча получать разрешение.
— Отбить бы надо, — сказал я, проводя пальцем по лезвию.
— Придёшь, выдам тебе струмент, — согласился Василич и показал глазами на молоток и бабку.
Полковника я застал в дверях корпуса, который приспособили под штаб. Именно в нём и располагался мой изолятор. К счастью, входил я через другие двери, и обстановка там отличалась разительно.
— Привет. Рад тебя видеть, — практически на бегу поздоровался он, но был вынужден остановиться, когда я попросил одобрить «самозахват».
На удивление, он пожал мне руку и сказал: «Бог в помощь», ускользая по своим полковничьим делам.
Я знал.
В коридоре стоял тот же мужчина. Коротко кивнул, дёрнул подбородком влево — и пошёл, даже не проследив следую ли я за ним. Свободная походка, но так и представлялся крадущимся на чуть согнутых ногах с оружием наизготовку. Его темп не учитывал мои ноги совершенно — и я очень быстро начал понимать насколько завишу от возвращённого мне устройства. Мышцы ныли. Просить остановиться — нет уж.
Мы подошли к двери. Он поднёс карту к считывателю — замок щёлкнул — открыл и выпустил меня на улицу.
Яркий солнечный свет резко контрастировал с мертвенной искусственностью плафонов.
Настя и Толик стояли у двери.
Племянник сократил дистанцию первым — протянул руку. Я пожал крепко и искренне. Он выглядел возмужавшим — но всё тем же четырнадцатилетним подростком. Эти две вещи в нём каким-то образом уживались.
— Привет.
Настя смотрела на нас. Взгляд полон эмоций — я не стал разбираться каких. Просто сделал шаг к ней и распахнул руки.
Смурное лицо чуть посветлело. Губы растянулись — и она сорвалась навстречу.
— Дурак дурацкий, — прошептала она, когда мы чуть не раздавили друг друга. Как будто не было пикировок и резкости. Как будто я не пытался поднять на неё руку, а она не била меня молнией.
Настя чуть отстранилась — ощупала лицо горячими пальцами.
— Не смей так больше, слышишь, Лёш. Никогда... Пожалуйста…
В уголках глаз скопились слёзы.
Спасли нас от потопа неслышно подошедшие Яков и Евгения — в гражданском платье, бережно баюкающая руку в лангете. На мой недоумённый взгляд они вывалили такой поток информации, что разговор с генералом показался жалкой прелюдией.
Мне рассказали, что провалялся я без дня три недели, и за это время событий напроисходило, что впору было садиться мемуары читать.
То, что все остались живы после нашего «захода» на чужую территорию я уже знал, но вот покушение на Тюрина, когда снайпер промахнулся на считанный десяток сантиметров из-за специфичного стекла в окнах — заставило задуматься. Тогда же Евгения получила свой перелом, забежав на звон битого стекла в кабинет шефа и наткнулась на спешащего спасти её генерала.
— В общем, я теперь «по ранению» на больничном, а вместо меня молодой офицер, дёрнули из аналитиков, уже приватно выл, что с этим человеком невозможно работать. — Евгения явно потешалась над ситуацией, впрочем, судя по всему, лодыря не праздновала и всё равно занималась кучей дел.
— Ну и за мной кому-то надо приглядеть, — ввернул Яков, перехватывая моё внимание.
— Да-да, хоть ты ему скажи, раз Антон Афанасьевич не указ. — Женя разом приобрела вид строгой учительницы. — Ты знаешь, что он отмочил?
— Нет, но судя по твоему и его виду, — наш говорящий-с-камнями разом сделался «прозрачным», как будто он не при делах, — что-то из ряда вон?
— Если бы. Это Армагеддец, Лёш. Когда нам объявили о переезде сюда, он рванул к своим перегонным кубам и прочим автоклавам, и ценой своего здоровья форсировал выход готового продукта. Воспользовался, — она вздохнула, подбирая слова, но посмотрев на Яшку, выдохнула, чуть улыбнулась и продолжила, — тем, что я в больнице и к матери ездила. Дневал и ночевал в лаборатории.
Яков стоял с очень виноватым видом, но всё его естество говорило, что он бы не отказался от этой идеи, даже если бы вновь пришлось столкнуться с Жениным гневом. Впрочем, Женя сердилась больше на публику. В душе, и это было видно по лёгкой лукавинке в глазах, она гордилась избранником и ни за что бы не променяла его возможность делать, что должно, на своё внутреннее спокойствие.
Масла в огонь по неопытности подлил Толик:
— Ты бы видел, каким постаревшим он выглядел, когда его из лаборатории вынесли. Сам ходить не мог… — Он получил от сестры локтем в бок и запнулся. — …Но вообще, это, конечно круто было — столько всего он до ума успел довести.
Яков зыркнул на моего племянника, но быстро оттаял.
— Всё хорошо, ребят, я потихоньку выбираюсь. Жалко было бы столько труда впустую потратить.
Заметно было, что Евгения и не против бы ещё на публику побурчать на него, но его рука на её талии, крепко прижимающая девушку к себе, заставила её положить голову на плечо Якова и улыбнуться.
— О, ещё новости ж! — Чуть неуклюже перевела разговор Настя. — Тебе ж сказали, что у нас маг-детектор появился?..
— Ты лучше расскажи, что у нас его жена — королева духовки и фея кастрюль появилась, — заметил Яков и предложил всем пройти в столовую, потому что соловья баснями не кормят
А уж если он голодный, то что говорить обо мне.
Поддержано было единогласно и пока шли, племянник, оттерев сестру, рассказал, что тот самый тренер из спорткомплекса, очень быстро вник, несмотря на возраст, в метафизику процесса.
Последние слова он выговорил, стараясь не сделать ошибки, очевидно, уже разок опростоволосился, теперь думает дважды.
Так вот, по его словам выходило, что Марат Наильевич моментально ухватил какую-то совершенно забубённую подачи нашей Верочки, и практически сразу указал направление, где ему почудилось особенное тепло.
Чуть покружившись по дуге Нижний-Казань, они триангулировали расположение инициата, и уже в Ростове до квартиры определили, где живёт будущий маг. Привезли его сюда, и он инициировался уже на базе, фейерверк был, когда он со Степанычем спорил, Толик прямо-таки присвистнул.
— Самое интересное, его взяли, когда он собирался мстить предыдущему работодателю за несколько лет унижений и того, как его использовали, присваивая достижения.
— Что-то я смотрю, у нас не военная база, а какое-то пристанище униженных и оскорблённых, блин, — пробурчал я, считая в уме тех, у кого в жизни были какие-то трудности и непонятки.
— Богадельня, да. — Подтвердил мои слова инфантильно выглядящий парень в круглых очках, с упрямым чубом, на первый взгляд похожий на Кролика из мультфильма про Винни Пуха. В противовес мультяшке, однако, у него просматривалась сталь во взгляде. Как у человека, который отбросил наносное, обнажив нерв.
— Артём. — Протянул руку он.
— Алексей, — ответил я. — Как я понимаю, ты и есть герой этого романа?
— Да там романа-то, рассказа Чехова много будет, — засмущался парень.
— Сработаемся, — я протянул руку и наткнулся на ледяную ладонь.
Артём засмеялся.
— У меня прозвище Стинол было.
— Есть за что. Я на миг подумал даже, что ты по охлаждению.
— Эх-х, — он погрузился на миг в какие-то свои мысли. — Если бы. Но второй закон не обманешь, даже за взятку.
Яков задумчиво пробурчал:
— Я бы не отказался тоже.
Его перебила Женя, спросив, что не собираются ли благородные доны и доньи проследовать в направлении трапезной, ибо война войной, а обед, знаете ли…
— Там компотик, холодненький, — поддержала Настя. — А то жара выматывает.
— Ой, подумать только. Представительница народов крайнего севера и территорий, приравненных к нему. Давно из Ейска?
— Я уже почти три года в Москве учусь, — парировала она — и совершенно по-детски показала язык.
Евгения прыснула.
— Эх, где моя непосредственность, — мечтательно протянула она.
Яков не смог не воспользоваться подачей.
— Ну не при детях же, родная.
И пока его «родная» не опомнилась — поцеловал в щеку.
— Взрослые люди, — сокрушённо покачала головой Настя. И не выдержав — рассмеялась, сбросив напряжение.
Артём недоумевающе переводил взгляды с одного на другого. Толик приобнял его и отеческим тоном подлил масла в огонь:
— Видите ли, Артемий...
Захохотали все.
Как будто не было эвакуации, сломанной руки, изолятора и тоскливого ожидания. Это было лучше визита к психологам, лучше тренажёрного зала. И даже, наверное, лучше пары холодного пива под хорошую рыбу — но делать ставки я бы не стал.
Столовая пахла правильно.
Не казённым варевом — настоящим. Жареным луком, свежим хлебом, чем-то мясным и долгим. Михалыч сидел в углу над тарелкой с видом человека который нашёл своё место во вселенной и никуда отсюда не торопится. Кивнул, приветствуя меня. Я кивнул в ответ. Он медленно один раз закрыл глаза, принимая.
Яков не соврал.
Мы взяли подносы. Я последовал его совету — сок, вода, что-нибудь некрупное. Желудок после трёх недель капельниц был не готов к подвигам.
Сели.
Я ел и слушал.
За соседним столом Лёлек и Болек вели спор. Этой неугомонной паре было всё равно, что обсуждать. Громко, с азартом, с жестами — это был их способ существовать, как дыхание. Перескакивая с фразы на фразу, так что понятно было только им. О детекции, о том, как именно Марат вычислил Артёма. Один настаивал, что это было чутьё. Второй — что математика. Третьего варианта не рассматривали принципиально.
Мнение самого Марата, которого мне показали от входа, игнорировали совершенно.
— Да он же сам сказал — просто почувствовал тягу.
— Тяга — это и есть математика. Градиент поля. Только считает подсознание.
— А ты подсознание видел?
— А ты эту свою тягу?
Свободных мест сесть всем и сразу не было, поэтому побились по группам. Я сидел с Женей и Яковом, которые несмотря на собственные проблемы, старались проявить заботу и не хотелось отталкивать их в такой момент.
Чуть поодаль — Артём что-то говорил вполголоса Насте. Говорили на равных, хотя он и выглядел лет на семь-восемь старше. Слов я почти не слышал — в основном только интонацию. Возмущение било фонтаном.
— ...казарменное, это ладно, но интернет-то зачем? Я половину рабочих инструментов в облаке держу...
— Перенесёшь, — коротко бросил один из спорщиков. Разговор со своим противником он не прервал.
Артём поджал губы. Но, видимо, уже усвоил, что ругаться — себе дороже.
Марат сидел через стол — зрелый, плотный мужчина с глазами тренера, привыкшего читать людей по движению. Не смотрел на меня в упор — но я чувствовал: замечен, взвешен, отложен до удобного момента.
Я кивнул ему, он ответил с достоинством.
Яков потянулся за солью — Женя уже подавала. Без слов, без взгляда — просто знала. Он принял так же молча. Два человека, которые научились существовать в одном ритме.
— Снайпера до сих пор не нашли, — негромко сказал кто-то в ряду за спиной. — Оружие бросил на месте. Профи!
— Или торопился.
— Профи не торопится.
— Значит, что-то пошло не так.
Я не поворачивался. Сложил услышанное — к тому что уже знал. Пуля прошла в полутора десятках сантиметров. Окна преломляли свет. Случайность или расчёт на случайность или, может быть предупреждение — я знаю, что ты знаешь — вопрос, который требовал отсутствующей у меня информации.
Я принялся за куриную лапшу. К счастью, лапша была нарезана довольно мелко, и не пришлось соображать, как с ней воевать.
Вера появилась неожиданно — как появляются кошки, она явно чувствовала на базе себя в своей стихии. Только что её не было — и вот она уже тащит Михалыча за рукав, показывает куда-то в сторону раздачи, что-то объясняет скороговоркой. Тот невозмутимо жуёт. Она мечется к Марату — что-то шепчет на ухо, он кивает. Обратно к деду — тянет уже за другой рукав.
Потом — замерла.
Посмотрела на меня.
Подошла. Села на край скамьи. Поставила перед собой стакан компота.
— У тебя внутри стало тише, — сказала она, вместо «Привет». Не вопрос — наблюдение. — Раньше мельтешило. Туда-сюда, туда-сюда.
Михалыч не поднял головы. Но чуть замедлился, прислушиваясь.
— Мельтешил, — согласился я, улыбнувшись.
— Теперь лежит, — сообщила она удовлетворённо. — Отдыхает.
И умчалась обратно — к деду, к Марату Наильевичу, куда-то ещё — мельтешить уже самой.
Где-то за спиной — через стол, через чужие голоса — я услышал смех. Женский. Негромкий, с хрипотцой.
Не повернулся.
Я перешёл к гуляшу. Толик подвинул мне тарелку с хлебом — молча. Я кивнул.
Михалыч наконец закончил обед и прошёл к выходу мимо меня. Положил ладонь на плечо, на секунду задержавшись у стола.
— Ты ешь, — сказал он.
Не как ты. Не рад видеть. Просто — ешь.
Я ел.
Гул голосов оседал как пыль после долгой дороги. Мир за три недели не остановился — оброс новыми людьми, новыми спорами, новыми привычками. Я сидел на его краю и впитывал — не торопясь, не анализируя.
Просто был здесь.
Этого пока хватало.
Доска висела на выходе из столовой — обычная белая, с магнитами и маркерами. Такие бывают в школах и офисах.
Я остановился.
— Это что? — спросил я у Якова.
— Татьянина идея. — Он усмехнулся. — Все смеялись.
На доске было пара десятка листов. Разные почерки, разный размер. Кто-то предлагал организовать киноклуб. Кто-то искал партнёра по шахматам. Кто-то просил вернуть синюю кружку с надписью «не трогай» — без подписи, зато с восклицательным знаком.
И где-то в углу — небольшой листок, явно написанный второпях, с какими-то химозными разводами:
«Люблю тебя. Давно хотел сказать.»
Без имён. Без адресата.
Яков покосился на Женю. Женя покосилась на Якова. Что-то неуловимое прошло между ними — не слова, просто взгляд.
Я рассмеялся. Первый раз за долгое время — по-настоящему, не из вежливости.
— В первый же день? — спросил я с лёгким нажимом.
— В первый же день, — подтвердил Яков с видом человека, которого это не удивляет но всё равно греет.
Я прошёлся взглядом дальше — и остановился на листке в правом углу. Аккуратный почерк, явно не второпях:
«Помогите оформить луг под футбольное поле, чтобы мы никому не мешали.»
Я смотрел на него дольше чем следовало.
— Яш. Там, за периметром — луг? Большой?
— Не маленький, заливной. Трава по пояс уже, наверное. Тут же ещё одна часть стояла. Между танковой бригадой и базой спецназа.
Я оценил расположение. И нас прикрывают, и от нас защита будет, если взбрыкнуть задумаем. Мысленно поаплодировал неизвестному стратегу.
— Часть была маленькая, кадрированная, но хозблок был ого-го. Луг под выпас КРС использовали, свинарник, мясной цех. Потом лавочку подприкрыли, когда их куратору абонемент в Туруханский край на оздоровительную физкультуру выдали, а место под нас стали готовить. Почти успели, но, видишь вот.
— А инструмент какой остался? От прежних хозяев?
Он посмотрел на меня — с тем особым вниманием, которое бывает, когда человек понимает больше, чем ему сказали.
— Зайди к завхозу, — сказал он. — Скажи — от меня. Василич там за всем смотрит, мировой дед.
«Дед» Василич оказался невысоким крепким мужиком лет пятидесяти пяти — из тех людей, у которых всегда найдётся нужная вещь и всегда будет вопрос, зачем она, когда вернёшь и «а может я сам, а ты посмотришь»? Вопрос был задан. Я ответил. Он помолчал — оценивая — и ушёл куда-то за косой.
Коса была старая, но без зазубрин на лезвии. Древко потемнело от чужих ладоней. Поперечной ручки не было, но завхоз пообещал приспособить, пока я буду у Степаныча получать разрешение.
— Отбить бы надо, — сказал я, проводя пальцем по лезвию.
— Придёшь, выдам тебе струмент, — согласился Василич и показал глазами на молоток и бабку.
Полковника я застал в дверях корпуса, который приспособили под штаб. Именно в нём и располагался мой изолятор. К счастью, входил я через другие двери, и обстановка там отличалась разительно.
— Привет. Рад тебя видеть, — практически на бегу поздоровался он, но был вынужден остановиться, когда я попросил одобрить «самозахват».
На удивление, он пожал мне руку и сказал: «Бог в помощь», ускользая по своим полковничьим делам.
