Я провалился в темноту.
?
Сначала был туман.
Потом — голос.
— Очнулся наконец.
Я сфокусировал взгляд на говорящем. Яков. Сидит в офисном кресле слева, смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся.
Попытался подняться — и понял, что руки, ноги и тело охвачены ремнями. Достаточно расслабленными, чтобы не давить всё время. Но ремнями. Свобода оказалась договором, который кто-то уже подписал за тебя.
— Лежи-лежи. Ремни — для защиты.
— Меня? Или от меня?
— Всё вместе, Лёш.
В общем-то оказалось, что и не шутка. Голос нашего гуру материаловедения был уставший, хриплый — как будто он неделю похмелялся исключительно ледяным пивом.
— Ты потом попроси записи посмотреть. Или не проси, если не хочешь кошмары получить.
— Долго я... тут?..
— Давай я пока ничего не буду говорить. — Он помолчал. — Мы тут по очереди тебя караулим. Настя колыбельные пела. Кирилл похабные анекдоты рассказывал — говорил, у тебя лицо разглаживалось. Ну и так далее, кто во что горазд. Но — Антон Афанасьевич ангажировал первый серьёзный разговор с тобой. И я на его пути не встану.
Я промолчал.
Случившееся в бою уже разобрали посекундно — это понятно. Сейчас будет предложение, от которого не отказаться. Магию такого рода не могут не захотеть люди, которых мне меньше всего хотелось бы видеть рядом. Утаить такое шило даже в армированном керамопластом мешке — невозможно.
— Да ты не жмись. В кровать втоптался, как будто под тобой перина, а не сталь. — Яков усмехнулся. — Мож, медаль дадут.
— За спасение на водах, угу.
Привычная меланхолия возвращалась куда быстрее сил. Правда, без злости — это было что-то новое.
— Брось, все всё понимают. Дураков у нас нет.
— Все переженились?
Язык сработал быстрее мозга. Яков засмеялся.
— Не, не все. Как раз хотели тебе приглашение вручить, когда очнёшься. Но Женька всё делами занята — копошится на работе как мышь в амбаре.
— Ты ей-то про мышь не говори, а то объяснит ху из ху.
Яшкино лицо потеплело — подумал о чём-то своём. Я не стал прерывать.
Присмотрелся к нему.
В волосах — откровенная седина. Под глазами тёмные круги. Лоб прорезали морщины, которых раньше не было — или были, но не так глубоко. Как будто он постарел лет на десять, пока мы не виделись.
Что тут произошло, пока я спал?
И сколько это заняло?
Я пошевелил руками и ногами в рамках дозволенного. Атрофии нет. Слабость — понятно, после того, что я творил в том полубреду. Или это была явь?
Генерал вошёл без стука.
Просто открыл дверь и неслышными шагами прошёл к кровати. Яков подскочил из кресла, уступая место. Тюрин коротко кивнул — мол, здоровались. Для него это было нехарактерно.
Что-то произошло. Либо дела приняли неприятный оборот, либо принято решение, которое бьёт по большинству. В том, что меньшинство при необходимости легко двигается на доске как жертвенная пешка — я не сомневался. Но в остальном...
— Здравствуй, Алексей. — Сухости в голосе не было. Но это ни разу не показатель. — Лежи, не вставай.
Взял пульт с тумбы, щёлкнул кнопкой — кровать подняла меня в сидячее положение.
— Яков, ты пока не нужен. Спасибо.
Маг неуклюже попрощался — покраснел, виновато мне кивнул и вышел.
Мы остались вдвоём.
— Алексей. Перейду прямо к делу. — Тюрин говорил ровно, без спешки. — Сейчас мы поговорим. Как два взрослых человека. Есть вопросы, которые требуют полного доверия и понимания — что происходит, как происходит и будут ли эти вопросы решаться открыто. Банальщину о том, что от разговора зависит твоя судьба — оставим летописцам. Ты парень умный, сам всё видишь. Поэтому — один вопрос. Ты готов к разговору?
— А если нет? Если мне нужно...
— Ванна, кофе и шампанское — не ко мне. — Он произнёс следующее слово с нажимом, обкатал во рту и завершил: — Юродствовать будем потом. Когда договоримся.
Слово прозвучало не как обещание, а как условие.
— Что ж. Лучше сразу, чем никогда.
Очевидно, мой ответ был прогнозируем — генерал едва заметно, одними глазами, улыбнулся.
— Прошу прощения, Антон Афанасьевич. А нас пишут?
— Нет. Я распорядился.
И снова — глаза. Я определённо набирал баллы. Пусть не за обязательную программу, но произвольная тоже может сыграть роль.
— Теперь слушай. Я изложу что мы знаем — ты дополнишь. Если не соврёшь и не будешь играть в игрушки — продолжим.
Он пристально посмотрел на меня. Я выдержал взгляд — это было нелегко, но поскольку ничего не было сказано прямо, сверхусилий не потребовало.
Тюрин кивнул. Взял планшет.
— Итак.
Начал читать — ровно, без интонаций, как читают документ, который знают наизусть.
В рамках инициации, при отражении попытки захвата Анастасии Топорковой, Алексей Топорков приобрёл следующие возможности. Канализируя ярость и ненависть с ярко выраженным собственническим чувством — психосоматически на короткое время увеличивать силу, скорость реакции, координацию и самообладание, включая нечувствительность к нейропатическим реакциям в повреждённых конечностях.
Я слушал и думал — вот как это выглядит снаружи. Казённые слова для того, что внутри не имеет слов.
Боевая ипостась канализирует ненависть к пытающимся вторгнуться в его — назовём это «Номос» — в виде косы, используемой как абстрактный дезинтегратор атомарных связей, разрушающий структуру материальных тел. Форма косы является акцентированной сущностью, помогающей концентрироваться и управлять разрушающим действием.
Вторая боевая ипостась — аура в виде тёмного пламени, окутывающего кисти рук субъекта. Искры, отрывающиеся от этой сущности, в контакт с материальными объектами не вступают и эффекта кроме визуального не оказывают. Однако кулаки, будучи окутанными пламенем, дезинтегрируют материальные объекты, разрушая атомарные связи — очевидно посредством локального повышения уровня энтропии, что в ряде случаев приводит к возгоранию объектов в зоне поражения.
Алексей Топорков является уникальным на текущий момент магом — прямое воздействие магии на субъекта не зафиксировано. Под вопросом остаётся его восприятие подавляющих свойств объектов «ноль», восприятие непрямого магического воздействия, а также результата магического воздействия на принадлежащие субъекту вещи.
Пауза. Тюрин перелистнул.
Субъект — белый мужчина, биологический возраст тридцать два года. Холост, бездетен. Несмотря на отличные оценки по результатам учёбы — неоднократные конфликты с однокурсниками и преподавателями, нонконформизм, склонность отстаивать непопулярные мнения. Принимает логические доводы оппонентов и признаёт поражение при доказанной несостоятельности своей позиции. В настоящее время состоит на действительной службе ФСБ. Ранее, в результате выполнения задания, получил травмы ног — несовместимые с психоэмоциональным состоянием — и был уволен с действительной службы.
Я вскинулся.
Я САМ ушёл. Это разные вещи — уволен и ушёл сам. Это принципиально разные —
Взгляд в упор остановил меня раньше, чем я открыл рот.
Короткий. Точный. Как команда.
Я выдохнул. Закрыл рот. Огонь в груди никуда не делся — но место и время для него были не здесь.
Генерал наблюдал за моими внутренними терзаниями молча. Потом кивнул — как будто поставил галочку в невидимом списке — и продолжил.
В настоящее время способности могут быть осознанно вызваны субъектом в следующих случаях: тренировка, демонстрация, боевые действия. Неосознанное спонтанное проявление возможно при яркой эмоциональной нестабильности, вторжении посторонних в «Номос» или демонстрации возможности такового вторжения. Посягательство на людей, которых субъект считает включёнными в «Номос», также расценивается им как вторжение — с соответствующими реакциями.
При этом в сознании субъект демонстрирует приверженность морально-этическим ценностям, составляющим образ мышления русского и советского офицера.
Определить с достоверностью параметры поведения субъекта в моделируемых условиях не представляется возможным. Однако с определённостью можно прогнозировать: в критических ситуациях субъект будет проявлять себя как высший хищник, модус операнди которого подчинён глубоким инстинктам, возведённым в абсолют, без каких-либо ограничений. В более прогнозируемых ситуациях образ действия не будет отличаться от типичного для усреднённого российского офицера.
Тюрин опустил планшет.
Я помолчал секунду.
— Отличная эпитафия может получиться. Вы не находите?
— Всё от тебя зависит. — Он чуть приподнял бровь. — Может быть и запись в ЖЗЛ — для наделённых допуском.
— Заманчиво. А что я за это буду должен?
— Можно считать подарком. Бонус малус — если хочешь.
Латынь в его устах прозвучала естественно — как у человека, который позволяет себе это редко и именно поэтому точно.
— Хорошо. Перейдём к делу. Вопросы задаёте исключительно вы?
— Задай и ты если хочешь. Только подумай — на какой я захочу ответить.
Я мог бы сделать вид что задумываюсь. Не стал.
— Как Татьяна?
Тюрин посмотрел на меня — с тем особым вниманием которое бывает когда ответ на вопрос важнее самого вопроса.
— Не Настя? Она за тебя беспокоилась. И сейчас беспокоится.
— Нет.
Короткая пауза.
— Хороший вопрос. Правильный. — Он кивнул. — Татьяна идёт на поправку. Ей пришлось очень нелегко. И это я хочу с тобой обсудить.
Что-то изменилось в моём лице — я почувствовал это по тому как Тюрин чуть прищурился. Читал. Александр не смолчал — или смолчал, но всё и так было понятно по общей обстановке. Шило в мешке не утаишь, тем более в армированном керамопластом.
— Невосполнимых потерь мы не понесли, — сказал он ровно.
— А снайпер? Которого поджёг последний маг?
— Средние ожоги. Паша молодец. — Антон Афанасьевич на удивление эмоционально вздохнул и поправил фуражку. — Вообще все молодцы.
Человек за генералом показался на секунду — и спрятался обратно.
— И снова правильный вопрос.
— Так вот. Потерь нет. В интернате было четыре инициата. Пацаны и отец с дочкой. Это было неожиданно — но отвечало на вопрос зачем там было столько врагов. Второй ответ на этот вопрос, как считают аналитики...
На этом слове он пристально посмотрел на меня — выжидая. Секунд пятнадцать. Потом чуть заметно улыбнулся и продолжил.
— ...попытка лишить нас мага-детектора и тех, кто придёт за инициатами.
— Погодите. А чего ж они не сбежали — когда стало понятно, что мы не по зубам, что огрызаемся, ломаем стенки ловушки?
— И снова правильный вопрос. Ответ будет дальше. Возможно. И может быть даже правильный.
Я слушал — и считал. Каждый вопрос он разворачивал обратно. Каждый ответ откладывал. Смотрел как я реагирую — сколько во мне себя, сколько Зверя, не включу ли хищника там, где нужен человек.
Проверка. Непрерывная, методичная.
— Хорошо. Что вы выявили на поле боя?
— Нет, Алексей. — Спокойно, непреклонно, потирая переносицу. — Сейчас твоя очередь. Рассказывай, что произошло. С кем. И как. Не спеши. И не юли.
Последние слова были сказаны с выражением глубокой усталости.
Я всё ещё не решил — наносное это или реальное.
Я рассказал. Как вёл бой. Как защитил Татьяну от ноля. Как понял, что иммунитет не поможет от вторичного воздействия результатов магии. Рассказал, как содрогнулся, увидев, что кумулятивное маг-ядро делает с человеком.
Не удержался от подробностей — с каким-то потаённым злорадством увидел, как у генерала заиграли желваки.
Не такой ты и железный, Феликс.
— Дальше! — Голос его звучал воплощённым императивом. Думаю — будь у меня сейчас мурашки, они бы выстроились, сформировав так желаемый генералом ответ.
— А дальше я захотел, чтобы эта тварь не умирала. Не умирала пока не проклянет каждый день, час и секунду которые посвятила магии. Чтобы хотел сдохнуть — истово, так как хотят жить.
— Ты его убил?
— Не убил. Выпил. Не я. То, что во мне.
— Зачем?
Ровный, спокойный тон вывел меня из равновесия.
— Зачем?! — Я слышал собственный рык и не пытался его остановить. — А сами-то как считаете со своими яйцелоголовыми? Кто отказался бы от такого подарка? Жизнь, возможности, аква вита. Да — чужая! Да — запретная. Но это жизнь. Это исцеление. Это жажда! Вы не поймёте.
— Ну и где оно? — Презрительно, точно. — Помогло? Где твои ноги?
Он выводил меня из себя — намеренно, методично. Но Зверь уже вернулся в нору. Здесь не пахло боем. Это было не его дело.
— А вы не поняли, да? — Я делал вид что всё ещё распалён, что купился на провокацию. — Там оно осталось. Всё отдал. Ничего не оставил.
— А если бы мог?
— Не мог. Всё или ничего.
— Но она же тебе никто?!
— Она своя. А свои — святы.
— Ты поборол Зверя? — Антон Афанасьевич встал с кресла. — Ты загнал его и пожертвовал всем ради чужой женщины?
— Какие же вы все... Это и был Зверь.
— То есть?! Ты хочешь сказать...
— Да я не хочу. Я говорю. — Слова шли сами — из того места откуда не врут. — Это не налёт цивилизации. Это Зверь. Ему насрать на ваши счёты. Она — в стае. Она — своя. Она — умирает. Но хочет — быть!
Я снова окунулся в те мгновения. Обжигающая боль умирающей женщины взорвалась в средоточии хищника. Зверь застонал — в беспомощности выискивая ту которой отдал себя. Не найдя никого рядом — обратился в слух. На краю, за тёмной завесой — учуял её.
Успокоился. Свернулся. Удовлетворённо рявкнул — утверждая победу над небытием.
Я очнулся.
Генерал смотрел на меня ошарашенным взглядом. Я не видел его никогда в таком состоянии.
— Зверь. Он ранен? — Спросил он — подбирая слова осторожно, как подбирают осколки.
— Как вы поняли?
— Я увидел его. — В голосе что-то сломалось. — Это невозможно. Комната — один большой браслет, здесь почти весь запас. Это изолятор!
Последние слова он выкрикнул.
Выпустив пар — подошёл к тумбе, нажал кнопки на пульте. Подо мной щёлкнуло в недрах кровати. Ленты ремней ускользнули в проёмы.
Он вернулся. Протянул руку.
— Прости.
Я молчал.
Он стоял — незыблемый как скала. Но ветер и дождь уже сделали своё дело.
?
Одежда была сложена аккуратно — стопкой, по-военному.
Военный полицейский поставил её на тумбу. В другой руке держал экзоскелет — бережно, как держат чужое. Не его вещь, не его дело что она значит. Казённое имущество, которое нельзя уронить.
Диагностические диоды горели зелёным.
Кто-то починил. Кто-то потратил время — молча, без объяснений, пока я валялся.
Полицейский поставил экзоскелет рядом. Смотрел в точку на стене где ничего не было.
— Вас встретят.
И вышел.
Я сидел и смотрел на стопку. На зелёные огни.
Почти пятнадцать минут потратил на одевание — руки и ноги после койки не слушались совершенно. Страшно становилось от того, сколько я провалялся. А когда вспомнил лицо Якова с явными следами старения — страх приобрёл форму и поскрёб когтистым пальцем вдоль спины.
Зеркала не было. Лицо ощупал руками — крупных шрамов не прибавилось, волосы отросли после явного бритья под ноль. Зверь рвал кисти рук — попытался найти следы. Только заросшие места от капельниц.
Всё страньше и страньше.
Экзоскелет встал на место с привычным щелчком. Диоды не изменились — зелёный, зелёный, зелёный.
Я подошёл к двери. Прикоснулся к металлической стене — не решаясь взяться за ручку. Металл и металл. Запах ни на что не намекал.
Опустил ручку. Потянул.
Тяжеловатая. Не просто обшита листом.
?
Глава 6. Где-то. Когда-то.
Сначала был туман.
Потом — голос.
— Очнулся наконец.
Я сфокусировал взгляд на говорящем. Яков. Сидит в офисном кресле слева, смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся.
Попытался подняться — и понял, что руки, ноги и тело охвачены ремнями. Достаточно расслабленными, чтобы не давить всё время. Но ремнями. Свобода оказалась договором, который кто-то уже подписал за тебя.
— Лежи-лежи. Ремни — для защиты.
— Меня? Или от меня?
— Всё вместе, Лёш.
В общем-то оказалось, что и не шутка. Голос нашего гуру материаловедения был уставший, хриплый — как будто он неделю похмелялся исключительно ледяным пивом.
— Ты потом попроси записи посмотреть. Или не проси, если не хочешь кошмары получить.
— Долго я... тут?..
— Давай я пока ничего не буду говорить. — Он помолчал. — Мы тут по очереди тебя караулим. Настя колыбельные пела. Кирилл похабные анекдоты рассказывал — говорил, у тебя лицо разглаживалось. Ну и так далее, кто во что горазд. Но — Антон Афанасьевич ангажировал первый серьёзный разговор с тобой. И я на его пути не встану.
Я промолчал.
Случившееся в бою уже разобрали посекундно — это понятно. Сейчас будет предложение, от которого не отказаться. Магию такого рода не могут не захотеть люди, которых мне меньше всего хотелось бы видеть рядом. Утаить такое шило даже в армированном керамопластом мешке — невозможно.
— Да ты не жмись. В кровать втоптался, как будто под тобой перина, а не сталь. — Яков усмехнулся. — Мож, медаль дадут.
— За спасение на водах, угу.
Привычная меланхолия возвращалась куда быстрее сил. Правда, без злости — это было что-то новое.
— Брось, все всё понимают. Дураков у нас нет.
— Все переженились?
Язык сработал быстрее мозга. Яков засмеялся.
— Не, не все. Как раз хотели тебе приглашение вручить, когда очнёшься. Но Женька всё делами занята — копошится на работе как мышь в амбаре.
— Ты ей-то про мышь не говори, а то объяснит ху из ху.
Яшкино лицо потеплело — подумал о чём-то своём. Я не стал прерывать.
Присмотрелся к нему.
В волосах — откровенная седина. Под глазами тёмные круги. Лоб прорезали морщины, которых раньше не было — или были, но не так глубоко. Как будто он постарел лет на десять, пока мы не виделись.
Что тут произошло, пока я спал?
И сколько это заняло?
Я пошевелил руками и ногами в рамках дозволенного. Атрофии нет. Слабость — понятно, после того, что я творил в том полубреду. Или это была явь?
Генерал вошёл без стука.
Просто открыл дверь и неслышными шагами прошёл к кровати. Яков подскочил из кресла, уступая место. Тюрин коротко кивнул — мол, здоровались. Для него это было нехарактерно.
Что-то произошло. Либо дела приняли неприятный оборот, либо принято решение, которое бьёт по большинству. В том, что меньшинство при необходимости легко двигается на доске как жертвенная пешка — я не сомневался. Но в остальном...
— Здравствуй, Алексей. — Сухости в голосе не было. Но это ни разу не показатель. — Лежи, не вставай.
Взял пульт с тумбы, щёлкнул кнопкой — кровать подняла меня в сидячее положение.
— Яков, ты пока не нужен. Спасибо.
Маг неуклюже попрощался — покраснел, виновато мне кивнул и вышел.
Мы остались вдвоём.
— Алексей. Перейду прямо к делу. — Тюрин говорил ровно, без спешки. — Сейчас мы поговорим. Как два взрослых человека. Есть вопросы, которые требуют полного доверия и понимания — что происходит, как происходит и будут ли эти вопросы решаться открыто. Банальщину о том, что от разговора зависит твоя судьба — оставим летописцам. Ты парень умный, сам всё видишь. Поэтому — один вопрос. Ты готов к разговору?
— А если нет? Если мне нужно...
— Ванна, кофе и шампанское — не ко мне. — Он произнёс следующее слово с нажимом, обкатал во рту и завершил: — Юродствовать будем потом. Когда договоримся.
Слово прозвучало не как обещание, а как условие.
— Что ж. Лучше сразу, чем никогда.
Очевидно, мой ответ был прогнозируем — генерал едва заметно, одними глазами, улыбнулся.
— Прошу прощения, Антон Афанасьевич. А нас пишут?
— Нет. Я распорядился.
И снова — глаза. Я определённо набирал баллы. Пусть не за обязательную программу, но произвольная тоже может сыграть роль.
— Теперь слушай. Я изложу что мы знаем — ты дополнишь. Если не соврёшь и не будешь играть в игрушки — продолжим.
Он пристально посмотрел на меня. Я выдержал взгляд — это было нелегко, но поскольку ничего не было сказано прямо, сверхусилий не потребовало.
Тюрин кивнул. Взял планшет.
— Итак.
Начал читать — ровно, без интонаций, как читают документ, который знают наизусть.
В рамках инициации, при отражении попытки захвата Анастасии Топорковой, Алексей Топорков приобрёл следующие возможности. Канализируя ярость и ненависть с ярко выраженным собственническим чувством — психосоматически на короткое время увеличивать силу, скорость реакции, координацию и самообладание, включая нечувствительность к нейропатическим реакциям в повреждённых конечностях.
Я слушал и думал — вот как это выглядит снаружи. Казённые слова для того, что внутри не имеет слов.
Боевая ипостась канализирует ненависть к пытающимся вторгнуться в его — назовём это «Номос» — в виде косы, используемой как абстрактный дезинтегратор атомарных связей, разрушающий структуру материальных тел. Форма косы является акцентированной сущностью, помогающей концентрироваться и управлять разрушающим действием.
Вторая боевая ипостась — аура в виде тёмного пламени, окутывающего кисти рук субъекта. Искры, отрывающиеся от этой сущности, в контакт с материальными объектами не вступают и эффекта кроме визуального не оказывают. Однако кулаки, будучи окутанными пламенем, дезинтегрируют материальные объекты, разрушая атомарные связи — очевидно посредством локального повышения уровня энтропии, что в ряде случаев приводит к возгоранию объектов в зоне поражения.
Алексей Топорков является уникальным на текущий момент магом — прямое воздействие магии на субъекта не зафиксировано. Под вопросом остаётся его восприятие подавляющих свойств объектов «ноль», восприятие непрямого магического воздействия, а также результата магического воздействия на принадлежащие субъекту вещи.
Пауза. Тюрин перелистнул.
Субъект — белый мужчина, биологический возраст тридцать два года. Холост, бездетен. Несмотря на отличные оценки по результатам учёбы — неоднократные конфликты с однокурсниками и преподавателями, нонконформизм, склонность отстаивать непопулярные мнения. Принимает логические доводы оппонентов и признаёт поражение при доказанной несостоятельности своей позиции. В настоящее время состоит на действительной службе ФСБ. Ранее, в результате выполнения задания, получил травмы ног — несовместимые с психоэмоциональным состоянием — и был уволен с действительной службы.
Я вскинулся.
Я САМ ушёл. Это разные вещи — уволен и ушёл сам. Это принципиально разные —
Взгляд в упор остановил меня раньше, чем я открыл рот.
Короткий. Точный. Как команда.
Я выдохнул. Закрыл рот. Огонь в груди никуда не делся — но место и время для него были не здесь.
Генерал наблюдал за моими внутренними терзаниями молча. Потом кивнул — как будто поставил галочку в невидимом списке — и продолжил.
В настоящее время способности могут быть осознанно вызваны субъектом в следующих случаях: тренировка, демонстрация, боевые действия. Неосознанное спонтанное проявление возможно при яркой эмоциональной нестабильности, вторжении посторонних в «Номос» или демонстрации возможности такового вторжения. Посягательство на людей, которых субъект считает включёнными в «Номос», также расценивается им как вторжение — с соответствующими реакциями.
При этом в сознании субъект демонстрирует приверженность морально-этическим ценностям, составляющим образ мышления русского и советского офицера.
Определить с достоверностью параметры поведения субъекта в моделируемых условиях не представляется возможным. Однако с определённостью можно прогнозировать: в критических ситуациях субъект будет проявлять себя как высший хищник, модус операнди которого подчинён глубоким инстинктам, возведённым в абсолют, без каких-либо ограничений. В более прогнозируемых ситуациях образ действия не будет отличаться от типичного для усреднённого российского офицера.
Тюрин опустил планшет.
Я помолчал секунду.
— Отличная эпитафия может получиться. Вы не находите?
— Всё от тебя зависит. — Он чуть приподнял бровь. — Может быть и запись в ЖЗЛ — для наделённых допуском.
— Заманчиво. А что я за это буду должен?
— Можно считать подарком. Бонус малус — если хочешь.
Латынь в его устах прозвучала естественно — как у человека, который позволяет себе это редко и именно поэтому точно.
— Хорошо. Перейдём к делу. Вопросы задаёте исключительно вы?
— Задай и ты если хочешь. Только подумай — на какой я захочу ответить.
Я мог бы сделать вид что задумываюсь. Не стал.
— Как Татьяна?
Тюрин посмотрел на меня — с тем особым вниманием которое бывает когда ответ на вопрос важнее самого вопроса.
— Не Настя? Она за тебя беспокоилась. И сейчас беспокоится.
— Нет.
Короткая пауза.
— Хороший вопрос. Правильный. — Он кивнул. — Татьяна идёт на поправку. Ей пришлось очень нелегко. И это я хочу с тобой обсудить.
Что-то изменилось в моём лице — я почувствовал это по тому как Тюрин чуть прищурился. Читал. Александр не смолчал — или смолчал, но всё и так было понятно по общей обстановке. Шило в мешке не утаишь, тем более в армированном керамопластом.
— Невосполнимых потерь мы не понесли, — сказал он ровно.
— А снайпер? Которого поджёг последний маг?
— Средние ожоги. Паша молодец. — Антон Афанасьевич на удивление эмоционально вздохнул и поправил фуражку. — Вообще все молодцы.
Человек за генералом показался на секунду — и спрятался обратно.
— И снова правильный вопрос.
— Так вот. Потерь нет. В интернате было четыре инициата. Пацаны и отец с дочкой. Это было неожиданно — но отвечало на вопрос зачем там было столько врагов. Второй ответ на этот вопрос, как считают аналитики...
На этом слове он пристально посмотрел на меня — выжидая. Секунд пятнадцать. Потом чуть заметно улыбнулся и продолжил.
— ...попытка лишить нас мага-детектора и тех, кто придёт за инициатами.
— Погодите. А чего ж они не сбежали — когда стало понятно, что мы не по зубам, что огрызаемся, ломаем стенки ловушки?
— И снова правильный вопрос. Ответ будет дальше. Возможно. И может быть даже правильный.
Я слушал — и считал. Каждый вопрос он разворачивал обратно. Каждый ответ откладывал. Смотрел как я реагирую — сколько во мне себя, сколько Зверя, не включу ли хищника там, где нужен человек.
Проверка. Непрерывная, методичная.
— Хорошо. Что вы выявили на поле боя?
— Нет, Алексей. — Спокойно, непреклонно, потирая переносицу. — Сейчас твоя очередь. Рассказывай, что произошло. С кем. И как. Не спеши. И не юли.
Последние слова были сказаны с выражением глубокой усталости.
Я всё ещё не решил — наносное это или реальное.
Я рассказал. Как вёл бой. Как защитил Татьяну от ноля. Как понял, что иммунитет не поможет от вторичного воздействия результатов магии. Рассказал, как содрогнулся, увидев, что кумулятивное маг-ядро делает с человеком.
Не удержался от подробностей — с каким-то потаённым злорадством увидел, как у генерала заиграли желваки.
Не такой ты и железный, Феликс.
— Дальше! — Голос его звучал воплощённым императивом. Думаю — будь у меня сейчас мурашки, они бы выстроились, сформировав так желаемый генералом ответ.
— А дальше я захотел, чтобы эта тварь не умирала. Не умирала пока не проклянет каждый день, час и секунду которые посвятила магии. Чтобы хотел сдохнуть — истово, так как хотят жить.
— Ты его убил?
— Не убил. Выпил. Не я. То, что во мне.
— Зачем?
Ровный, спокойный тон вывел меня из равновесия.
— Зачем?! — Я слышал собственный рык и не пытался его остановить. — А сами-то как считаете со своими яйцелоголовыми? Кто отказался бы от такого подарка? Жизнь, возможности, аква вита. Да — чужая! Да — запретная. Но это жизнь. Это исцеление. Это жажда! Вы не поймёте.
— Ну и где оно? — Презрительно, точно. — Помогло? Где твои ноги?
Он выводил меня из себя — намеренно, методично. Но Зверь уже вернулся в нору. Здесь не пахло боем. Это было не его дело.
— А вы не поняли, да? — Я делал вид что всё ещё распалён, что купился на провокацию. — Там оно осталось. Всё отдал. Ничего не оставил.
— А если бы мог?
— Не мог. Всё или ничего.
— Но она же тебе никто?!
— Она своя. А свои — святы.
— Ты поборол Зверя? — Антон Афанасьевич встал с кресла. — Ты загнал его и пожертвовал всем ради чужой женщины?
— Какие же вы все... Это и был Зверь.
— То есть?! Ты хочешь сказать...
— Да я не хочу. Я говорю. — Слова шли сами — из того места откуда не врут. — Это не налёт цивилизации. Это Зверь. Ему насрать на ваши счёты. Она — в стае. Она — своя. Она — умирает. Но хочет — быть!
Я снова окунулся в те мгновения. Обжигающая боль умирающей женщины взорвалась в средоточии хищника. Зверь застонал — в беспомощности выискивая ту которой отдал себя. Не найдя никого рядом — обратился в слух. На краю, за тёмной завесой — учуял её.
Успокоился. Свернулся. Удовлетворённо рявкнул — утверждая победу над небытием.
Я очнулся.
Генерал смотрел на меня ошарашенным взглядом. Я не видел его никогда в таком состоянии.
— Зверь. Он ранен? — Спросил он — подбирая слова осторожно, как подбирают осколки.
— Как вы поняли?
— Я увидел его. — В голосе что-то сломалось. — Это невозможно. Комната — один большой браслет, здесь почти весь запас. Это изолятор!
Последние слова он выкрикнул.
Выпустив пар — подошёл к тумбе, нажал кнопки на пульте. Подо мной щёлкнуло в недрах кровати. Ленты ремней ускользнули в проёмы.
Он вернулся. Протянул руку.
— Прости.
Я молчал.
Он стоял — незыблемый как скала. Но ветер и дождь уже сделали своё дело.
?
Глава 7. Июль 2017. Нижегородская область.
Одежда была сложена аккуратно — стопкой, по-военному.
Военный полицейский поставил её на тумбу. В другой руке держал экзоскелет — бережно, как держат чужое. Не его вещь, не его дело что она значит. Казённое имущество, которое нельзя уронить.
Диагностические диоды горели зелёным.
Кто-то починил. Кто-то потратил время — молча, без объяснений, пока я валялся.
Полицейский поставил экзоскелет рядом. Смотрел в точку на стене где ничего не было.
— Вас встретят.
И вышел.
Я сидел и смотрел на стопку. На зелёные огни.
Почти пятнадцать минут потратил на одевание — руки и ноги после койки не слушались совершенно. Страшно становилось от того, сколько я провалялся. А когда вспомнил лицо Якова с явными следами старения — страх приобрёл форму и поскрёб когтистым пальцем вдоль спины.
Зеркала не было. Лицо ощупал руками — крупных шрамов не прибавилось, волосы отросли после явного бритья под ноль. Зверь рвал кисти рук — попытался найти следы. Только заросшие места от капельниц.
Всё страньше и страньше.
Экзоскелет встал на место с привычным щелчком. Диоды не изменились — зелёный, зелёный, зелёный.
Я подошёл к двери. Прикоснулся к металлической стене — не решаясь взяться за ручку. Металл и металл. Запах ни на что не намекал.
Опустил ручку. Потянул.
Тяжеловатая. Не просто обшита листом.
