ПРОЛОГ
ОСЕНЬ. Пахнет мокрой кожей земли и тлением. Город глотает людей, а они, не замечая ничего, спешат его накормить — своими делами, шагами, дыханием.
Если бы кто-то замедлился — увидел бы. Испугался.
Но никто не замедлился.
Её крылья, отяжелевшие от дождя, сжались в последнем судорожном вздохе. Плёнка между прожилками истончилась, стала прозрачной, рассыпалась пеплом. На спине под мокрой тканью жгло, будто приложили два раскалённых клейма. Через секунду там остались лишь два пятна. Отметины. Симметричные, как отпечатки перьев.
Теперь она просто девчонка. Серая куртка, стоптанные кроссовки, шапка, надвинутая на самые брови. Пустота в голове звенела, как разбитый сосуд. Пазл из тысячи осколков. Картины не было. Не было ничего.
ГЛАВА 1. ПЕРВЫЙ ЗОВ
«Тьма приходит не ночью. Она приходит из глаз, что смотрят на тебя средь бела дня.»
— Мила, вставай! Немедленно! Мы опаздываем!
Звонкий голос вырвал её из тёплого кокона сна. Она уткнулась лицом в подушку.
— Нет, — выдохнула она, всем существом цепляясь за остатки уюта.
— Вставай, соня! Иначе святой отец к проповеди про лень добавит и про остальные грехи. — Эмма сияла во весь рот. Откуда в шесть утра столько энергии? Сияющие лица по утрам — вселенский заговор против тех, кто не знает секрета раннего подъёма, — подумала Мила.
Эмма стояла, уперев руки в боки. Её взгляд обещал неприятности, откажись Мила подняться. Делать нечего — нехотя спустила ноги с кровати.
У туалетного столика мельком глянула в зеркало. Два серых заспанных глаза уставились на неё в ответ. Наспех умылась, собрала тёмно-каштановые кудри в тугую косу — несколько прядок тут же выскочили, едва она вышла за порог. Мила слабо улыбнулась Эмме, приглашая следовать за собой.
— Наконец-то! — та возвела глаза к небу.
Улица встретила их пьянящим воздухом — смесью влажного асфальта, корицы и молотого кофе. Предрассветный туман клубился у ног, стирая границы между реальностью и сном. Казалось, дотронься до дома или прохожего — и они растворятся, как мираж.
— Как можно не любить утро? — будто невзначай сказала Эмма, косясь на подругу. — Это же единственное время, когда чувствуешь: ты живёшь! Дышишь!
— Проповедь началась раньше, чем я ожидала, — усмехнулась Мила.
Эмма картинно закатила глаза. Обе рассмеялись.
Внезапно чьи-то тёплые ладони закрыли Миле глаза. Она резко развернулась — и увидела Джоша, соседского парнишку. Теперь он больше походил на крепкого медведя, щурящегося от солнца.
— Привет, Мила! — Он заправил ей за ухо выбившуюся прядь.
Девушка вздрогнула — и от неожиданного прикосновения, и от того, как он изменился.
— Возмужал. Тебя и не узнать. Боюсь, в следующий твой приезд половина города будет от тебя шарахаться.
Джош самодовольно хмыкнул.
— Эй, я всё ещё здесь! — прошипела Эмма.
— Прости, мисс совершенство, не заметил. — Он шаркнул ногой, преувеличенно вежливо поклонился. — Здравствуй, Эмма.
— Ты невыносим! — Гордо вскинув подбородок, она направилась к церкви, видневшейся из-за угла.
Церковь была старой, почти рухлядью, но горожане любили её как дитя. Каждый год собирали деньги на реставрацию. Миле эта затея напоминала попытку удержать воду в пальцах, но она молчала. Ещё два года назад, когда она впервые оказалась в этом городке, стало ясно: здесь свои правила. Незримые, но железные.
Когда они подошли, во дворе уже толпился народ. На Милу, как всегда, смотрели с любопытством. Иногда ей казалось, что все ждут, когда же она сделает колесо через двор или внезапно отрастит крылья.
— Они никогда не перестанут на меня так смотреть, — нахмурилась она.
— Ты преувеличиваешь. Ты уже никому не интересна, — отмахнулась Эмма.
— Согласен с мисс Перфекционизм, — сказал Джош и, получив лёгкий толчок в бок, продолжил: — О тебе уже не говорят. Появился объект куда интереснее.
— И кто же? Хотя нет, не говорите. Не хочу быть на его месте.
— А ему это нравится. Обожает быть в центре внимания. — Эмма и Джош многозначительно переглянулись.
— Что ж, ему повезло, — с этими словами Мила вошла внутрь.
Пахло ладаном, воском и древностью. За что можно любить эту развалюху? — ещё раз подумала она, садясь на отшлифованную до бела скамью. Джош и Эмма устроились рядом.
— Папа задерживается, — Эмма сверлила взглядом дверь. Контроль — её вторая натура, и такие сбои её бесили.
На пороге показался мистер Колинз. Сняв шляпу, он пригладил седые вихры и быстрым шагом подошёл.
— Привет, пап. Мог бы и не опаздывать.
— Детка, отец Александр ещё даже не вышел. У него ещё минут десять на кофе и беседу с садовником. — Девид Колинз подмигнул дочери и улыбнулся Миле. — Мила, ты свежа, как майская роза. Выспалась?
Он едва сдерживал смех, глядя на синяки под её глазами.
— Спасибо. Сплю как младенец. Правда, после службы зайду в аптеку за берушами. Вы не знаете, что это за зверь так заливается каждую ночь?
Все знали о храпе Девида. Колкость ему понравилась — он обожал их словесные перепалки с Милой.
Отсмеявшись и вытерев слезу, он поднял кустистую бровь, глядя на Джоша.
— Мальчишка, дуй к родителям, пока отец не всыпал тебе по первое число.
Джош прискорбно вздохнул, взглянул на девушек. Те лишь пожали плечами. Правила есть правила. Даже если ты уже чувствуешь себя взрослым мужчиной, ты всё ещё сын. Он встал и поплелся к семейной скамье.
Церковь заполнялась. Мила разглядывала потолочные балки, цепляясь взглядом за трещины в крыше. Выбраться. Больше воздуха. Она ненавидела замкнутые пространства и толпу. Мистер Колинз как-то посоветовал ей искать в помещении «прорехи» — двери, окна, щели. Так подсознание будет знать: выход есть.
Её вернул густой баритон отца Александра. Если бы не достоверные источники, Мила никогда не поверила бы, что он священник. Высокий, под два метра, с тёмными волосами и проседью на висках. Брутальную внешность дополняла аккуратная чёрная борода. Его тёмно-синие глаза искрились теплом и озорством. Он походил на дровосека из сказки, но держал аудиторию в ежовых рукавицах. Лучше любого мэра.
Пока он говорил о демонах, жаждущих человеческих душ, Мила практиковала другую уловку. Смотрела прямо перед собой, рассеивая взгляд и притупляя слух. Погружалась в воображаемое путешествие по церкви, изучая каждую трещинку. Главное — не торопить время, иначе резкий возврат в реальность обеспечен.
И вдруг — будто укол. Кто-то смотрел. Пристально, пронизывающе. Она вздрогнула и очнулась.
— …да не введитесь во искушение, — заканчивал проповедь отец Александр.
Мила метательно оглянулась. Кто?
— Не вертись, — поправила её Эмма. — Всё, пошли.
Люди поднялись, задвигались к выходу.
— Вы идите, мне нужно пару слов с отцом Александром, — сказал мистер Колинз, пробираясь сквозь толпу.
— Пойдём, — Эмма дёрнула Милу за руку. — Эй, ты где? Кого ищешь?
— Никого. Пойдём.
Девушка решила молчать. Пока не узнает сама — не стоит посвящать Эмму и слушать её отговорки.
На улице солнце било в глаза. Зажмурившись, они пошли к калитке, кивая знакомым.
— А теперь приятное! Завтрак и шопинг, — Эмма сияла. Если бы Мила не знала её, то могла бы подумать, что ей предоставлен выбор. — В конце недели бал! Мы должны быть самыми красивыми!
Ещё одно правило Айсвуда. Ежегодный праздник в честь лета в стиле XIX века. В этом году добавились маски. Костюмированный бал минувших столетий.
Мила мысленно перебирала отговорки, как вдруг — снова. Тот самый взгляд. Она резко обернулась.
Под раскидистым дубом у старой библиотеки, больше похожей на дворец, стоял мужчина. Прислонился к кадиллаку последней модели. Идеальные черты, словно высеченные из мрамора. Могучий торс, скрещённые на груди руки. Древнегреческий бог, сошедший с постамента.
Его взгляд скользнул по ней — и вонзился в глаза. Прожигал насквозь. Вытягивал душу.
Мир поплыл. Колени подкосились. Мурашки пробежали волной по спине, хотя солнце палило немилосердно. Она бы упала, если бы не рука Эммы.
Та, наконец заметив состояние подруги, проследила за её взглядом.
— А вот и следующий объект для пересудов на всё лето, — произнесла Эмма без особой радости.
— Кто это? — Мила с трудом отвела глаза. Внутри всё дрожало.
— Ник Соммер. Местная легенда и самый завидный жених округи. Сказочно богат, циничен и жёсток. Я от него подальше.
Эмма потянула её к торговому центру. Мила не удержалась, оглянулась.
Ник уже беседовал с дочерью мэра, Джесси Толинг. Та всем видом демонстрировала свои далеко не скромные намерения. Он улыбался, казалось, заинтересованно слушая её щебет.
Мила почувствовала досаду — на свою мимолетную слабость, на эту внезапную, неконтролируемую реакцию. Взять себя в руки, — мысленно приказала она себе. Контроль над эмоциями — первое, что нужно освоить.
Она развернулась и попыталась вникнуть в болтовню Эммы, оставив за спиной тень под дубом и пронизывающий холод, который всё ещё сковывал её плечи.
ГЛАВА 2. УПАКОВАННАЯ ВОЛЯ
«Искушение приходит не в образе зла, но в обличье всего, чего ты так желал.»
Айсвуд с осторожностью принимал дары цивилизации. Торговый центр, выросший на окраине лет пятнадцать назад, был одним из них. Двухэтажный, стеклянный, он претендовал на звание сердца городка, но так и не стал им. Здесь можно было найти всё — от швейных игл до диковинного чая, — но прохладные коридоры и бутики оставались пустынны. Вековые пристрастия были сильнее: субботняя ярмарка, уличные лотки, индивидуальный пошив у мистера Кларка.
Мила с Эммой слонялись по магазинам уже третий час. Бесполезно.
— Это как ловить лунные блики в сито, — вздохнула Эмма, подтверждая невысказанную мысль подруги. Найти платье для бала здесь было невозможно.
— Может, всё же штурмовать Кларка? — робко предложила Мила.
— У него запись на год вперёд. Если бы мы не носились в прошлом августе по тому дурацкому следу… — Эмма осеклась, увидев, как лицо Милы стало каменным. — Прости. Я опять не подумала.
— Молчи, — просто сказала Мила. — Пожалуйста.
Телефонный звонок разрядил тягостную паузу.
— Это папа. Иди посмотри бельё, вдруг повезёт, — Эмма фальшиво улыбнулась и отвернулась с трубкой.
Мила листала вешалки, мысленно возвращаясь в тот прошлый август. Она появилась в Айсвуде два года назад — мокрая, грязная, пустая. Без памяти, без прошлого. Только имя: Мила Дейминг. Мистер Колинз подобрал её на ступенях пекарни. Они приняли её как дочь. А потом был тот злосчастный газетный листок с объявлением: «Ищется девушка с родимым пятном в форме крыльев». Они исколесили полстраны, пришли в редакцию — и там на них смотрели как на безумцев. Такого объявления, клялись они, никогда не печатали. Единственный экземпляр газеты с ним, в руках мистера Колинза оказался призраком, злой мистификацией. После этого Мила взяла с него слово — оставить попытки. Пусть всё идёт своим путём.
— Выбрала? — низкий, будто просквоженный дымом голос прозвучал у самого уха.
Мила вздрогнула и обернулась. Ник.
— Вам стоило бы обзавестись колокольчиком. Как для кошки, — выпалила она, отводя взгляд. Смотреть в те глаза было опасно.
— О, какая колючая. А я гадал, соответствуешь ли ты слухам, — он наслаждался её смущением. — Примерь-ка вот это. Будешь неотразима.
Он вертел в пальцах вешалку с крошечным комплектом белоснежного кружева.
Воздух вырвался из её лёгких. Наглость была столь оглушительной, что на мгновение отняла слова.
— Как ты смеешь?! — Голос сорвался на шёпот, а потом взметнулся. Она впилась в него взглядом, наконец-то, — и утонула.
Его глаза были цветом эбенового дерева. Чёрные, матовые, с едва уловимыми янтарными прожилками. Взгляд хищника, застывшего перед прыжком. Холодный, всепоглощающий, гипнотический. В тот миг она поняла: если он прикажет, она сделает что угодно. Без раздумий.
На его губах играла кривая усмешка. Он добился своего — выманил её из укрытия, заставил встретиться взглядом. Видимо, счёл этого пока достаточным.
— Прошу прощения. Дела. И как здорово, что мы уже на «ты», — он сунул ей в оцепеневшую руку вешалку и растворился между стеллажами.
— Смело, — сказала Эмма, возникшая как из-под земли. Она оценивающе посмотрела на кружево в руке Милы. — Хоть что-то да нашла.
— Это не я, — Мила швырнула вещь обратно на стойку.
— О… — Эмма проводила взглядом удаляющуюся спину Ника. — Что я пропустила?
— Ничего. Этот надутый индюк вздумал давать мне советы.
— Успокойся. От тебя будто молниями бьёт.
Эмма выглядела встревоженной. Она никогда не видела Милу такой — оплавленной изнутри скрытой яростью.
— Ладно, хорошие новости. Папа выбил у Кларка время на нас. Не знаю, чем шантажировал, но нам повезло.
— Эмма… я не пойду на бал. Не могу.
Она ждала бури. Но Эмма лишь кивнула, неожиданно тихо:
— Я очень хочу, чтобы ты пошла. Чтобы почувствовала себя здесь своей. Но я пойму, если не готова.
— Встретимся дома, — Мила чмокнула её в щеку и почти выбежала на улицу.
Ноги сами понесли её в парк. В это время он был пуст. «Парком» его называли лишь по привычке — на деле это был дикий лесной уголок, на который городские садовники во главе с отцом Александром давно махнули рукой. Природа взяла своё, оставив лишь хаотично расставленные скамейки. Именно здесь, под сенью клёнов, её и нашли два года назад, на пороге разрушенного здания, которое кто-то хотел сделать пекарней.
Сейчас её душило не прошлое. Её душил чёрный, матовый взгляд. Ощущение абсолютной власти, исходившее от этого человека. И странное, предательское понимание, что он тоже дрогнул. В тот миг, когда их взгляды столкнулись вплотную. Может, это была лишь вспышка её гнева, отражённая в нём. А может — что-то иное.
— Знал, что найду тебя тут. Ты всегда в лес, — Джош опустился на скамью рядом.
— Не бегство. Просто устала от людей, — она слабо улыбнулась. С ним было безопасно. — Раскрой секрет: как так раздался вширь за год? Открытое море?
— Море, солнце и каторжная работа, — он рассмеялся. — Слышал, ты саботируешь бал?
— Да. Учёба. Ты идёшь с Эммой?
— Отказать Эмме? Это всё равно что приказать солнцу не вставать. У неё, кажется, есть план, как составить план на случай отклонения от плана, — он скорчил настолько страдальческую гримасу, что Мила расхохоталась.
— Пошли. А то она отряды с собаками уже, наверное, выслала.
Дома Эмма мыла посуду.
— Как прогулка?
— Хорошо. Встретила Джоша, он меня развеселил. А твоя примерка?
— Идеально. Платье будет тёмно-зелёное, как я и хотела. Ты… не передумала?
— Эмма, — взмолилась Мила.
— Ладно, ладно! Пойдём, лучше покажешь, что нас ждёт в следующем семестре. Ты же на журналистике всё заранее знаешь.
Поднявшись в комнату, они замолчали.
На кровати Милы лежала огромная коробка, обтянутая чёрной бумагой. На крышке — каллиграфическая надпись: «Миле Дейминг».
Сердце упало в пятки. Руки похолодели.
— Что это? — прошептала Эмма.
Мила молча сорвала ленту и откинула крышку.
Там, на слоях шёлковой ткани, лежало платье. Бальное. Цвета горького шоколада и тёмного янтаря. Не платье — заявление. На груди, приколотая чёрной розой, лежала записка.
Почерк был твёрдым, без единой дрожи:
«Теперь у нас есть что-то одного цвета. До встречи. Ник.»
Под платьем, в шёлковом мешочке, мерцало белоснежное кружево. То самое.
— О боже, — выдохнула Эмма. — Похоже, кому-то на бал идти всё-таки придётся.
Мила не ответила. Она смотрела на платье и чувствовала, как по спине бегут те самые, леденящие мурашки. Он не спрашивал. Он назначал. Игра уже шла, и правила диктовал он.
