ХОДЯЩАЯ ПО МИРАМ
Книга первая. Легенда о лисах-демонах
Я резко проснулась от боли. Боль была как от удара или ударов, не эфемерная, а самая что ни на есть настоящая - резкая, жгучая, отдающаяся в каждой клетке моего тела, как будто меня долго и методично били. Я вскинулась, задыхаясь, дышать было больно, каждый вдох, каждый выдох усиливал эту непонятную боль. Я задерживала дыхание, пыталась дышать по-собачьи, поверхностно, но воздуха не хватало. Я сделала очередной глубокий вдох с судорожным всхлипом, и боль начала отступать, оставив лишь лёгкое покалывание во всем теле. Я посмотрела по сторонам, комната вокруг была знакомой: тени от уличного фонаря за окном ложились на потолок знакомыми узорами, часы тикали в кухне. Но казалось, что в самом воздухе повисло воспоминание - не сон, а отпечаток сна, как запах чужих духов на подушке.
Что это было? Такую боль не может присниться... Сердце колотилось о рёбра, отдаваясь в висках глухими ударами. Картинки всплывали обрывками, выстраиваясь в цепь: вот я на тренировке, мышцы гудят от нагрузки, пот стекает по спине. Дом. Тишина после занятий, такая желанная. Дети у бабушки. Блаженная усталость, когда тело ноет, но дух спокоен. Спортивный костюм - свободные спортивные брючки и рубашка, в которую я переоделась после тренировки. Потом дикая слабость, накатившая волной. Диван. Голова закружилась, и мне показалось что я падаю. Или не показалось и падение было? Падение из своего мира в… другой. Падение, как будто с силой толкнули в спину.
Я почувствовала боль в ладонях и коленях, открыла глаза: я сидела, упираясь руками не в мягкую ткань дивана, а во что-то жёсткое, прохладное, слегка шершавое. В пол, выложенный крупными, неровными камнями, между которыми ветер нанес песка и пыли. Свет был не от люстры в гостиной, а тусклый, желтоватый, пляшущий - от бумажного фонаря где-то под потолком, подвешенного на тонком шнуре. Воздух пах не порошком от чистых, только вчера выстиранных вещей, а сандаловым деревом мокрой, промёрзлой землёй - запахом глубокой осени в горах. Ко мне приближался человек
- Новенький?.
Голос прозвучал сухо - низкий, спокойный, без единой эмоции - как скрип двери в заброшенном доме. Я дёрнулась, отползая, и лишь тогда полностью увидела того, кто говорил, а еще… еще я увидела свои ноги - детские ножки в спортивных штанах, слишком коротких, будто сжавшихся вместе со мной. Я подняла руки - руки ребенка, лет пяти-шести, с тонкими пальцами и едва заметными царапинами на костяшках.
Мужчина подошел и встал рядом неподвижно так, что он казался каменным изваянием, хранящим тишину. На нём было простое тёмно-синее кимоно, подпоясанное чёрным, выцветшим от времени кушаком. Лицо - скуластое, с проседью у висков, густые брови почти срослись над переносицей. Глаза смотрели на меня с оценивающим, почти хищным любопытством. Как на товар. Бррр.
- Скажи своё имя», - потребовал мужчина. Говорил он на странном языке, похожем то ли на китайский, то ли на японский, которого я точно не знала. Но смысл слов возникал у меня в голове сам собой, как эхо, рождающееся в глубине сознания. И мой собственный язык повиновался, выдавливая ответ на этом же наречии.
- Ри. Меня зовут Ри. – почему Ри, я не знала, меня зовут Ирина, может мой мозг так сократил имя под местное наречие?
Голосок. Тонкий, детский, с лёгкой хрипотцой. Не мой. Но это точно сказала я. Паника, холодная и липкая, как болотная тина, поползла из желудка к горлу, сжимая его. «Попаданка». Дурацкое, книжное слово, от которого теперь сводило челюсти. Мои дети. Максим, Лиза. Они ждут меня. Они в моём мире. А я… где я?
- Откуда ты, Ри?
- Не знаю, - прошептала я, и это была чистая правда. - Я просто… упала сюда.
Он долго смотрел на меня, не моргая. Затем, не меняя выражения лица, кивнул.
- Пока оставайся, потом посмотрим. Будешь спать с другими мальчиками. Будешь работать. Будешь учиться. Если выживешь - станешь сильным, может сможешь выкупить свободу. Если нет… - Он не договорил, но в его молчании было больше смысла, чем в словах. Он встал, оказавшись на удивление высоким, его тень накрыла меня целиком. - Следуй за мной.
В моей голове пронеслись обрывки мыслей: «спать с другими мальчиками», я что? Мальчик? В этом наречии видимо нет как у нас в русском склонений по родам, поэтому он не заметил, что я говорила от лица женщины. Я боялась делать лишние движения, пока не разберусь со всем, и тихо шла следом, ощущая под босыми ногами холодный, неровный пол.
Он повёл меня по коридору. Деревянные полы скрипели под его сандалиями, а мои босые ноги ступали бесшумно, будто крадучись. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного временем до лоска. Я видела низкие двери с бумажными вставками, иероглифы на табличках, выжженные или вырезанные ножом. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахом старости, древесной смолы и чего-то ещё - железа, может быть, или сушёных трав. Это был не просто дом. Это была крепость. Школа. Храм боевых искусств, как узнала я позже.
Мы вошли в длинное, узкое помещение, похожее на казарму. Воздух здесь был гуще, пахнул мальчишеским потом, деревом и еще чем-то непонятным, не знакомым. Вдоль стен ровными рядами лежали тонкие матрасы-футоны, каждый аккуратно свёрнут. Некоторые был развернуты, на них уже сидели или лежали мальчики. Им всем было лет по восемь-десять. Они замолчали, когда вошли мы. Их взгляды - любопытные, настороженные, враждебные - впились в меня. Маленького, странно одетого пришельца.
- Это Ри. Он новенький, займитесь, - бросил мужчина и вышел, оставив меня одну в центре комнаты.
Я стояла, сжимая кулачки, чувствуя, как десятки глаз сканирует каждую мою деталь. Брюки и рубашку, которые были такими же маленькими, как и я, будто сжались вместе со мной - чужие здесь, как клеймо чужака. Но это было ничтожной проблемой по сравнению с ураганом внутри.
Это не сон. Не сон. Боль была настоящей. Звуки, запахи - слишком чёткими, слишком устойчивыми. Как там писали в фэнтези? Во снах мы не можем чувствовать боли, вкуса, запаха? Я чувствовала ВСЕ! Мне даже не надо щипать себя. Я здесь. В пятилетнем теле. В другой стране? В другом мире? Без документов, без знаний, есть ли путь назад? А дети… О, боже, дети!
Мысль о них пронзила меня острой, физической болью, от которой перехватило дыхание. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить их лица, их смех. Но образы плыли, будто затягиваемые туманом новой реальности. Лизины кудри, Максимовы веснушки - всё это уходило в дымку, вытесняемое здесь и сейчас.
Один из мальчиков, самый крупный, с квадратным подбородком и узкими глазами, приподнялся на локте.
- Эй, Риии. Ты чтоооо, плааачешь? - спросил он с издёвкой, растягивая слова.
Я резко открыла глаза. Слёз не было. Вместо них внутри закипала ярость. Бессильная, отчаянная ярость взрослой женщины, запертой в теле ребёнка, брошенной неведомо куда и разлучённой со всем, что ей дорого.
- Нет, - сказала я голосом, который выходил лишь тихим и хриплым. - Я не плачу. Где мы?
Мне показали на свободный матрас у дальней стены под узким окном, затянутым мутной бумагой.
- Ты будешь жить и спать здесь. Нас всех сюда продали. Это храм боевых искусств.
Я подошла к матрасу, ноги дрожали, из меня будто выдернули стержень. Я развернула футон и не легла, а будто упала на лежанку, отвернувшись к тёмной деревянной панели. Тело ныло, ум лихорадочно работал.
Храм боевых искусств. Значит, здесь будут учить драться. Выживать. Хорошо. Это была единственная нить, за которую можно было ухватиться. Если это не сон, то нужно выжить здесь. Стать сильной. Чтобы найти ответ. Чтобы когда-нибудь… Нет. Не думать об этом. Слишком больно. Потом. А пока. Пока думать только о следующем шаге. А обо всем другом я, как говорила Скарлетт О’Хара, подумаю завтра.
За спиной слышался шёпот, сдержанный смех. Я вжалась головой в тонкую подушку-валик, наполненную, кажется, гречневой шелухой - она хрустела при каждом движении.
Максим, Лиза… простите меня. Мама постарается вернуться, очень постарается, а сейчас… мама сейчас просто пытается не сойти с ума.
Лежать дальше было нельзя. Паника, как ледяная змея, обвивала горло, но нужно было дышать. Нужно было действовать. Я - Ирина, сорок четыре года, преподаватель с опытом. Я вижу детские коллективы насквозь. Здесь, в этой комнате, уже сложилась своя иерархия. Мой взгляд скользнул по мальчишкам. Один, коренастый, с высокомерно поднятым подбородком, раздавал указания, покрикивая на тех, кто послабее. Уверенный в себе «альфа». Но мое внимание зацепилось за другого. Он сидел чуть в стороне, недалеко от меня, не спал. Его глаза, тёмные и острые, зорко следили за всем происходящим. В них не было злобы «альфы» - там была настороженность дикого зверя, который выживает, не рассчитывая на доброту мира. «Волчонок», подумала я. Он был моей надеждой.
Я встала, чувствуя, как дрожат колени (от страха или от последствий падения?), и подошла к нему. Мальчишки притихли, наблюдая.
- Привет, как тебя зовут? - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - Меня зовут Ри. Не мог бы ты рассказать, как здесь всё устроено? Распорядок, правила?
Возможно я говорила слишком по-взрослому, но мальчишки не обратили на это внимание. «Волчонок» медленно поднял на меня глаза. Он оценил мой спортивный костюм, испуг, скрываемый за маской решимости.
- Кацутиё, - буркнул он в ответ, отрывисто, будто выплюнул слово.
- Можно я буду звать тебя Кацу? - спросила я, почти машинально применяя педагогический приём - сокращение имени для установления контакта. - Как… «победа»?
Он на секунду задумался, потом кивнул, один-единственный раз, резко. В его глазах мелькнуло что-то вроде слабого интереса, искорка в глубине чёрных зрачков. Возможно, он впервые слышал, чтобы его имя связывали с чем-то положительным.
Кацу заговорил отрывисто, без лишних слов, как докладывает разведданные. Подъём затемно, когда звёзды ещё висят на небе. Длинная, изматывающая пробежка по горным тропам, где камни впиваются в босые ступни. Ледяное озеро для «утреннего очищения» - вода, от которой немеет сердце. Жидкая каша на завтрак, похожая на клейстер. А потом - главное. Тренировки. Базовые стойки, удары, падения. Снова и снова, до седьмого пота, до мышечных судорог. Обед - чуть больше еды, но всё равно скудный. Короткий отдых, во время которого либо спишь как убитый, либо учишь иероглифы и счёт для следующих занятий. Потом уроки каллиграфия, чтение счет под строгим взглядом наставника. И снова тренировки до темноты. Ужин. Ещё час учёбы при свечах, от которых в воздухе стоит запах горящего сала. Вечерняя пробежка и омовение в тёплой воде - редкая роскошь. Отбой.
Это был график не для детей. Это был график для оттачивания оружия.
Кацу окинул меня оценивающим взглядом, его темные глаза скользнули по моему маленькому птилетнему телу, по непривычному костюму, по слишком открытому, не умеющему скрывать страх лицу.
— Почему тебя поселили к нам, а не к мелким? — спросил он, и в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. Только холодная констатация факта. — Ты же не выдержишь.
- А если… не справляешься, то что? - спросила я, уже догадываясь, какой получу ответ.
- У мелких — послабления. Первый год их только приучают к дисциплине, почти не бьют. А нас… - Кацу молча показал на тонкую, гибкую бамбуковую трость, висевшую у двери на кожаном ремешке. Потом на каменный двор, видимый через окно, где, видимо, провинившиеся стояли на коленях на гальке часами, под палящим солнцем или ледяным дождём. - Нас уже куют. Сломаешься в первую же неделю. Или умрёшь.
Прогремел гонг - низкий, вибрирующий звук, от которого содрогнулись стены. Час отдыха закончился. Кацу вскочил, его лицо снова стало непроницаемым, каменным. Будни начались.
День первый.
Пробежка. Моё пятилетнее тело, не привыкшее к таким дистанциям и рельефу, сдалось на середине. Я отстала, споткнулась о корень, упала лицом в холодную грязь. Наставник (того звали Сэнсэй Горэ) даже не крикнул. Он просто подошёл, его тень упала на меня, и двумя точными ударами трости по ногам напомнил, что отставать нельзя. Боль была жгучей, как удар раскалённой проволокой. Кацу, пробегая мимо, не глядя, прошипел сквозь зубы: «Вставай. Беги. Не оглядывайся.»
День второй.
Утреннее озеро. Вода, в которой, казалось, плавали льдины, даже в начале осени. Я застыла на берегу, тело сжалось в комок от ужаса. Кацу, уже вылезавший на берег, синий от холода, с губами, побелевшими от стужи, резко толкнул меня в спину. Я бултыхнулась с головой. Шок от холода выжег всё, кроме инстинкта выживания. Я выплыла, задыхаясь, с одним желанием - убить его. Но он лишь кивнул, как будто поставил галочку: «урок усвоен».
День третий.
Отработка стоек. Мои мышцы горели огнём, ноги дрожали, как в лихорадке. Сэнсэй Горэ ходил между нами, поправляя, тыча тростью в неправильно поставленную спину или слабо согнутое колено. Иногда проходился палкой по спине - не со всей силы, но достаточно, чтобы оставалась красная полоса. Моя взрослая психика пыталась анализировать движения, искать логику, но тело было слишком слабым, слишком юным, непослушным. Я упала в очередной раз, не удержав равновесия. Трость свистнула по воздуху, оставляя красную, горящую полосу на предплечье. Я сжала зубы, чтобы не закричать. По ночам я плакала беззвучно, в подушку, вспоминая тёплую ванну и мягкий диван. Вспоминая детский смех своих детей, который теперь казался сном внутри сна, миражом в пустыне.
Кацу стал моим теневым опекуном. Он не проявлял доброты. Это был суровый протекторат старшего над молодняком в стае, над мелким, который почему-то не сдавался. Он показывал жестами, как правильно группироваться при падении, чтобы не сломать шею. Делился лишним глотком воды из своей чашки, когда я была на грани обморока от жажды. А мне надо было выжить и не открыть того, что Я – ДЕВОЧКА, да, да, я не попала в тело мальчика, я оставалась девочкой. Я научилась мыться быстро и незаметно, в углу, за большим деревянным чаном, в нижнем белье, которое теперь было мне велико и болталось, как на вешалке. Страх разоблачения был постоянным, липким фоном, как шум в ушах.
День четвёртый, пятый, шестой.
Они слились в один непрерывный кошмар боли, усталости и голода. Я существовала на автопилоте: встать, бежать, терпеть, повторять, глотать пищу, учить иероглифы расплывающимся от усталости зрением, снова терпеть. Моя взрослая воля таяла, источалась вместе с силами, капля за каплей, как вода из потрескавшегося кувшина. Оставался лишь животный инстинкт: следующее движение, следующий вдох. И память о детях - как заветная икона, которую я прятала в самом дальнем уголке сознания, боясь, что и её отнимут.
День седьмой.
Контрольная отработка комплекса ударов. Последнее занятие перед возможным выходным (о котором Кацу умолчал, видимо, как о несбыточной мечте). Несмотря на позднюю осень, в зале было душно и спёрто. Скудное серое солнце, пробивавшееся сквозь высокие запылённые окна, не грело, а лишь подсвечивало клубящуюся в воздухе пыль. Она смешивалась с запахом пота, дерева и сырости от промокшей за неделю дождей одежды. Я делала всё, что могла, но мои удары были вялыми, стойки - шаткими.
Книга первая. Легенда о лисах-демонах
Глава 1. Первый сон.
Я резко проснулась от боли. Боль была как от удара или ударов, не эфемерная, а самая что ни на есть настоящая - резкая, жгучая, отдающаяся в каждой клетке моего тела, как будто меня долго и методично били. Я вскинулась, задыхаясь, дышать было больно, каждый вдох, каждый выдох усиливал эту непонятную боль. Я задерживала дыхание, пыталась дышать по-собачьи, поверхностно, но воздуха не хватало. Я сделала очередной глубокий вдох с судорожным всхлипом, и боль начала отступать, оставив лишь лёгкое покалывание во всем теле. Я посмотрела по сторонам, комната вокруг была знакомой: тени от уличного фонаря за окном ложились на потолок знакомыми узорами, часы тикали в кухне. Но казалось, что в самом воздухе повисло воспоминание - не сон, а отпечаток сна, как запах чужих духов на подушке.
Что это было? Такую боль не может присниться... Сердце колотилось о рёбра, отдаваясь в висках глухими ударами. Картинки всплывали обрывками, выстраиваясь в цепь: вот я на тренировке, мышцы гудят от нагрузки, пот стекает по спине. Дом. Тишина после занятий, такая желанная. Дети у бабушки. Блаженная усталость, когда тело ноет, но дух спокоен. Спортивный костюм - свободные спортивные брючки и рубашка, в которую я переоделась после тренировки. Потом дикая слабость, накатившая волной. Диван. Голова закружилась, и мне показалось что я падаю. Или не показалось и падение было? Падение из своего мира в… другой. Падение, как будто с силой толкнули в спину.
Я почувствовала боль в ладонях и коленях, открыла глаза: я сидела, упираясь руками не в мягкую ткань дивана, а во что-то жёсткое, прохладное, слегка шершавое. В пол, выложенный крупными, неровными камнями, между которыми ветер нанес песка и пыли. Свет был не от люстры в гостиной, а тусклый, желтоватый, пляшущий - от бумажного фонаря где-то под потолком, подвешенного на тонком шнуре. Воздух пах не порошком от чистых, только вчера выстиранных вещей, а сандаловым деревом мокрой, промёрзлой землёй - запахом глубокой осени в горах. Ко мне приближался человек
- Новенький?.
Голос прозвучал сухо - низкий, спокойный, без единой эмоции - как скрип двери в заброшенном доме. Я дёрнулась, отползая, и лишь тогда полностью увидела того, кто говорил, а еще… еще я увидела свои ноги - детские ножки в спортивных штанах, слишком коротких, будто сжавшихся вместе со мной. Я подняла руки - руки ребенка, лет пяти-шести, с тонкими пальцами и едва заметными царапинами на костяшках.
Мужчина подошел и встал рядом неподвижно так, что он казался каменным изваянием, хранящим тишину. На нём было простое тёмно-синее кимоно, подпоясанное чёрным, выцветшим от времени кушаком. Лицо - скуластое, с проседью у висков, густые брови почти срослись над переносицей. Глаза смотрели на меня с оценивающим, почти хищным любопытством. Как на товар. Бррр.
- Скажи своё имя», - потребовал мужчина. Говорил он на странном языке, похожем то ли на китайский, то ли на японский, которого я точно не знала. Но смысл слов возникал у меня в голове сам собой, как эхо, рождающееся в глубине сознания. И мой собственный язык повиновался, выдавливая ответ на этом же наречии.
- Ри. Меня зовут Ри. – почему Ри, я не знала, меня зовут Ирина, может мой мозг так сократил имя под местное наречие?
Голосок. Тонкий, детский, с лёгкой хрипотцой. Не мой. Но это точно сказала я. Паника, холодная и липкая, как болотная тина, поползла из желудка к горлу, сжимая его. «Попаданка». Дурацкое, книжное слово, от которого теперь сводило челюсти. Мои дети. Максим, Лиза. Они ждут меня. Они в моём мире. А я… где я?
- Откуда ты, Ри?
- Не знаю, - прошептала я, и это была чистая правда. - Я просто… упала сюда.
Он долго смотрел на меня, не моргая. Затем, не меняя выражения лица, кивнул.
- Пока оставайся, потом посмотрим. Будешь спать с другими мальчиками. Будешь работать. Будешь учиться. Если выживешь - станешь сильным, может сможешь выкупить свободу. Если нет… - Он не договорил, но в его молчании было больше смысла, чем в словах. Он встал, оказавшись на удивление высоким, его тень накрыла меня целиком. - Следуй за мной.
В моей голове пронеслись обрывки мыслей: «спать с другими мальчиками», я что? Мальчик? В этом наречии видимо нет как у нас в русском склонений по родам, поэтому он не заметил, что я говорила от лица женщины. Я боялась делать лишние движения, пока не разберусь со всем, и тихо шла следом, ощущая под босыми ногами холодный, неровный пол.
Он повёл меня по коридору. Деревянные полы скрипели под его сандалиями, а мои босые ноги ступали бесшумно, будто крадучись. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного временем до лоска. Я видела низкие двери с бумажными вставками, иероглифы на табличках, выжженные или вырезанные ножом. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахом старости, древесной смолы и чего-то ещё - железа, может быть, или сушёных трав. Это был не просто дом. Это была крепость. Школа. Храм боевых искусств, как узнала я позже.
Мы вошли в длинное, узкое помещение, похожее на казарму. Воздух здесь был гуще, пахнул мальчишеским потом, деревом и еще чем-то непонятным, не знакомым. Вдоль стен ровными рядами лежали тонкие матрасы-футоны, каждый аккуратно свёрнут. Некоторые был развернуты, на них уже сидели или лежали мальчики. Им всем было лет по восемь-десять. Они замолчали, когда вошли мы. Их взгляды - любопытные, настороженные, враждебные - впились в меня. Маленького, странно одетого пришельца.
- Это Ри. Он новенький, займитесь, - бросил мужчина и вышел, оставив меня одну в центре комнаты.
Я стояла, сжимая кулачки, чувствуя, как десятки глаз сканирует каждую мою деталь. Брюки и рубашку, которые были такими же маленькими, как и я, будто сжались вместе со мной - чужие здесь, как клеймо чужака. Но это было ничтожной проблемой по сравнению с ураганом внутри.
Это не сон. Не сон. Боль была настоящей. Звуки, запахи - слишком чёткими, слишком устойчивыми. Как там писали в фэнтези? Во снах мы не можем чувствовать боли, вкуса, запаха? Я чувствовала ВСЕ! Мне даже не надо щипать себя. Я здесь. В пятилетнем теле. В другой стране? В другом мире? Без документов, без знаний, есть ли путь назад? А дети… О, боже, дети!
Мысль о них пронзила меня острой, физической болью, от которой перехватило дыхание. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить их лица, их смех. Но образы плыли, будто затягиваемые туманом новой реальности. Лизины кудри, Максимовы веснушки - всё это уходило в дымку, вытесняемое здесь и сейчас.
Один из мальчиков, самый крупный, с квадратным подбородком и узкими глазами, приподнялся на локте.
- Эй, Риии. Ты чтоооо, плааачешь? - спросил он с издёвкой, растягивая слова.
Я резко открыла глаза. Слёз не было. Вместо них внутри закипала ярость. Бессильная, отчаянная ярость взрослой женщины, запертой в теле ребёнка, брошенной неведомо куда и разлучённой со всем, что ей дорого.
- Нет, - сказала я голосом, который выходил лишь тихим и хриплым. - Я не плачу. Где мы?
Мне показали на свободный матрас у дальней стены под узким окном, затянутым мутной бумагой.
- Ты будешь жить и спать здесь. Нас всех сюда продали. Это храм боевых искусств.
Я подошла к матрасу, ноги дрожали, из меня будто выдернули стержень. Я развернула футон и не легла, а будто упала на лежанку, отвернувшись к тёмной деревянной панели. Тело ныло, ум лихорадочно работал.
Храм боевых искусств. Значит, здесь будут учить драться. Выживать. Хорошо. Это была единственная нить, за которую можно было ухватиться. Если это не сон, то нужно выжить здесь. Стать сильной. Чтобы найти ответ. Чтобы когда-нибудь… Нет. Не думать об этом. Слишком больно. Потом. А пока. Пока думать только о следующем шаге. А обо всем другом я, как говорила Скарлетт О’Хара, подумаю завтра.
За спиной слышался шёпот, сдержанный смех. Я вжалась головой в тонкую подушку-валик, наполненную, кажется, гречневой шелухой - она хрустела при каждом движении.
Максим, Лиза… простите меня. Мама постарается вернуться, очень постарается, а сейчас… мама сейчас просто пытается не сойти с ума.
Лежать дальше было нельзя. Паника, как ледяная змея, обвивала горло, но нужно было дышать. Нужно было действовать. Я - Ирина, сорок четыре года, преподаватель с опытом. Я вижу детские коллективы насквозь. Здесь, в этой комнате, уже сложилась своя иерархия. Мой взгляд скользнул по мальчишкам. Один, коренастый, с высокомерно поднятым подбородком, раздавал указания, покрикивая на тех, кто послабее. Уверенный в себе «альфа». Но мое внимание зацепилось за другого. Он сидел чуть в стороне, недалеко от меня, не спал. Его глаза, тёмные и острые, зорко следили за всем происходящим. В них не было злобы «альфы» - там была настороженность дикого зверя, который выживает, не рассчитывая на доброту мира. «Волчонок», подумала я. Он был моей надеждой.
Я встала, чувствуя, как дрожат колени (от страха или от последствий падения?), и подошла к нему. Мальчишки притихли, наблюдая.
- Привет, как тебя зовут? - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - Меня зовут Ри. Не мог бы ты рассказать, как здесь всё устроено? Распорядок, правила?
Возможно я говорила слишком по-взрослому, но мальчишки не обратили на это внимание. «Волчонок» медленно поднял на меня глаза. Он оценил мой спортивный костюм, испуг, скрываемый за маской решимости.
- Кацутиё, - буркнул он в ответ, отрывисто, будто выплюнул слово.
- Можно я буду звать тебя Кацу? - спросила я, почти машинально применяя педагогический приём - сокращение имени для установления контакта. - Как… «победа»?
Он на секунду задумался, потом кивнул, один-единственный раз, резко. В его глазах мелькнуло что-то вроде слабого интереса, искорка в глубине чёрных зрачков. Возможно, он впервые слышал, чтобы его имя связывали с чем-то положительным.
Кацу заговорил отрывисто, без лишних слов, как докладывает разведданные. Подъём затемно, когда звёзды ещё висят на небе. Длинная, изматывающая пробежка по горным тропам, где камни впиваются в босые ступни. Ледяное озеро для «утреннего очищения» - вода, от которой немеет сердце. Жидкая каша на завтрак, похожая на клейстер. А потом - главное. Тренировки. Базовые стойки, удары, падения. Снова и снова, до седьмого пота, до мышечных судорог. Обед - чуть больше еды, но всё равно скудный. Короткий отдых, во время которого либо спишь как убитый, либо учишь иероглифы и счёт для следующих занятий. Потом уроки каллиграфия, чтение счет под строгим взглядом наставника. И снова тренировки до темноты. Ужин. Ещё час учёбы при свечах, от которых в воздухе стоит запах горящего сала. Вечерняя пробежка и омовение в тёплой воде - редкая роскошь. Отбой.
Это был график не для детей. Это был график для оттачивания оружия.
Кацу окинул меня оценивающим взглядом, его темные глаза скользнули по моему маленькому птилетнему телу, по непривычному костюму, по слишком открытому, не умеющему скрывать страх лицу.
— Почему тебя поселили к нам, а не к мелким? — спросил он, и в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. Только холодная констатация факта. — Ты же не выдержишь.
- А если… не справляешься, то что? - спросила я, уже догадываясь, какой получу ответ.
- У мелких — послабления. Первый год их только приучают к дисциплине, почти не бьют. А нас… - Кацу молча показал на тонкую, гибкую бамбуковую трость, висевшую у двери на кожаном ремешке. Потом на каменный двор, видимый через окно, где, видимо, провинившиеся стояли на коленях на гальке часами, под палящим солнцем или ледяным дождём. - Нас уже куют. Сломаешься в первую же неделю. Или умрёшь.
Прогремел гонг - низкий, вибрирующий звук, от которого содрогнулись стены. Час отдыха закончился. Кацу вскочил, его лицо снова стало непроницаемым, каменным. Будни начались.
День первый.
Пробежка. Моё пятилетнее тело, не привыкшее к таким дистанциям и рельефу, сдалось на середине. Я отстала, споткнулась о корень, упала лицом в холодную грязь. Наставник (того звали Сэнсэй Горэ) даже не крикнул. Он просто подошёл, его тень упала на меня, и двумя точными ударами трости по ногам напомнил, что отставать нельзя. Боль была жгучей, как удар раскалённой проволокой. Кацу, пробегая мимо, не глядя, прошипел сквозь зубы: «Вставай. Беги. Не оглядывайся.»
День второй.
Утреннее озеро. Вода, в которой, казалось, плавали льдины, даже в начале осени. Я застыла на берегу, тело сжалось в комок от ужаса. Кацу, уже вылезавший на берег, синий от холода, с губами, побелевшими от стужи, резко толкнул меня в спину. Я бултыхнулась с головой. Шок от холода выжег всё, кроме инстинкта выживания. Я выплыла, задыхаясь, с одним желанием - убить его. Но он лишь кивнул, как будто поставил галочку: «урок усвоен».
День третий.
Отработка стоек. Мои мышцы горели огнём, ноги дрожали, как в лихорадке. Сэнсэй Горэ ходил между нами, поправляя, тыча тростью в неправильно поставленную спину или слабо согнутое колено. Иногда проходился палкой по спине - не со всей силы, но достаточно, чтобы оставалась красная полоса. Моя взрослая психика пыталась анализировать движения, искать логику, но тело было слишком слабым, слишком юным, непослушным. Я упала в очередной раз, не удержав равновесия. Трость свистнула по воздуху, оставляя красную, горящую полосу на предплечье. Я сжала зубы, чтобы не закричать. По ночам я плакала беззвучно, в подушку, вспоминая тёплую ванну и мягкий диван. Вспоминая детский смех своих детей, который теперь казался сном внутри сна, миражом в пустыне.
Кацу стал моим теневым опекуном. Он не проявлял доброты. Это был суровый протекторат старшего над молодняком в стае, над мелким, который почему-то не сдавался. Он показывал жестами, как правильно группироваться при падении, чтобы не сломать шею. Делился лишним глотком воды из своей чашки, когда я была на грани обморока от жажды. А мне надо было выжить и не открыть того, что Я – ДЕВОЧКА, да, да, я не попала в тело мальчика, я оставалась девочкой. Я научилась мыться быстро и незаметно, в углу, за большим деревянным чаном, в нижнем белье, которое теперь было мне велико и болталось, как на вешалке. Страх разоблачения был постоянным, липким фоном, как шум в ушах.
День четвёртый, пятый, шестой.
Они слились в один непрерывный кошмар боли, усталости и голода. Я существовала на автопилоте: встать, бежать, терпеть, повторять, глотать пищу, учить иероглифы расплывающимся от усталости зрением, снова терпеть. Моя взрослая воля таяла, источалась вместе с силами, капля за каплей, как вода из потрескавшегося кувшина. Оставался лишь животный инстинкт: следующее движение, следующий вдох. И память о детях - как заветная икона, которую я прятала в самом дальнем уголке сознания, боясь, что и её отнимут.
День седьмой.
Контрольная отработка комплекса ударов. Последнее занятие перед возможным выходным (о котором Кацу умолчал, видимо, как о несбыточной мечте). Несмотря на позднюю осень, в зале было душно и спёрто. Скудное серое солнце, пробивавшееся сквозь высокие запылённые окна, не грело, а лишь подсвечивало клубящуюся в воздухе пыль. Она смешивалась с запахом пота, дерева и сырости от промокшей за неделю дождей одежды. Я делала всё, что могла, но мои удары были вялыми, стойки - шаткими.
